Стань моим видением

      Гелевая ручка снова прочертила темнотой новую линию знакомства.       Гарри Поттер — незнакомец. Мужчина в траурной мантии, у которого нелепые изношенные очки и число заключённого на шее. Слепой подросток с зонтиком тростью и чуждым, мрачным выражением лица. Мальчик из чулана со сломленной фигурой печали, утративший такую важную вещь как надежда. Все они — стороны человека, что нежно улыбался трагедией, заботливо гладил по волосам, слепо водил пальцами по книгам, сидя в гостиной, пёк совсем недавно пироги на кухне и заполнял документы в беседке на улице, куда Люциус последние месяцы ходил почти каждый день.       Ни один из них не вернулся в беседку.       Гарри, которому тридцать два, заполняет документы в библиотеке. Иногда после завтрака бормочет, что ему надо закончить с документами Блэков, а потом он оглядывается, видя перед собой толпу из людей, половина из которых мертвы. А Сириус Блэк жив. И он тот, кто является лордом. Гарри, которому пятнадцать, ограничил себя своей комнатой, музыкальной комнатой и столовой, больше нигде не появляясь и не желая общаться лишний раз. Гарри, которому десять, не хотелось выходить из спальни Ремуса и Сириуса. Он пугался и плакал, прятался и убегал, стоило в поле зрения появиться кому-то из взрослых кроме его старших версий, Ремуса и Сириуса. Иногда он выходил на зов Драко, немного робко протягивая тому костлявые руки, позволяя оставаться намного дольше, чем остальным.       И Люциус боится. Впервые этот страх вызвала не опасность, угрожающая его семье, а человек, который… является её частью. Гарри-незнакомец пугал его уставшим взглядом бутылочного мутного стекла, выжженной в пожарищах салатовой степью и сияющей смертью Авады глазами, наполненными слезами. Трагедия жизни Гарри Поттера вдруг стала ближе, более настоящей, более осязаемой, будто печали в улыбке было недостаточно, будто слов о прошлом было недостаточно, будто поведения неподходящего юному телу было недостаточно. И всё это стало ближе.       Всё то, что на словах, слетавших с нежных губ, казалось таким далёким, сейчас обернулось тремя отражениями войны.       Война за существование. Война за любовь. И война за будущее.       И две из них погасли поражениями.       Люциус действительно ощущает, что страх скручивается тугими петлями в его рёбрах, ломая каждую трескучую кость. Гарри, которого он знал последние два года, стал тем, кто смотрит на него так, будто не узнаёт, усмехается на его слова, избегает прикосновений и кажется совсем другим по-сравнению с тем, кем был раньше. У него больше нет той нежности в чертах, в движениях, в мимике, он больше… не пытается коснуться его руки, не шутит, не обводит шрам на указательном пальце, не готовит на кухне, передразнивая домовиков, не читает в гостиной. Не-не-не… И ещё огромное количество «не», которые были ещё недавно, всего лишь несколько дней назад, на выходных, существовали как «да».       Зима вдруг стала так холодна, даже когда полы нагреты под ногами. Он плотно сжал губы, выбираясь из кабинета, в котором привычно укрылся, приготовившись к выходкам Сириуса. Тишина давила на плечи, и даже Драко не пошёл, как обычно, играть в снежки на улице, спрятавшись в своей комнате. Люциус неуверенно двинулся к нему, решая, что Гарри вряд ли хочет его видеть, учитывая, как сильно тот вздрагивает при виде него. (Он не мог признаться даже самому себе, что боится этого. Что Гарри который больше никому не улыбается в этом доме, кажется ему слишком далёким.)       Люциус мягко стучит по двери, слушая, как Драко быстро топает к ней, воодушевлённо раскрывая её нараспашку, однако почти сразу его сияющий взгляд немного тускнеет, а улыбка опускается. Это обожгло. Люциус почувствовал себя ещё более неуверенно, смотря как Драко явно думал, что он — это кто-то другой и, возможно, этот кто-то — Гарри Поттер.       — О-отец? Что-то случилось? — немного запнулся тот прямо перед ним, схватившись за косяк двери, заглядывая в его глаза, будто пытаясь найти причину визита. Это странно, будто они не живут в одном доме. Только… Люциус не мог вспомнить, как давно он был в комнате Драко.       — Нет, всё в порядке, — он осторожно коснулся его плеча, пытаясь подражать ласке, которую обычно показывает Гарри. — Я пришёл проведать тебя.       Драко совсем не смог удержать равнодушие на лице, подняв брови в немом удивлении и открыв рот в попытке что-то сказать. Однако спустя несколько секунд ошеломлённого молчания, он почти подпрыгнул и снова улыбнулся, сияя чистой радостью, хватая Люциуса за руку и бесцеремонно втаскивая в комнату. Раньше, до того, как восприятие от снов стало меняться, Люциус бы разозлился на такое поведение, но сейчас это было всего лишь поведением обычного ребёнка.       — Я думал, случилось что-то ещё! Или я где-то накосячил… или с Гарри что-то случилось… Т-ты обычно не заходишь ко мне просто так… — к концу речи Драко снизил голос до беззвучного шёпота, но Люциус всё-равно расслышал и это было хуже Секо по коже. Кажется, он так ничему и не научился, пока Гарри старался склеить его отношения с сыном.       Люциус осторожно снова касается плеча Драко, привлекая его внимание и, на секунду прикрыв ресницы, глупо раскидывает руки, предлагая объятия. Если быть честным, это неловко и странно: его отец так никогда не делал, и он как-то так получилось, что тоже, даже если старался показать, что дорожит Драко. Тот, впрочем, сейчас снова застыл, однако в ту же секунду, как руки попытались опуститься, врезался в его живот, обхватив крепко руками, стискивая как плюшевую игрушку.       Люциус терпеливо подавил в себе глухой звук, поняв, что хватка у его дорогого наследника крайне агрессивная. Драко под его ладонями не дрожал, но казалось, что ему грустно и он цепляется за его рубашку так, будто пытается совладать со своими эмоциями, и это почти сразу же становится ясным.       — Я… м-м-м… думал, что мама пришла… или Сириус… или Гарри, — он неуверенно помялся, отрываясь от рубашки с задумчивым выражением лица. — Я хотел ему показать рисунки, он знает, что я рисую, и теперь может это увидеть, но… кажется сейчас с ним что-то не так. Со всеми ними. Эм… я это к тому: ты хочешь посмотреть?       — Да, давай посмотрим. Думаю, Гарри пока что не выйдет к нам, — он усмехается, присев на край кровати, видя, как Драко перебирает ящики под столом, выискивая тонкую папку с детскими рисунками. Вместе с ними, кажется, лежали листы исписанные подсказками по изучению шрифта Брайля.       — Вот, я подумал, что у нас на самом деле нет ни одной колдографии Гарри, поэтому пока только рисунок, — Драко достал из папки первый рисунок, показывая его Люциусу, закинувшему ногу на ногу и наблюдающему за тем, как маленькие ладони очерчивают не самые ровные линии. Его лицо смягчается. Возможно рисунок не идеал анатомического построения и штриховка оставляет желать лучшего, это всё ещё красивый рисунок от его сына. Как давно он рисует? Люциус не был уверен, что помнит. Он не думает, что Драко когда-нибудь ему говорил об этом.       Возможно рисунок совсем обычный, детский, Драко ведь всего тринадцать, но Люциусу понравилось. Он осторожно берёт его в руки, видя, что Драко легко соглашается отдать, напряжённо глядя ему в глаза. Гарри бы нежно рассмеялся, поддразнив их тем, насколько неловко выглядит взаимодействие, но его здесь нет. Ни одного из них. И даже если бы был, то не тот.       — Он красивый, — осторожно говорит Люциус, неловко дёрнув уголком губ. — И я думаю, ты прав: у нас действительно нет ни одной совместной колдографии, стоит её сделать, когда ситуация… станет более благоприятной.       Драко хихикает, прикрывая рот рукой, всё ещё настороженно поглядывая в его глаза, будто ожидая совсем другой реакции. Люциус незаметно сжимает ткань брюк, ощущая слабость в пальцах и позвоночнике. С каких пор, смотря на него, его сын ожидает опасность? С каких пор Люциус не мог подобрать слов, чтобы поговорить с ним? Возможно ли, что с самого начала?       — Я тоже скучаю по Гарри, знаю что он здесь, но он кажется сбитым с толку, когда видит… нас всех, — задумчиво говорит Драко, убирая рисунок на кровать и вытаскивая новый. Боже, Люциус чувствует, как стареет всего за секунду, потому что… с каких пор его тринадцатилетний сын так проницателен? — Но все они его части, поэтому, может, и так сделать колдографию?       — Можно, — он делает паузу, осторожно погладив Драко по плечу. — Но… Я думаю, стоит его спросить.       Он не осмелился сказать, что возможно, Гарри даже не захочет подумать, прежде чем отказать. Последние дни он, казалось, вообще не хотел ни с кем пересекаться, а когда всё же удавалось его поймать и он не мог уйти, вёл себя отстранённо и холодно, смотрел острым взглядом или утомлённо прислонялся к стене. Ни один из них не выходил за пределы избранных комнат.       Драко в ответ задумчиво кивнул и оставил эту тему, переключив внимание на демонстрацию остальных своих рисунков. Яркие линии, ломанные и неровные, раскрашенные цветными карандашами и зачастую подписанные пером, но где-то было видно, что Драко использовал и шрифт Брайля. Это всё чаще стало встречаться, стоило приблизиться к последним рисункам, которые уже даже немного ровнее.       