Февраль-март

А в бывших банях привычная утренняя суета. Только вместо парней, снующих в душных лабиринтах в поисках партнеров для совместных «водных процедур», теперь бегают озадаченные сотрудники. Отрадно видеть, что заведенная машина не заглохла только потому, что «машинист» устал подбрасывать топливо. Иду к своему кабинету, скупо приветствуя каждого встреченного на пути. Благоговейно отвечают и мгновенно прячутся по отделам, изображая крайнюю занятость — патрон вернулся из отпуска и сейчас, по инерции, продолжит «трахать» всех, без разбора. В приемной на миг замираю под презрительным взглядом Синтии — не остыла еще, бедняжка. Ничего, не из таких передряг выбиралась. Так что премиальные, полученные от сделок с «Браун» и «Айконикс», мгновенно восстановят все израсходованные ею нервные клетки. — Шмидта ко мне, — бросаю как можно резче и быстро скрываюсь за тяжелым стеклом двери. Там медленно стекаю на диван — блядски тяжело изображать грозного босса, когда еле переставляешь ноги, а в глазах разноцветно мельтешит от усталости и боли. — Брайан! С возвращением! Как там… ну ты… как вообще… — Тэодор все тот же неуверенный в себе бухгалтер. Правда, с миллионным доходом и пятью трахами в неделю против привычных двух. В год. Сижу, откинув голову на спинку дивана и прикрыв тяжелые веки — как же хуево. И эта дурацкая веселость Шмидта дико раздражает. — Там — жарко. Парни ходят в белом и всеми способами стараются заполучить твои яйца, — выдаю, не открывая глаз. — Так это же хорошо! Как представлю себе какого-нибудь тореро… в расшитом бисером болеро. В узких светлых штанах, размахивающего алой мулетой… ах. — Ты слишком много общаешься с Ханикаттом. А сейчас заткнись и слушай. — Сажусь прямо, превозмогая боль, разлившуюся в паху. Тэодор моментально скукоживается и начинает выглядеть так, будто снова работает на Вортшафтера. — Да-да, я слушаю. — Опускается рядом, покорно сложив руки на коленях. Сидеть становится невыносимо, и я медленно поднимаюсь. Но в глазах темнеет, потому быстро возвращаюсь обратно, чувствуя, как лицо покрывается холодной влагой. — Что с тобой? — Голос противно-сочувствующий. — Перепил? Последствия ночного веселья? — Гаденько улыбается. — Или это что-то другое? Е, например… — Нет, Тэодор. Никакого бухла, никакого траха. Никаких наркотиков. Просто… вступал в права наследования… — Наследования? В смысле? Разве отец тебе что-то оставил? Или это кто… — Оставил, конечно, оставил. Решаю больше не выебываться и выдаю все как есть: — У меня рак, Тэодор. — То есть как… рак?.. — Вот-вот. Как рак. Жрет меня. Вернее, хотел сожрать. — И что теперь? — Огромные глаза стали еще больше. — Теперь? Нормально. Будет. Если выживу, конечно. Завтра, возможно, первый день химиотерапии… — А Майки… — Никакого Майки. Ты понял? — С него станется — тут же все выложит Новотны. — Послушай меня, Тэодор. Ты слушаешь? — С-с-слушаю. — Быстро-быстро кивает головой, изображая наивысший градус заинтересованности. — Так вот. Отныне все на тебе. Версия прежняя: я в отъезде. Возможно, снова Испания. Связь будем держать одностороннюю — если что, я сам позвоню. И главное, никому ни слова. Понял? — Да, понял. Но я не справлюсь… У меня нет твоего… — Члена? — Тэодор смущенно улыбается. — Хуйня! Я в тебя верю. Иди работай. С трудом поднимаюсь и, сохраняя зыбкое равновесие, направляюсь из кабинета. Шмидт семенит рядом, готовый помочь в любую секунду. Но когда оказываемся в приемной, мгновенно входит в роль и слишком театрально прощается: — Удачной охоты, Брай! Почти у выхода меня настигает его начальственный тон: — А вы работайте. Работайте!

***

На улице серо и сыро. Дрожа всем телом, быстро сажусь в корвет, с единственным желанием — поскорее добраться до лофта и там провалиться в летаргический сон. А когда очнусь, пусть все будет как прежде. Может, повезет, и я усну навечно?