Под пальцами знакомые и непонятные выпуклые точки, Люциус водит по ним, даже отдалённо не улавливая смысла, который вложил в них Драко, сейчас смотрящий на него таким блестящим взглядом. Это казалось чужим, не тем к чему он привык. Обычно ему не приходилось читать подобным способом, он даже не задумывался о том, чтобы начать учиться этому, потому что Гарри ни разу ни словом, ни жестом не намекал об этом, никогда не просил или требовал этого от него. А теперь Драко легко управляется с шрифтом Брайля, подписывая рисунки специально для Гарри. А ты, Люциус, даже не пытался.       За окном зима шепчет и воет, давно такого снегопада не обрушивалось на Британию. История на этот раз в кровавых брызгах и стеклянных осколках, разрисована кривыми и дрожащими линиями больного человека. На что даже осень задумчиво качает головой, срывая с елей по иголке. Это даже не было похоже на привычные сны о ярких солнечных августовских листьях и выжженной степи бутылочного стекла, это больше походило на цвет чернильных клякс в прощальном письме.       Даром, что не отправленное.       Люциус хмыкает. Слушает, как Драко вещает о своём недавно нарисованном рисунке, изображающем Гарри уже в виде ребёнка, что, кажется, держится со всеми на рисунке за руки. Его восторг заразителен, даже отвлекает от мимолётных, но настойчиво повторяющихся мыслей, не несущих ничего, кроме сжимающего беспокойства, однако в итоге, всё возвращалось к одному.       Эти дни, пока всё не вернётся на круги своя, будут испытанием на прочность. И в глубине души Люциус боится, что он не справится.              Здесь ужасно жарко, кожу обжигает, и это отбирает дыхание. В Малфой-мэноре никогда не было так жарко, по полу ходили сквозняки, и долго оставаться с потухшим камином было небезопасно, иногда, даже когда домовики сбивались с ног, а вокруг него были разложены одеяла и тёплая одежда, Гарри всё-равно мёрз в своей гостевой комнате. Это оставалось неизменным очень долго, прежде чем полы начинали теплеть, однако он никогда не чувствовал, что спустился в ад, всего лишь сидя в столовой.       Его зрение помутилось. Все люди вокруг двигались, что-то говорили, перебиваясь помехами как от радио, как от завываний Дементоров, но Гарри не слышал их. Воспоминания вспыхивали, как блики на снежинках, Гарри двадцать четыре, и ожоги от мороза покрывают кожу синюшными пятнами и волдырями. Они медленно заживали, даже не превращались в мёртвые клетки, как обязательно случилось бы, не будь он волшебником, но всё ещё мучительно болели, оставляя его в агонии. Камера наполовину затоплена, пол полностью заледенел, а стены покрыты узором изморози. Гарри был уверен, что на поверхности лето, но здесь для него припасена лишь бесконечная зима.       Он обводит взглядом столовую и людей в ней. Размытые лица чередовались с чёрными пятнами, будто куски реальности выпали из разбитой картинки. Стены светлых оттенков, да и, честно говоря, из окна лился практически солнечный свет, разбившийся на искры о снег, что в купе с невероятной духотой сжимало горло удушьем.       Это Малфой-мэнор, он почему-то в столовой, он в камере под толщей воды, ему двадцать четыре года, и он до слёз ненавидит рыжий.       Он должен быть мёртв.       Гарри резко вскакивает из-за стола, размытые люди, всего лишь цветовые пятна, вздрагивают и следуют за ним, издавая тревожный шум, но он игнорирует. Ему надо уйти. Светлые стены раздражают сетчатку, ему не хочется никого видеть, и его тошнит от рыжего клёна, выглядывающего из окна, почему-то, голыми ветками. Его ждало много работы и мрачный особняк. Старушка Вал, как обычно, кричала бы и визжала или уже спокойно объясняла бы тонкости, после того как в ответ получила несколько криков. Возможно показался бы призрак Регулуса, холодный и усталый, такой же юный, каким был сам Гарри Поттер, когда сражался против Тёмного Лорда.       Главное не быть здесь. Не в Малфой-мэноре, из которого он сбежал. Почему он вообще вернулся?       Он прошёл мимо незнакомых людей, их размытых лиц и пронзительного воя, не желая задерживаться. Здесь так жарко, здесь все живы, и только он среди этих людей ходячий мертвец, его кожа горит и рябит, он почти видит, как шрамы снова открылись, покрываясь волдырями и синими пятнами. Он даже чувствует в этих местах онемение, которое чередуется с болью.       Дверь за спиной не хлопает, он просто стремится в гостиную с камином, где смог бы уйти в дом разбитых людей. Ему нужно уйти. Его ждёт много работы. Коридоры петляют, смазываются картины в единую кашу, а вой, скрежет и шум преследуют, цепляясь за пятки.       Просто оставьте его в покое!       Он так любил светлые стены Малфой-мэнора, он так любил рыжий, он так любил осень, он так любил Люциуса Малфоя, он так любил свою жизнь, он так хотел быть счастливым. Он так хочет умереть. Прямо сейчас.       Очередная дверь пройдена. Они будто сами открывались перед ним, неохотно и медленно, но достаточно широко, чтобы его тело могло проскользнуть. Гарри помнил, как поместье и раньше будто отвечало на его мысли и желания, даже полы порой нагревались, особенно ближе к звуку десяти букв под клёном, но сейчас оно будто колебалось, желая исполнить его просьбу сбежать, и стремилось задержать, пока шум не достигнет его.       Кофейно-бежевые стены коридоров сменились каким-то незнакомым глухим салатовым, гостиная выглядела не так, как он её помнит — белую и украшенную тяжёлыми предметами роскоши. Он тихо смеялся, когда Драко предложил матери перекрасить стены под цвет его слепых глаз, а Нарцисса в ответ расхохоталась, подключив к операции Сириуса. Однако, ему потребовалась секунда, чтобы сориентироваться и рвануть к камину, желая схватить горсть летучего пороха.       На месте… его не оказалось.       Он панически застыл, не желая оборачиваться и видеть лиц живых людей. Горячий воздух обжигал горло и лёгкие, но успокоить себя он не мог, слушая, как до этого громкий скрежет и вой сменились обычными медленными шагами нескольких человек. Это странно, в Малфой-мэноре всегда были только он, Люциус, Нарцисса и Драко, никого больше за исключением домовиков. Тем более дементоры не издают звука шагов.       — Мне надо уйти, — он заговорил первым, опасливо повернув голову, замечая размытым зрением, как фигуры совсем обычных, не чёрных, а тёплых цветов неловко застыли около дивана, не дойдя до него всего несколько шагов.       У него много работы, ему нужно уйти, его ждут дела рода Блэк, ему не место здесь, он давно сбежал, он в ледяной полузатопленной камере Азкабана, он ненавидит рыжий, он ненавидит клёны и белые стены Малфой-мэнора, он любил, он мёртв.       — Гарри, — осторожно говорит кто-то, но шагов не последовало и даже шуршания одежды нет, люди перед ним стоят, их размытые черты склеивались и стирались, а узнаваться никак не собирались. — Ку… куда… ты хочешь уйти?       Гарри не отвечает, а Сириус, вглядываясь в зелёные глаза, старательно ищущие пути отступления, не находит в них ничего, кроме бесконечной мёртвой пустоты. Не такой, как слепота, а такой, от которой кровь стынет в жилах и сердце разрывается ужасом. Сириус не мог снять с себя пелену воспоминаний о том, что труп его лучшего друга, Джеймса, смотрел на него таким же расфокусированным взглядом, но в отличие от него, Гарри ещё дышал.       — Если ты хочешь… просто скажи, и мы… мы пойдём вместе?.. Крестник, тебе не надо убегать. Ты в безопасности.       Он вздрагивает, его лицо искажается в нервном напряжении, а в глазах дрожит разбитое бутылочное стекло. Гарри хочет уйти, белые стены давят и жгут сетчатку.       Стены салатовые, и он уже почти не морщится от света.       Он хочет сбежать, он давно сбежал, он должен быть в доме на Гриммо, он должен быть мёртв.       Боль затрещала где-то в затылке, отдаваясь неприятным шумом в ушах, жара облила его кипятком, и морозные ожоги, казалось, перемешивались с горящим на его коже огнём. Нет, правда, всегда ли было так, что казалось, как будто ад спустился на землю прямо в Малфой-мэноре?       Это… неправильно. Что-то не так. В этих стенах всегда было прохладно, даже холодно, а после, в камере Азкабана, и вовсе можно было получить обморожение, просто немного постояв на одном месте. Даже кожа покрывалась ледяной коркой, теряя чувствительность и темнея впоследствии.       — В камере было так холодно… — Гарри шепчет это тихо, прижав локти к бокам и почти невидяще скользя по присутствующим людям. — Ужасно… Ужасно холодно.       Он впивается в кожу ногтями ломкими и неровными, не покрытыми как обычно чёрным лаком, мешающим быть им такими острыми. Боль лишь отдалённо покалывала участки смутных царапин, но никак не возвращала ушедшую под холодом чувствительность. В камере он не особо где мог двигаться, более или менее сухая сторона по площади была не больше его чулана под лестницей и занята кроватью. И ему иногда кажется, что он всё ещё там, что салатовые стены — это иллюзия, потому что они всегда были белыми.       — Гарри… — Люциус осторожно пытается прикоснуться к его плечу, чувствуя, как только что он открыл для себя совсем другую сторону Гарри. Не ту, которую он видел до этого, а более честную, но напуганную, травмированную и усталую, для которой не существует последних восьми лет, как настоящих воспоминаний. — Сейчас ты дома. Всё в по…       — Не прикасайся ко мне! — он хрипло кричит, ударом отталкивая его ладонь, дико разглядывая, как вместо ожидаемого холодного гнева на его лице проступает чёткое беспокойство.       — Что… что случилось? — он даже озвучивает это. Смотрит мягко и осторожно, так незнакомо, будто его на самом деле волнует, что произошло. Но правда в том, что Люциус Малфой никогда не беспокоился за него. Он северный человек, которому понадобится всего несколько слов, чтобы всё его спокойствие превратилось в агонию. Который легко и играючи разыграл его эмоции по доске, получив в итоге влюблённость, потом любовь или даже вовсе зависимость.       — Как будто тебя это волнует, — он отходит на один шаг назад, мрачно глядя прямо в серые глаза и царапая шрамы похожие на ожоги. — Раньше не волновало, а тут вдруг вспомнил о моих чувствах!       Люциус внутренне содрогнулся, сталкиваясь с разбитой темнотой и бутылочными осколками потемневшей радужки, никогда прежде не встречавший такого взгляда от Гарри. Человека, который нежно смеялся, когда говорил поднять Драко, который осторожно касался его рук и ещё недавно танцевал с ним в бальном зале.       — Конечно волнует!.. — всего секунда, когда в зелёных глазах отразилось непонимание, заставила Люциуса остановиться. Он немного нахмурился, уже более осторожно проговаривая следующую фразу. — Гарри… сколь… как ты думаешь… сколько тебе сейчас лет?       — Двадцать четыре, разумеется! А сколько, по-твоему, мне должно быть? — его лицо искажается, однако движения замедляются, и он слабо трёт порезы, будто не чувствуя боли. — Что, за полтора года моего отсутствия, уже всё забыл?       — Гарри, тебе… тебе тридцать два. Ты живёшь здесь и уходишь только в Хогвартс, — Люциус говорит медленно и спокойно, оглядываясь на напряжённого Сириуса, не зная, правильно ли вообще говорить что-то такое Гарри, но кажется тот даже не осознаёт полностью происходящее. Никто из них не смог бы остановить его, если бы он решил пробиваться с помощью магии, да и пугать сильнее, чем есть, совершенно никто не желал. — Я никогда не забывал сколько тебе лет… и, ты… что ты последнее помнишь?       Гарри сжался, фокусируя на нём своё зрение сквозь линзы круглых очков.       — Азкабан. Я был двадцать шестым заключённым… в… в камере… глубоко под водой и землёй, — он прижал руки к животу, обхватив одной из них плечо чуть выше локтя, уже не так сильно паникуя, как до этого. — Всегда было… холодно. Пол был затоплен и всегда во льду, который иногда соскабливали… После… после?.. Меня вывели… там… там было светло и, кажется, Май?.. Я… Я должен быть мёртв. Я должен быть мёртв.       Он побледнел, его дыхание тут же снова сбилось, и сердце отстучало на добрую полсотню ударов больше чем положено всего за минуту. Искажённый шум заполнил уши, мешая сосредоточиться и вспомнить: почему, если он мёртв, его сердце сейчас бьётся, он дышит и он в Малфой-мэноре, где странная и добрая версия Люциуса Малфоя разговаривает с ним так осторожно? И почему его крёстный, человек растворённый в тумане, здесь?       — Почему?.. Почему я не мёртв? — он шепчет это совсем тихо, потерянно и непонимающе, стараясь подавить дрожь во всём теле.       В голове, как свет на снежниках, отражается воспоминание о казни на исходе Мая, боль обожжённой кожи после бесконечных льдов, ограниченных в тесной камере под землёй, и темнота после которой нет никаких лет, чтобы дать ему тридцать два. Как будто его жизнь разбили на фрагменты, потому что знание, что он жил в чулане под лестницей всю жизнь до Хогвартса, есть, но сами воспоминания стёрты, как оторванные кадры киноленты.       Всё что у него есть — знание, что это не место из его воспоминаний.       — Гарри, — на этот раз Люциусу удалось подойти поближе. — Ты помнишь? После казни тебя отправили в прошлое. Прошло восемь лет с момента возвращения, поэтому тебе тридцать два.       — Это странно, — он шепчет, смотрит на знакомое лицо Люциуса Малфоя, но оно неуловимо иное, никаких морщин и неряшливой щетины, даже глаза сверкают серебристыми искрами. Гарри запомнил его совсем другим, гораздо более разбитым. — Нет никакой магии, которая способна вернуть в прошлое… так далеко. Тем более дать мне этот облик.       — Но ты здесь, сейчас 1993 год, — он подошёл чуть ближе, оглядываясь на Сириуса, не знающего как помочь и растерянно топчущегося на месте. Тот напряжённо кивает, понимая, что Люциус тоже опасается реакции Гарри на новую информацию. — И около недели назад ты попал под неудачное зелье Невилла, и это… разделило тебя на три части…       — На три моих возраста… — медленно проговорил Гарри, смутно догадываясь по вспышкам воспоминаний, что именно произошло. Он хмурится, вглядываясь уже куда-то сквозь Люциуса, а сердце громыхает в рёбрах, неприятно отдаваясь ударами по горлу. — Да, я… я кажется помню.       Со знанием он стал медленно успокаиваться, ощущая, как нечувствительную до этого кожу на руках стало нещадно жечь, будто приложили раскалённый металл. Люциус попытался осторожно взять его за руки и усадить хотя бы на диван, но Гарри почти сразу крупно вздрогнул, отходя на полшага назад, упираясь спиной о кладку камина, панически осматривая всё вокруг в поисках возможности сбежать.       Люциус остановился и, напрягшись почти всем телом, медленно поднял пустые ладони, словно показывая, что он безоружен.       — Давай присядем, Гарри? — мягко предлагает он, ища в движениях Гарри хоть каплю прежнего доверия. Однако не находит.       — Крестник, хочешь я принесу твой любимый клюквенный чай? — Сириус, конечно, знал, что можно попросить домовиков, но сейчас ему казалось, что лучше ограничить количество живых существ в одном пространстве с его напуганным крестником. Иначе могло случиться всё что угодно, и это не привело бы ни к чему хорошему.       Гарри помедлил, вглядываясь в выражение их лиц, будто всё ещё не до конца веря в реальность происходящего. Он облизнул пересохшие губы и тихо просипел:       — Я… я не… я не очень люблю клюквенный чай. Можно просто чёрный с лимоном? — всего лишь безобидная реплика будто возвела на секунду стену полной изоляции вокруг него, отгораживая от этих людей, которых даже не должно существовать в его жизни. Они смотрят так удивлённо, будто не ожидали от него таких слов, но Сириус всё же быстро взял себя в руки.       — Да…? Но ты… Э, в общем, сейчас, подожди минутку, крестничек, я сейчас приду, только не убегай далеко, ладно? — он издал лающий смешок, не такой задыхающийся, как в его воспоминаниях, но определённо искренний и настоящий. Сириус не был мёртв, он шёл и дышал, он улыбался и смотрел ясным обеспокоенным взглядом, он выглядел здоровым и говорил без флёра безумия в словах. Сириус живёт.       Гарри нервно царапнул свернувшуюся кровь на ранках, наблюдая, как Сириус выходит из комнаты, оставляя его наедине с Люциусом. Он постарался напомнить себе, что в поместье полно людей и домовиков, он всегда может просто убежать. Забытая под эмоциями палочка всё ещё лежала в его мантии, а этот Люциус никак не стремился ограничивать его, продолжая выглядеть обеспокоенным. Да, всё правильно, сейчас для Люциуса они знакомы почти два года, и у него нет повода ненавидеть его.       За его спиной никогда не было войны по разные стороны баррикад.       Горло больше так сильно не сдавливало, но ему всё равно казалось, что пальцы остались на его шее, готовые в любой момент оборвать лишний вдох. Будто одно неверное движение и весь фасад из спокойствия развалится на мелкую пыль. Он всё-таки присел на край дивана, не приближаясь к Люциусу настолько, насколько это возможно. Ему не хотелось даже думать о том, чтобы сесть ближе и попасть под удар.       Тишина сдавливала, как тупой нож по продуктам, разрывая их в ошмётки. Гарри кожей ощущал беспокойный взгляд Люциуса, непривычно растерянного, что застыл в позе начала какого-то движения, не решившись его завершить. Возможно, он хотел снова попытаться коснуться его. Однако, Гарри был совсем не уверен, что сможет это вынести, даже если этот Люциус не состоит из льда и осколков, каким ему запомнился.       — Тебе лучше? — Люциус чуть склонился, пытаясь найти его взгляд, касаясь кончиками пальцев его плеча.       Гарри крупно вздрогнул, резко отодвинув от себя ладонь, не решаясь ни бить, ни отпустить, а Люциус будто даже и не стремился освободить свою руку, осторожно сжав его пальцы. Смутное знание, что Гарри сам часто держал его за руку последние два года, не дало ожидаемого облегчения. Он продолжал ждать, когда аккуратность сменится на боль промерзающих костей, когда листья клёна обернутся металлом и его воспоминания оправдаются.       Люциус просто ждал ответа и не применял никакой силы в прикосновении.       — Да, нормально. Я в порядке, — привычный ответ легко лёг на язык, и он даже не запнулся в буквах и слогах. Ничего не поменялось, его ложь по-прежнему ровная, но сейчас, к сожалению, очевидная. Люциус даже позволил себе скептично фыркнуть, совершенно не аристократично и не так презрительно-холодно, как в его прошлом.       Гарри скользнул взглядом в его сторону, натыкаясь на безупречно сияющие лунным оттенком волосы, на немного смятую мантию, на обеспокоенный хмурый взгляд ртутных глаз и на ладонь, сжимающую его правую руку. Ухоженные пальцы с перламутровыми пластинками ногтей выглядели совершенно так же, как в его воспоминаниях. Или почти.       Он остановился.       Тонкий и бледный маленький шрам, немного рваный по краям, пересекающий фалангу указательного пальца, выводящийся к уголку ногтя.       Сколько бы воспоминаний он не перебирал, сколько не пытался искать в картинках заполняющего документы Люциуса, нигде играя в игру «найди отличия» не попадалась тонкая полоса. А ведь самые чёткие воспоминания были много позже, чем девяносто третий год.       — Люциус, скажи… как давно у тебя этот шрам? — он провёл по нему подушечкой пальца, мрачно разглядывая, как Люциус удивительно по-юношески встрепенулся, чуть склонив голову. Гарри на секунду показалось, что никакого мрака войны никогда не было, что та боль была лишь затянувшимся кошмаром, порождённым больным воображением человека, в жизни которого процент насилия больше, чем безопасности. Воспоминания о холоде словно ненадолго отошли в даль, как должны были у человека, который восемь лет живёт будто в совсем другом мире. — Я не помню, чтобы у тебя такой когда-либо был.       — Подожди, но он уже давно у меня. Да и… совсем недавно, когда мы танцевали в бальном зале, ты трогал его и ничего не сказал по этому поводу, — он приподнял одну бровь, это не выглядело также карикатурно, как у Северуса, но всё-равно было чуждо и незнакомо. — Он у меня лет пять, если не больше.       Гарри снова перебрал все воспоминания, включая даже изображения Люциуса на колдографиях в газетах. Шрам всё ещё казался лишней деталью, которая никогда не присутствовала. Конечно, возможно в его прошлом он действительно был, просто со временем совсем поблек или Люциус как-то его вывел. Однако воспоминания не надёжны, как мысли и разум, они без конца деформируются и затираются, даже если раньше ты был уверен, то эта уверенность легко рассыпается лишь под одним словом сомнения.       Сояла хохочет, как осень в злополучный октябрь, когда Люциус отчаянно смотрит на казнь. Он никогда не был хорошим или правильным человеком, он не думает, что хоть раз в жизнь не совершал ошибок, когда разговаривал с кем-то, кто действительно дорожил им. Он всегда придерживался деловой речи, проверяя бесконечно сценарий в своей голове, разыскивая знакомые термины и конструкции. Однако даже так он часто делал неправильный выбор.       И прямо сейчас всего несколько небрежных слов стали поворотом налево для всего мира.       Он в оцепенении смотрел, как пепел скользил вверх призрачной дымкой, не решаясь даже на секунду оглянуться назад, туда где Драко сжимал пальцами край его плаща, где Невилл стоял прямо, утирая горькие слёзы, где Луна пусто бормотала себе под нос, будто взглядом охватывая бесконечность вселенной, где Панси и Блэйз в ужасе смотрели в одну точку, где все те люди смотрели за смертью человека, который подарил им свободное небо.       «Расскажи мне о смерти, моё дорогое грозовое небо…» — насмешливо повторило воспоминание голосом Снейпа. Единственный человек, которого он когда-либо называл другом и который за своими ошибками в общении не реагировал на его. — «Тебе стоило быть поаккуратнее со словами, Люци, представь насколько всё плохо, если тебе это советую я».       Горло защекотало смехом, и это, казалось, выбило из лёгких весь воздух. Гарри Поттер мёртв, и это его мордредова вина, потому что в один момент не смог вовремя заткнуться, потому что будучи человеком, жизнь которого полна ошибок и холода, не смог нормально заговорить перед человеком, неосторожно подарившем ему сердце. Ему действительно не стоило этого делать, после того, как Люциус ещё ни разу не сделал ему ничего хорошего в ответ.       Если бы только Люциус мог заткнуть себе рот под тем чёртовым клёном, то возможно, всё было бы по-другому. И Сояла усмехается: история не терпит сослагательного наклонения, все «если бы» стали прошлым, и прямо сейчас в руках Люциус мог держать только пепел.       Но его уже тоже нет.       Гарри хотел, чтобы его развеяли в небо, и Люциусу пришлось при поддержке буквально вырывать у министерства эту возможность. Хотели оставить прах на полке в дань героическому прошлому, будто он какой-то экспонат в музее или святой в церкви. Гарри достаточно страдал, чтобы им быть, но Люциус уже достаточно ошибался и хотел выполнить хотя бы его последнюю просьбу.       Воспоминания скачут. С казни прошло несколько дней, и, стоя сейчас на отвесной скале, в которую бьёт волнами океан, ему кажется, что небо слишком далеко, чтобы он смог до него когда-нибудь дотянуться. Гарри никогда не услышит причитающихся ему извинений. Их дороги такие же разные, как и стороны на войне.       Это жалко, — думает он — вспоминать сейчас концепцию магловской религии. Но его путь действительно ведёт не наверх, не к человеку, который был излишне добр для своего же блага, а вниз, в горящее пламя, чтобы это было ему ответом за содеянное.       Гарри Поттер мёртв. Гарри Поттер закрывает глаза и его улыбка спадает с лица. После он больше никогда не проснётся. Никогда не проснётся. Никогда не проснётся.       Люциус с трудом втягивает воздух в лёгкие, чувствуя стянутость в горле и подступающие к глазам слёзы. За его спиной дети войны, он когда-то был таким же, и если в те времена всё казалось правильным, настоящим, стоящим того, то теперь он иногда сожалеет что вообще коснулся этого. Драко должен был жить не для войны, не для этого, так же как и Гарри, но в итоге именно он положил ей конец. Кто бы сказал, что он будет держать его пепел в будущем?       Дети жались друг к другу на холодном ветру, обложившись согревающими заклинаниями, но некоторые холода идут не от окружения, и их усилия попросту бесполезны. Люциус всё-равно накладывает на них дополнительное согревающее. Они плакали. Этим детям четверть века, но они рыдали, потому что всё, что осталось от их друга — это воспоминания. А как известно, воспоминания туманны и ненадёжны. Они боятся однажды проснуться с мыслью, что не помнят лица Гарри Поттера из-за чего будут вынуждены смотреть на фотографии, где ему навечно четырнадцать-семнадцать-восемнадцать-двадцать. Никогда не тридцать-сорок-пятьдесят. Никогда не старый и живой. Никогда не.       И Люциус должен им сказать, что не министерство убило их лучшего друга.       А он.       Человек, которого тот неосторожно любил. Небо, которое никогда не дарило ему подарков.       — Мне… очень жаль, — он шепчет это практически заглушаемый грохотом волн, стараясь не оглядываться назад. Гарри когда-то кричал, что Малфои трусы, и Люциус мог сказать, что это так. Это правда. Оба Малфоя были трусами, а Нарцисса никогда не могла перестать быть Блэк. Она с безумием готова наброситься, если это принесёт желаемый результат.       Никто пока не отвечает, но он чувствует ладонь на плече. Невилл из пугливого ребёнка вырос в мужчину выше него, чья широкая ладонь могла бы раздавить ему кости, но он не сжимает пальцев, а просто поддерживает. Это почти смешно. Какой-то котёнок с проклятого львятника сейчас пытается его утешать.       — Вы ничего не могли сделать. Всё что могли, вы сделали… это не ваша вина, — Люциус мог, но просто не захотел. Он выкинул всё что было и жил в тихом Малфой-мэноре, снова заледенелом, как в его далёком детстве. Люциус мог бы просто заткнуться. Люциус мог бы попытаться поговорить. Люциус мог бы приложить больше усилий. Он вздрагивает, слушая голос Невилла, и не может поверить в то, что это происходит на самом деле. Май бушует высотой небес и высотой вызываемых ветром волн. А также тем, что все эти дети сейчас на одной стороне, даже не смотря на то, что ещё пять-шесть лет назад были на разных.       Люциус про себя думает, что всё это чертовски невозможно и глупо. Герои не умирают от своих. Герои превозносятся миром, пока не умрут героической смертью или будучи в отставке. Но Гарри умер просто. Гарри умер, потому что его предали. Гарри умер из-за него.       Всё просто: Люциус был глуп, недальновиден и эгоистичен. Он всегда мог сделать другой выбор, у него было полтора года, и даже так он совершил ошибку. Драко сжал его пальто сильнее, и он почти ждал обвинений, на этот раз он не мог от них отвертеться.       — Отец, никто не мог знать, что это… — он выделил последние слово интонацией, выражая яростными шёпотом всё, что думает. — …то, чего Дамблдор добивался с самого начала.       Драко не обвинял его, а он, скорее всего, знал, почему Гарри ушёл, кто был причиной этому. В прошлом ему было бы на руку то, что не последует никаких обвинений, однако прямо сейчас он ощутил, как тугое кольцо, сжимающее лёгкие и горло, сжалось до боли, чтобы перекрыть воздух слезами. Он ненадолго прикрыл глаза, стараясь держать себя в руках, но перед внутренним взором образ Гарри смотрит на него не с грустью и ненавистью, а с усталостью и отстранённостью. Гарри Поттер закрывает глаза, и его улыбка спадает с лица. После он больше никогда не проснётся.       Он открыл глаза, и слёзы потекли сами. Что ж, — мелькает слабая мысль — ветер достаточно силён.       После этого солнечный май закончился темнотой.       Люциус просыпается среди льда и тусклого света. Ему было бы страшно, если бы не опыт. Он безошибочно определяет, что находится под толщей воды, камня и льда, а место, которое обладает всеми этими качествами, может называться только Азкабаном. Камера холодная настолько, что за пределами койки лёд толстой коркой покрывал пол, как чешуя тело дракона, и Люциус не может не думать о том, была ли такой же камера Гарри?       Это не то, о чём он должен размышлять сейчас. Этим он не вернёт его. Ничто больше не вернёт его. Люциусу просто надо сейчас вытащить себя отсюда и взять роль спасителя. О, какой неудачный вариант, хуже разве что только сам Тёмный Лорд. Но Альбус точно сошёл с ума: он собирался уничтожить весь магический мир этой выходкой, это не смешная шутка. Он спускает ноги на лёд и понимает, что у него нет даже банальной обуви, а за пределами решёток нет ни одного охранника.       Мордред, даже дементоров не видно. Он ожидал проснуться в кошмаре, но здесь ничего нет, кроме холода и пустоты. Воспоминания нечёткие и туманные, но на него напали, когда он собирался вернуться домой вместе с детьми. Они только что развеяли прах, они только что рыдали по человеку, который мёртв по вине Люциуса, они хотели собраться снова в одном месте, потому что со смертью Гарри ничего не закончилось. Его друзья определённо опасны, не удивительно почему Лорд проиграл, он никогда бы не уничтожил этих детей и их усилия.       Они собирались жить. Люциус наступает на лёд, обжигаясь о холод, подбираясь к решётке, чувствуя как подгибаются ноги, и руки от тяжести почти не поднять. Ему надо знать, как много детей не смогло уцелеть.       — Драко!.. — имя больше походило на задушенный хрип.       — Он в порядке, просто спит, — вместо его сына отвечает Луна, а значит уже двое из всех детей не смогло сбежать. Она продолжает, подтверждая худшие предположения. — Все здесь. Блейз и Тео ещё не просыпались… Остальные просто спят, а Панси пытается придумать план.       Люциус кивает, но не думает, что кто-то увидит. Его ноги уже начало жечь от холода, и, казалось, даже кожа прилипала из-за разницы температур. Он усмехается, услышав, что кто-то уже пытается придумать план побега. Однако в этом есть странность: за ними никто не следил, даже вой дементоров лишь отдалённо доносится сквозь камень потолка. Они просто заперты в холодных камерах, где — Люциус уверен — можно превратиться в ледяную мумию.       Он медленно отходит от решётки, чувствуя под ступнями, как холод впивается тысячами игл, сдирая кожу в кровь. Этот лёд словно был способен, подобно лаве, плавить его плоть и кости. Он сжимает зубы, забираясь с ногами на промёрзлую влажную койку, чтобы понять, есть ли вообще возможность сбежать отсюда. Сириус был анимагом, никто из присутствующих не обладает этим навыком. Трюк Крауча-младшего даже не рассматривался.       Приходилось ждать.       И Люциус ждёт, как брошенная собака своего хозяина.       В первый день он не мог спать, чувствуя, как изолирован и всё больше напуган с каждой минутой. Над головой грохот волн и треск льдов, сквозь которые сочится вода. За стенами иногда слышны крики других заключённых, и в иной раз они казались предсмертными. И как бы Люциус не старался игнорировать эти мысли, порой он думал, что Гарри в этих стенах кричал также.       Угнетающая мысль перед сном в месте, которое буквально сводит с ума. Гарри говорил, что для некоторых преступников это слишком жестоко, их же сваливали без разбора. Но при этом страх перед Азкабаном не то чтобы сильно снижал преступность. Он даже смеялся, что Волдеморта наличие тюрьмы как-то не сильно остановило. Люциусу тогда стоило послушать. Смех Гарри звучал всё реже с приближением его смерти.       Гарри Поттер закрывает глаза, и его улыбка спадает с лица. После он больше никогда не проснётся.       Люциус жмурится, чувствуя, как тошнота подступает к горлу и череп разбивается на осколки от головной боли. Мороз шёл по коже, и тонкое одеяло, в которое пришлось завернуться, совершенно не грело, даже когда он пытался двигаться по камере, которая едва ли достигала размера в два метра. Это просто ужасающая пустая камера в месте, где кошмары как никогда реальны.       И он надеется, что это не станет для них концом.       Время скачками бежало по линии горизонта вдаль, отсчитывая промежутки между подачей еды. И каждый раз Люциус не мог быть уверен, был ли на поверхности день или ночь. Ожидание всегда длилось по-разному. Он не мог и спать, замерзая до чувства, что тело больше не казалось живым. Лёд, как кровавая корка, покрывал кожу, не всегда поддаваясь попыткам его расколоть. Будь он хоть немного слабее, то не проснулся бы в первое утро. Но даже так, ещё немного дольше, ещё немного ниже градусы, и его магический потенциал не спасёт от пожирающего внутренности холода.       Иногда ему кажется, что изо рта не вырывается пар, когда он дышит.       А потом он слышит свистящий шёпот змеиного языка, и паучьи пальцы перехватывают его палочку, отбирая право быть волшебником в его же доме. Круциатус ломает кости и рвёт мышцы, вырывает вены и сжимает в шипастых лианах лёгкие, чтобы каждый вздох давался с такой мучительной болью, которая непременно вела бы к мысли о смерти. После пытка может закончиться, а может продолжиться. Он слышит, как Тёмный Лорд смеётся шипящих смехом. Гарри Поттер умирает с закрытыми глазами, чтобы больше никогда не взглянуть на него искрящейся солнечной листвой. Гарри Поттер умирает. Солнечный май, а под ногами лёд. Его сын смотрит на него взглядом мертвеца. Тёмный Лорд смеётся и… Люциус извивается на полу в своём роскошном особняке. Нарцисса должна отвернуться. Отвернись-отвернись-отвернись. И убежать. Злой октябрь. Беги! Он стоит под клёном и совершает ошибку. Он стоит перед тёмным лордом, вытянув руку, обнажая предплечье, и совершает ошибку. Он прикладывает флейту к губе и тоже совершает ошибку. Его предплечье болит, это больше похоже на свежую рану, чем на печать доверия. Гарри Поттер закрывает глаза, и его улыбка спадает с лица. После он больше никогда не проснётся. Под ногами лёд и кожа плавится в кровь. Он больше никогда не проснётся. Он больше никогда не проснётся. Он больше никогда не проснётся. Он больше никогда не проснётся. Он больше никогда не проснётся!       Люциус вздрагивает, шумно дыша, когда лёд отваливается кусками от судорожных движений. Он смотрит вслед плывущей фигуре дементора, и горло схватывает боль от холода. Он в Азкабане. Дети ещё живы. Нарцисса, он надеялся, в бегах. (Она не.) И только что его протащило по всем воспоминаниям, от которых хотелось вспороть себе горло.       Сердце грохочет в ушах, он почти валится на пол и, спотыкаясь, подходит к решётке, видя, как дети приходят в себе, дрожа от внутреннего и наружного холода, отчаянно цепляясь за одеяла, простыни и друг друга. Мысли рассыпались, и перед внутренним взором мелькали лишь картины горя и потерь, он поморщился и попытался вспомнить что-нибудь счастливое.       Счастливое? Было ли в его жизни хоть что-то счастливое? Было же что-то, да? Драко… Да, Драко. Рождение его сына и его рост. Люциус не был хорошим отцом, точно нет, вряд ли его можно назвать даже приемлемым, но сейчас уже поздно сожалеть. Его сын вырос и сейчас тоже тонет в горечи воспоминаний.       Он слышит шипящий смех. Гарри Поттер умирает. Он совершает ошибку. Гарри Поттер умирает. Гарри Поттер закрывает глаза, и его улыбка спадает с лица. После он больше никогда не проснётся.       Люциус прикусывает губу и облокачивается о решётку. Его голос хрипит, как неисправное радио, он отодвигает мысль о Гарри, запирает её внутри. Сейчас он должен вспомнить что-то хорошее. Да, Драко носился по всему мэнору, когда ему было пять, он закатывал истерику по поводу отказа Гарри дружить с ним, он жался к ногам Нарциссы, когда был четырёхлетним.       — Драко?.. — он слышит, как дети хрипят, а Драко невнятно зовёт его. — Дети, я могу рассказать забавное воспоминание из детства Драко.       — Отец! — ворчливо хрипит он, однако больше не возражает, когда кто-то издаёт водянистый смешок, кажется Панси, а за ней и близнецы Уизли. Даже их неугомонная жизнерадостность порядком потускнела.       — Что? Я не… могу больше вспомнить ничего счастливого, — он притворно ухмыляется, в ужасе вспоминая, что все воспоминания, связанные с Гарри, едва ли можно назвать счастливыми. Почти во всех них Люциус вёл себя, как грёбаный ублюдок. — Помнишь, как тебя учили летать на детской гоночной метле?       — Забудешь такое, — хрипит Драко. — Мне потом мадам Хуч сказала, что моя посадка вообще не правильная.       — Да-да, я помню, потом ещё ты рассказывал о Поттере в команде по квиддичу, — отзывается Люциус, чувствуя, как воспоминания о закрытых глазах Гарри снова преследуют его зрение. Он жмурится и дрожащим, преувеличенно ровным голосом продолжает. — Я так и не понял, на каком основании его туда зачислили.       — Невилл, нет.       — Невилл, да. Хе-хе, — хихикает Невилл, кажется это его попытка в злорадство, но в итоге он звучал по прежнему испуганно. — Драко взял мою напоминалку и высоко подкинул, а Гарри поймал её у самой земли, чуть не пострадав. Правда я это со слов знаю, я в это время со сломанной рукой шёл к мадам Помфри.       Люциус недоумённо моргнул, а потом начал понимать, почему Драко не рассказывал, как именно Гарри получил возможность быть в сборной факультета с первого курса, когда как первокурсникам нельзя иметь мётлы во избежание инцидентов.       — Зачем ты вообще эту самую бесполезную вещь взял, Драко? — ему на секунду показалось, что у него заболела голова не от воздействия до этого дементоров и холода, а от родительской обеспокоенности и усталости.       — Она не бесполезная, — дрожащим шёпотом обиженно проворчал Невилл, почти на грани слёз, учитывая, что они ещё не восстановились после воздействия на психику. Люциус сразу ощутил волну тревоги и вины, скребущей желудок.       — А что, ночью светится? Я сам ими пользовался, мне ни разу не помогло, — вздохнул Люциус, не зная как утешить уже двадцатичетырёхлетнего ребёнка перед ним. Он не был мастером утешений, он даже не умел защищать. Всё, что он мог — отвергать и разрушать то, что ему так опрометчиво дают.       — Я просто хотел немного посмеяться над Гарри, — обиженно бубнит Драко совсем по детски, но Люциус только усмехается, вспоминая, как Драко истерил по поводу Грейнджер и Гарри всё детство. — И вообще, ты не можешь меня ругать сейчас, это больше не актуально.       — Я и не собирался, — Люциус подавил в себе желание закатить глаза, ибо близнецы Уизли напротив него уже едва сдерживались от смеха. Хотя даже так, у них совсем не убавилась болезненная синева кожи. Пронзительный холод продолжал сковывать каждую частицу тела, ломая его болью. Такая почти беззаботная беседа проходила сквозь дрожащие голоса и абсолютную покалывающую нечувствительность пока они сидели на голом льду.       Люциус сжимается в своём сидячем положении, конечности уже давно оледенели и каждый раз покрываясь волдырями, а потом и темнея, через какое-то время снова возвращали свой бледный, почти трупный вид. Его пальцы одеревенели, а суставы хрустели также громко, как наверху трещал лёд. Он не мог вспомнить ничего счастливого, кроме нескольких эпизодов того, как Драко носился от домовиков по всему поместью, как абсолютно презирал варёную рыбу и надувался, как хомяк, забивший себе щёки едой.       — Если бы недавно мне кто-нибудь сказал, что я в Азкабане буду слушать семейные байки Малфоев, я бы проклял его, — усмехнулся Фред, прижимаясь к брату явно в надежде хоть немного согреться. Они по прежнему дрожали, но наверно им повезло, что их не разделили по разным камерам. Люциусу было трудно представить этих близнецов по отдельности.       Он усмехается, и сын невольно повторяет его смешок. Он бы хотел взглянуть на него, но тот был через стену, и попытки вывернуться через решётку показывали лишь пальцы сквозь прутья.       — Что поделать, Малфои великолепны, — он картинно пожал плечами, что выглядело, мягко говоря, неубедительно: он сидел на койке в тюремных обносках, обмороженный и в скрюченной позе. Да и, если быть честным, он не думал, что эти слова соответствовали истине.       — Да-да, мы слышали эту песню ещё от Гарри, — хором смеются близнецы, даже если веселье натуженное.       Сердце в медленной череде пропускает удар. Люциуса затошнило. Он зажал рот рукой, спрятав лицо в коленях, пытаясь хоть как-то дышать. Если он думал, что холод вокруг причиняет боль, то сейчас внутри него практически жидкий азот.       — Мне жаль… — он не мог сказать это достаточно громко и внятно, пока холод трескался льдом в сердце и рёбрах, разрывая болью дыхание и сознание. Гарри Поттер действительно говорил такое? Он действительно верил в это? Люциус не думал, что хоть в половину соответствует этому утверждению.       — У вас слишком много мозгошмыгов, — авторитетно заявила Луна, глядя куда-то сквозь потолок из камеры напротив Драко. Он, тонущий во сне обморожения, на мгновение очнулся, пытаясь осмыслить прозвучавшее. Однако она продолжила. — У Гарри тоже их много. Вы не заслуживаете сейчас платить так. Пятнадцатилетний мальчик из чулана в траурной мантии улыбнётся нежностью на губах, когда примет вязь на руку. А Северный человек окончательно перестанет источать только холод. Это не будет концом, но и никогда не станет трагедией. Грозовое небо подарит Август.       Люциус не понимает её слов, она говорит так, будто это случится, но они умрут, но они не встретят счастья в мире, который стремительно падает в бездну кошмаров. Он не отвечает. Никто в целом не говорит. Он действительно надеялся, что Гарри не хотел бы его страданий, но он знал, что заслуживает этого, а потому даже не пытается поверить. И тошнота, только утихшая, снова вернулась, и ногти поцарапали обледенелую ткань на ногах, когда он продолжил прятать лицо.       Он закрывает глаза. Ему не снится приятных снов, но позолоченная солнцем листва в чужих глазах навсегда превратилась в выжженную степь. В них всё ещё не было ненависти.       Люциус был так же хорош в войне, как и Гарри. За одним исключением — ему никогда не везло.       Любой его выбор неизбежно вёл к поражению. Жаль только, что он понял это в промёрзлых стенах тюрьмы, когда уже поздно что либо менять и карты вскрыты. Луна не права, это конец, он собирался здесь умереть своей заслуженной смертью: замёрзнуть до последнего биения сердца. Всё в порядке, жизнь за жизнь, Гарри, он действительно хочет попросить прощения. (Значит, из-за него эти дети умрут? Драко?)       Он двигается по инерции, почти без каких либо сил, его тело жёсткое и холодное, будто дёргается под ниточками, как безвольная кукла в руках неумелого мастера. Он наваливается на решётку. Раздаётся грохот шатающихся в камне прутьев, но какой от этого толк, если его магия заперта наручниками, а металл даже под действием запредельно низкой температуры не теряет своей прочности? Это просто безнадёжно.       Он глухо выдыхает, чувствуя боль в горле, и смотрит на свои руки, обожжённые холодом до кроваво-трупных разводов. Нет ничего, что могло бы им помочь. Они заперты под тоннами ледяной воды и ярдами каменных стен, без палочек и хоть какой-либо жизни, не похожей на тщетное дыхание прямо перед смертью. Они могут только цепляться за эти остатки, как собаки за кости.       Люциус оглядывается — ему кажется, что при выдыхании больше нет пара — стены запачканные шматками льда, хаотично разбросанных от потолка до пола, дети, жмущиеся в комки, пытающиеся хоть иногда просыпаться сквозь смертельный мороз. Близнецы больше не смеются. Луна не говорит бессмыслицу. Панси не бормочет себе под нос варианты побега. Блейз больше не говорит о ядах, чтобы отвлечься. Тео стал ещё тише, настолько, что Люциус боится спросить, просыпается ли он вообще. Драко больше не хмыкает насмешливо в старой привычке. Невилл больше не говорит о травах. Никто из них больше не говорит.       Здесь также тихо, как в Малфой-мэноре, когда там остыли полы.       Эти дети умирают без причин от самой жестокой и медленной пытки. Даже бесконечный сон здесь тянет голову тяжестью тысячи могильных плит.       «Ты бы мог их спасти» — нежно шепчет голос Гарри в его голове, смеясь над тщетностью ситуации. — «Как жаль, что ты просто слишком труслив.»       И это правда, думает он, даже зная, что Гарри на смертном одре не произнёс бы что-то подобное самому злейшему врагу. Мальчик-герой, которого погубила любовь к слишком плохому человеку, не способному отдавать ничего, кроме холода.       Люциус усмехается, рассматривая линии наручников, огибавшик запястья еле видным металлическим сверканием. Антимагические наручники — величайшее изобретение прямиком из кошмаров любого волшебника, созданные, чтобы запереть магию преступника в его теле, пока он либо не выйдет на свободу, либо не умрёт от тяжести своей силы не находящей выхода. И даже при удачных стечениях обстоятельств, когда наручники снимают, волшебники долгое время просто не в силах контролировать свою силу, пытаясь колдовать, но получая только слабые искры или разрушительные выбросы.       Снять наручники самостоятельно не умерев в процессе и вовсе почти невозможно. Даже если содрать полосы вместе с кожей, отрубить руки или пытаться воздействовать магией извне, ничего из этого не сработает. Однако…       Он тихо и мрачно смеялся сквозь холод, пока лёд плавил его кожу, пока густая кровь капала с его губ и носа, пока темнота не начала разрывать перед ним зрение. Был ли у него выбор на самом деле? Гарри Поттер мёртв, и это его вина. Все эти дети были утащены за ним, они умрут здесь, если не сбегут. Нет никакого другого ответа. Всё, что у них есть — либо казнь, либо лёд. И в их случае эти финалы означают одно и тоже. Хоть раз в своей жизни, Люциус, не будь грёбаным трусом!       Люциус всегда был Северным человеком. Холод преследовал его всегда. Начиная с рождения, мама говорила, что ни одно согревающее заклинание не помогало, и заканчивая тем, что в более зрелом возрасте зима и стынь остались в груди, впоследствии превратившись в слова. Он мёрз всю свою жизнь. Он думал, что никогда не почувствует чего-то сильнее того, как мороз ломает его кости прямо здесь в камерах, но сейчас ему кажется, что льдом становится каждая клетка его тела, и разбивается под тяжестью силы.       — …ец?! — голос Драко тонет под звуком ломающейся как кости кожи, заледенелой насквозь.       Люциус хватает шатающуюся решётку, грохочущую в камне. Его запястья разбиты в кровь и горят от холода, это похоже на чувство в его груди, преследующее годами, это настолько похоже на то, как Гарри разбивается от его слов, что просто смешно. Его тело не выдерживает, он чувствует, как сердце в груди трещит, пытаясь разогнать заледеневшую кровь, ему почти не больно под ощущением онемения, хотя он уверен, что хруст, отдающийся эхом, не только от треснувшего под ногами льда, но и от разбитых костей.       …есть всего один способ снять наручники. И никто не говорил, что он выживет.       Люциус так сожалеет. Гарри Поттер, Мальчик-герой, который влюбился в слишком холодного человека, буквально мальчишка вручивший ему своё хрупкое сердце, которое тут же дало трещину из-за холода, который разбивался от его слов и равнодушия, который ушёл, потому что он не сумел закрыть свой поганый рот, который отдавал всего себя спасению прогнившего неблагодарного мира и людей, не заслуживших на него даже смотреть. Он так сожалеет, он сожалеет, ему жаль, пожалуйста, Гарри, брось меня в ад, но сбереги этих детей. Пожалуйста, ему так жаль, в Малфой-мэноре такие холодные полы без тебя.       Наручники можно снять, только разорвав своё магическое ядро на части.       И сила, размалывающая ему кости и мышцы в запястьях, затолкавшая лёд прямо под рёбра, разбивает решётки, оставляя вязь трещин на камне и теле. За грохотом он не слышит криков, его сердце трещит и разрушается, оно не может разогнать лёд, его тело онемело настолько, что осязание полностью пропало, он даже не уверен что дышит, он не может дышать (трупам и незачем), он не слышит звука ломающихся костей, но его ноги подогнулись от попытки броситься на решётку близнецов, а зрение рассыпалось на зёрна.       Он не чувствует своего тела настолько, что оно и вовсе кажется ему чужим.       — Отец! — голос Драко зовёт его сквозь туман в голове. — Сбоку!       А затем его тело сбивают.       Это одновременно заземлило и оттолкнуло от тела дальше. Серая униформа тюремщиком мелькает перед глазами, трещины, идущие по его коже и костям, разрываются, он сжимает зубы так, что они крошатся, и Мерлин, это просто жалкое зрелище. Его тело трещит от силы, лёд тянется под ногами и ломает ему каждую клетку тела, ему уже даже не надо дышать, потому что его тело больше не способно быть живым, но даже это не помогает, когда десятки кричащих людей прижимают его к стене.       Его губа трескается без крови.       Люциус был Пожирателем Смерти. Это работа полная мучений, в которой нет отставки, и даже если он напрямую не участвовал практически ни в одном сражении, он всё ещё был тем, кто смотрел на убийства так часто, что уверен, это сделало его холод в груди только ниже по градусам. Он тянет окровавленные руки вперёд, сила бьётся в запястьях, и если бы кровь не замёрзла, она бы разлетелась на брызги вокруг, он сжимает негнущиеся пальцы до новых трещин и наносит удар.       Его тело разваливается под напором тысячи сколов и трещин, из которых больше не течёт кровь, но плоть под ударом в ту же секунду покрывается корками льда, как заразной чумой, серая форма леденеет, и даже сквозь угасающий слух, Люциус слышит, как в последнее мгновение своей жизни тюремщик кричит в агонии. Он почти смеётся, хотя от движения грудной клетки его рёбра трещат.       Безликие люди из серых пятен отступают под волнами удушающей мерзлоты. Близнецы вжались в стену камеры, пока лёд, белый как пустота, полз вокруг разбитой фигуры. Люциус отходит от камеры, лёд с каждым шагом идёт дальше, трещины с каждым шагом всё сильнее, пока куски замороженной плоти не начали просто отваливаться. Он не чувствует боли, в его груди страх и отчаяние наконец смогли дотянуться разрушающей волной до всего вокруг, и наверно наконец холод может что-то уничтожить, чтобы спасти.       Люциус точно не боец ближнего боя, всё что он знал это основы, но этого хватит, чтобы достать до людей, сжимая в треснувших пальцах их одежду и кожу, пока холод со зверским голодом пожирал их тела. Наверно, это ужасно больно. Люциус привык чувствовать боль от этого холода, поэтому просто опустошённо смеётся, пока те кричали в агонии.       Даже если Тёмный Лорд исчез, Люциус остаётся частью этой темноты. Гарри был бы так им разочарован.       Люциус бросается в сторону камеры близнецов и с силой разбивает решётку. Предплечье разрушается и куски падают вниз, он мимолётно скользит взглядом по замороженной плоти, а затем бросается к камере сына.       Скоро всё закончится, боль начнёт возвращаться, кровь разморозится, трещины станут ранами, и он, наверно, больше никогда не проснётся. Он думает, что это лучше, чем умереть в камере Азкабана, даже не попытавшись. Гарри умер из-за него, именно Люциус отобрал у этих детей друга, будет справедливо, если он заплатит такую же цену. Драко что-то кричит ему, но его слух практически угас вслед за осязанием, лицо искажено страхом и горем, он ещё молод, он переживёт это горе, в любом случае, Люциус никогда не был хорошим отцом.       Вслед за слухом начинает распадаться зрение. Он остаётся один в оглушительной тишине, пока (почему-то) не слышит вой и шелест одежды.       А затем Гарри Поттер закрывает глаза, и его улыбка спадает с лица. После он больше никогда не проснётся.       Он снова просыпается, задыхаясь от крови, тысячи ран переплелись на коже, как стеклянные осколки, боль дробила тело до таких же разбитых, словно кожа, костей. Он слышит детские голоса сквозь шум радиопомех и горько смеётся, когда сквозь пелену до него доходит зов его сына.       — Отец? — в голосе нет ничего, кроме горя и страха за его жизнь.       Люциус издаёт хрип разорванным горлом, и кровь течёт в нос, пока он не кашляет. Боль от одного этого усилилась до темноты перед глазами и чувством, что когти возятся с его внутренностями, разрезая всё больше и больше.       — Люциус! — зовут остальные потерянные дети, забыв о формальностях, цепляясь за него, будто за того, кто сможет о них позаботиться. Гарри мог бы, а он лишь подражатель, и даже этого у него не вышло. Дети всё ещё в промёрзлых стенах Азкабана, под толщей океанских волн, камня и льда. Всё ещё запертые. Всё ещё умирающие.       Люциус складывает изломанные руки вместе, когда боль кричит при каждом движении. Он вряд ли проживёт хоть сколько-нибудь дольше, но он даже не рассчитывал, что вообще сможет снова проснуться. Пальцы дрожат и кровоточат, слёзы застилают глаза, обжигая сотни треснутых ран, потому что в соседней камере его сын, дети, что стояли рядом с ним, когда они развеяли пепел по ветру, потому что он совершил ошибку, которую невозможно исправить, потому что он даже не смог успешно подражать, чтобы спасти жизни. (Ты не умеешь спасать, Люциус Малфой, ты создан разрушать своими руками всё к чему прикасаешься.)       И он закрывает глаза, пока сотни ран тянут из него последние вздохи. Он никогда не верил в бога, он никогда не просил, но сейчас, сломленный, окружённый детьми, которых должен защитить, он отдаст всё что угодно: жизнь — богу, душу — дьяволу, тело — людям. Он всегда считал, что молиться может только слабый и беспомощный человек, тот, кто в отчаянии надеется, что всё так не закончится. Так молятся люди запертые в пожаре, так молятся люди летящие вниз, так молятся люди, что не могут нажать тормоз, так молятся люди под дулом пистолета, так молятся люди под разрядом Авады. И всех их ждёт лишь один печальный конец. Молитва обязательно оборвётся и никогда не будет услышана.       Но Люциус всё равно держит руки сложенным, сжимает пальцы, где кровь вытекает из сотен порезов и один из них на указательном пальце, и отчаянно склоняет голову в надежде вымолить хоть какой-то лучший финал.       Пусть Драко будет жить так, чтобы не приходилось завидовать мёртвым, пусть Нарцисса во Франции никогда не будет знать горя, пусть все дети здесь смогут выйти и быть счастливыми, пусть Гарри Поттер когда-нибудь услышит о том, что он сожалеет. Пусть зима Северного человека будет окончена.       Ведь ад чертовски горячий.       К сожалению, Драко умирает, стоя рядом с ним. К сожалению, Нарцисса не во Франции. К сожалению, дети ушли по каменному коридору прямо в развёрстые ворота из темноты и печали. К сожалению, Гарри Поттер взвился в небо прахом, и Люциус хотел бы, что бы он мог ненавидеть его, но мертвецы ничего не чувствуют.       К счастью, зима окончена. У него под ногами горящая лестница из лавы и костей, ведущая прямо вниз. Люциусу тридцать пять, когда ему начинают сниться сны о пронзительной зелени глаз и горе войны.       Декабрьское солнце рассыпается на лучи сквозь высокие окна, стремящиеся к крыше. Свет касается платиновых волос, переливающихся, как снег на солнце, оставляет световые пятна на щеках и одежде и кажется таким холодным, что болезненная бледность Люциуса выбелилась, как холст. Гарри медленно моргает, осторожно сжимает пальцы в своей ладони и обводит отсутствующим взглядом шрам, светящийся золотисто-рыжими искрами. Они тёплые как май, он улыбается, значит это подарок от Мэй.       Люциус судорожно вздыхает, чувствуя, как с каждой секундой дрожь расходится по телу, пробирая до самых костей. (До разбитых?..)       Люциус хочет что-то сказать, но вместо этого глаза жжёт и горло сжимает всхлип. Воспоминания затапливают голову, будто океанские волны. Каждое из них словно отражение снов, только вместо размытых образов и едва связанных сцен, эти воспоминания, как клеймо, чёткие и ясные. Азкабан, сырой и холодный, объят льдом от дна до поверхности, дети мертвы (мертвы мертвы мертвы мертвы мертвы), Гарри никогда не проснётся, и всё что у них было — это ожидание перед смертью.       Он ужасно напуган, возможно потому что он всегда был труслив или вообще все Малфои были такими, а возможно потому что мир действительно так страшен и жесток, что все они умерли, как крысы, по прихоти длиннобородого ублюдка, а сразу вслед мир превратился в океаны крови и грязи. Сейчас это больше не так важно. Он сжимает ладонь Гарри в своей, сквозь слёзы разглядывая тусклое бутылочное стекло в радужках глаз.       Теперь понятно, почему Гарри отталкивал его руки, почему он выглядел так, будто весь мир не совпадает с тем, к чему он привык, почему злился, когда Люциус спросил о его возрасте, почему он покрыт шрамами похожими на ожоги и почему он запомнил его совсем другим. Он не думал, что может стать ещё более жалким, чем сейчас.       — Мне жаль… — его голос осел, становясь похожим на сиплый шёпот. — М-мне жаль…       Его слова звучат сквозь задыхающиеся всхлипы. Он пытается вытереть слёзы руками, но они продолжают течь вниз, смазывать его зрение и сбивать речь. Он, наверно, представляет собой невероятно жалкое зрелище.       Гарри мягко качает головой, но Люциус едва может его разглядеть. Он вздрагивает, когда чувствует пальцы на своих щеках, утешающе тёплые, вместо какой-либо заслуженной боли. Прикосновения нежные, они тянутся вниз по скулам, стирают слёзы и ласкают обожжённую горем кожу. Гарри не выглядит злым, он не разочарован и не холоден, он насторожен на дне глаз, но на поверхности усталость, тоска и застарелая нежность.       — Это… не только твоя вина, — он говорит нерешительно. На его таком молодом лице появляются складки, когда он усмехается. — Я мог бы не открывать Гермионе, я мог бы попытаться сбежать из Азкабана, я мог бы сделать какой угодно другой выбор, но мы здесь…       Люциус хватает его за одежду, навряд ли он бы позволил себе раньше такое поведение, но тяжесть цепей давила на пальцы, слёзы продолжали жечь, а Гарри смотрел тем самым понимающим взглядом, который дарил ему сквозь очки. Этому Гарри тридцать два — он воспоминание о тех годах, которые не случились, и все они горят пламенем войны, даже сейчас Люциус может видеть, как пожар пожирает зелень и превращает её в пепел, и это его вина. Он был тем, кто заставил повернуть весь мир налево.       — Это… нечестно по отношению к тебе, — он шепчет совсем тихо, склонив голову, вжимаясь лбом в плечо Гарри. В ответ он слышит надломленный смешок, даже почти нежный.       — Нечестно возлагать вину за мою смерть и разрушение мира на одного тебя. Во всём мире есть не только я или ты, вокруг нас тоже были люди, просто мы были теми, кто ещё что-то мог. Однако… никто же не знает, возможно мы бы никогда не победили, — в его тоне есть что-то отстранённое, что-то почти бесконечно глубокое, будто тысячи лет спрятаны под кожей обычного мужчины с усталым лицом и блёклыми глазами цвета бутылочного стекла.       Люциус поднимает голову, смотрит ему в лицо, ловит никуда не направленный взгляд и безвольно опущенные руки, словно кукловод обрезал нити у ненужной куклы. Он думает, что Гарри не понимает: он привык к такому обращению, он, возможно, даже никогда не получал искренних извинений. Поэтому он обхватывает его лицо руками, они дрожат, а затем заставляет посмотреть себе прямо в глаза.       — Да, это так… — он почти шепчет. — Но я говорил не об этом… Гарри… мне жаль за то, как я вёл себя с тобой, как разговаривал, как заставлял тебя чувствовать ещё хуже. Мне жаль… за всю причинённую боль.       Гарри вздрагивает, в его глазах отражается что-то настолько уязвимое, что тут же исчезает под насильно натянутым спокойствием. Он отводит взгляд, его тело сжимается, будто ожидая, что придётся либо бить, либо бежать. Люциус замечает, как он прижал руки к животу, как весь его вид подобрался и как он потянулся к карману за палочкой, но затем словно передумав, обмякает безвольной куклой.       — Я… — прощаю тебя, ненавижу тебя, люблю тебя, не могу винить тебя.       Этот Люциус ещё ничего не сделал, но просит прощения за то, чего даже не случилось. Все эти годы существовали только для Гарри, он был тем, кто слушал, как холод обрёл слова и человеческий облик, он был тем, кто помнил это по-настоящему, не через проекции, не через сны, даже зная, что с потерей зрения и прошествием восьми лет это всё утратило яркость, он помнит.       Октябрь был жесток и холоден, но листва ещё не до конца облетела, клён был старым и шумным, в его ветвях будто расколото небо, зияя разбитыми провалами листьев. Он помнил, как получил отказ, он помнил, как слова окрасились в ртуть, словно ядовитые лезвия. Гарри мог бы винить, мог бы кричать, он любил его так долго и сильно, возможно, даже сильнее, чем мог представить, а он не оглядывался, даже когда уходил. И всё же отказ — это не вина, жестокость в словах была ею, отказ — нет.       Он думает про себя, что будь слепой подросток с ним, он, не раздумывая, ушёл бы, он почти слышит, как тот шепчет, что этот выбор правильный, что прощение это выбор, и можно выбрать никогда не прощать. Будь с ним мальчик из чулана, он бы задыхался в слезах, сжимая в руках края растянутой футболки Дадли. И это Гарри тоже почти слышит, почти думает, что ребёнок здесь и просит попытаться ещё раз, ещё немного, ведь, как и счастье, боль не бывает бесконечной.       Гарри прикрывает ресницы всего на секунду, чтобы затем снова посмотреть Люциусу в глаза, разглядывая вместо обычных ртутных жилок блики солнца на серой воде. Он поднимает руки и накрывает ладони на своих щеках, аккуратно сжимает их и опускает себе на колени. Всё это ужасно болит. Даже кажется, что шрам на запястье обжигает огнём. Он так надеялся, что однажды будет любим этим Северным человеком, а теперь, смотря в серые глаза и слёзы на щеках, думает, что задохнётся от боли. И он не знает, чувствует ли боль сильнее, чем любовь.       — Я… — его голос едва поддался усилиям, выдавая жалкий шёпот. — Я л-любил тебя так сильно… что это просто больно!..       Он жмурится, чувствуя, как стягивает горло от подступающих слёз. Люциус перед ним вздрагивает.       — Я знаю, мне жаль…       Гарри качает головой, слёзы скатываются по щекам вниз, нос заложило, и на губах появилась противная плёнка. Он сжал ладони в своих пальцах и опустил голову, ощущая, как сердце заходится в неровном ритме.       Ему всё ещё слышатся слёзы мальчика из чулана, который отчаянно хочет любить, быть любимым, который каждый день тянется к ласкающим рукам, желая этого всем сердцем. Даже почти слышит, как слепой подросток боится, потому что их нынешние подвешанные отношения безопаснее, чем разбивание едва склеенных осколков. А он тонет в сомнениях, потому что небо никогда не дарило ему подарков, и осень хохотала, когда любовь стала петлёй.       И всё же, сейчас юноша-зима за окном шепчет истории и кроет землю снегом для людей с высотками в головах, декабрь щедро рассыпает лепестки солнечных бликов и нежно шепчет что-то об обещании счастья, топазовой звезде и горьких шрамах.       Гарри отпускает руки Люциуса и думает, что совершает ошибку, возможно, так и есть, возможно, надежда мальчика из чулана не оправдается, и на коже снова расцветут синие цветы, возможно, слепой подросток будет кричать от горя и ярости, возможно, он снова будет тем, кто стоит за спиной и просит о недоверии, но Люциус берёт его за руку, переплетает пальцы и бережно сжимает, словно он действительно хрупкий.       — Люциус, — он шепчет.       — М-м, да? — тот почти напевает, с сиплой нежностью отзываясь на его зов.       — Пожалуйста, подари мне подарок.       Он улыбается, и это не та нежная улыбка, полная любви, даримая его юной душой с августовскими глазами, но это и не та, наполовину грустная, закрытая теплотой и тоской, это едва видимая, какая-то хрупкая, словно осколок разбитого сердца, ещё более слабая и горькая, не скрывающая в себе всё то, что хранилось в рёбрах годами.       Гарри смотрит на него сверху вниз, тяжёлая ладонь зарывается в его волосы на затылке, оставляя след искрящегося жара на коже, и, притянув ближе к себе, целует так, будто завтра не настанет.       Возможно для его ощущений это действительно так, возможно, он думает, что это первый и последний раз, всего лишь подарок для разбитого сердца, чтобы оно окончательно рассыпалось в крошку, но Люциус почти задыхается под напором чужих губ. Он судорожно цепляется за его плечо, сжимая в пальцах одежду, чувствуя, как слёзы стремятся вниз по щекам, как жар опаляет лицо до красноты, как чужая ладонь в его волосах слабо тянет их, сжимая в кулаке. Он теряется от ощущений, Гарри целует его так, будто ждал этого всю свою жизнь. Это заставляет его прижиматься ближе, поддаваться к прикосновению, отвечать с тем же огнём и потребностью.       Гарри мягко лизнул его губы, прежде чем оторваться и прижаться лбом к его виску. Люциус тяжело дышит, пока слабость растекается по позвоночнику, оседая где-то в ногах, тянется ближе и, не открывая глаз, трётся мокрой щекой о щеку.       — Если ты примешь, — он чуть сжимает пальцы в их сцепленных замком ладонях. — Я сколько угодно подарю тебе подарков.       Гарри что-то мычит ему на ухо, мягкий звук отдаётся вибрацией по коже, и опускает свободную ладонь ему на спину. Прикосновения лёгкие и немного дрожат на кончиках пальцев, Люциус даже ждёт, что они быстро исчезнут, когда Гарри непременно передумает, вспомнив, что именно Малфой был тем, кто оставил ему воспоминания о злом Октябре и хохоте осени. Однако этого не происходит, Гарри водит неровные линии от загривка до поясницы, не отпускает его руки, а затем просто укладывает голову ему на плечо, сжав мантию на спине.       — Да, — он шепчет так, будто не знает, достаточно ли он уверен, чтобы говорить громче.       Сердце пропускает удар, чтобы в следующую секунду забиться быстрее и громче, Люциус улыбается, прижимая улыбку к щеке Гарри, и чувствует себя так, словно сотни цепей, давивших на плечи, разбились на части.