Стань моим видением

      Ребёнок-зима стал юношей, бунтующим, ярким, совсем максималистом, что может понять величину: либо всё, либо ничего. Сейчас он спокойно сыпал снежинками, грустно шептал истории людей, которых не удалось спасти от пронзительной высоты крыш ни покрывалом из снега, ни северным ветром, срывающим козырьки. Все они обречённо разбивались на тысячи алых брызг, утонув в бездне асфальта.       Люциус никогда раньше не прислушивался к этому шёпоту, но теперь отчётливо различал в нём лишь одну историю, как в своём ярком сне, из которого запомнились лишь августовские глаза, полные потухающей нежности. Сны теперь стали будто бы сниться чаще, а может, он просто стал намного больше уделять им внимания, так как образ зелёных глаз так и не исчез, не стёрся с годами, приобретя дополнительные черты. Гарри из снов был взрослее телом, чем сейчас, но значительно моложе глазами, таким он его видел в воспоминаниях Омута Памяти, которые он показывал в начале девяносто второго года.       Яркий мальчишка, который улыбался счастливо, нежно, радостно, без единой капли печали, теперь превратился в человека, что больше не может так улыбаться.       Сны всегда были странными, то они больше походили на кошмар полный крови, криков, зелёных вспышек, то на яркое счастливое воспоминание для вызова Патронуса, от которого становится тепло в области сердца, начинавшего стучать излишне быстро. Люциус прислушался к снежному шёпоту, который продолжает рассказывать о том, как жил тот у них, вязал ему плед цвета выпечки, свитер нежно-жёлтого оттенка, улыбался со всем своим теплом, заставлял цвести папоротник, а потом умер, по какой-то глупой причине, которую придумали лишь бы его убить.       Он задумчиво рассматривал улыбку на лице Гарри, когда тот водит пальцами по книге с каким-то странным названием. Скорее всего это что-то магловское, по названию, которое он увидел лишь мельком до превращения того в шрифт Брайля, возможно даже детское. Во сне он всегда проводит своё время в библиотеке, закопавшись в документы, как и он сам, а теперь его не всегда можно найти там с ними: он чаще всего с документами сидит в беседке или в гостиной, или в зале для тренировок, в котором Люциус обучает Драко беспалочковой магии.       Сейчас, когда он ослеп, ему больше нравятся места, где не так тихо и не так одиноко, где можно слушать рассказы осени, пение листвы, вой ветра, одинокий шёпот зимы, звон тёплой весны и музыку лета, где можно поговорить с Драко, который всё также любопытен, можно и с Сириусом, который задорно смеётся, рассказывая шутки на перебой и удивительно красиво описывая окружение, можно и с Нарциссой, которая кажется находит его милым, а порой прорывается её Блэковский характер, от чего иногда и она сама травит какие-то шутки. У него теперь не бывает такой улыбки, которую он видел во сне, сейчас она неизменно подёрнута грустью, какой-то застарелой тоской, от которой тянет на сердце.       — Что-то случилось, Люциус? Ты уже полчаса на меня смотришь, — вдруг проговорил Гарри, повернув к нему голову и подарив какую-то слишком тёплую, слишком нежную улыбку, от которой ему кажется, что он уже однажды отказывался.       — Сегодня… я будто впервые тебя увидел, — тихо пробормотал Люциус в ответ свои мысли, явно ещё не осознавая того, что сказал это вслух. В мыслях он никак не мог поверить, что тот юноша, которого он видел во сне, выгорел и обратился в пепел.       — А что… ты раньше на меня не смотрел? — он как-то грустно улыбнулся и поднял на него салатовые глаза, слепо смотря сквозь него. Люциус оторопело посмотрел в ответ, а потом ему показалось, словно его шея слегка порозовела привычными оборванными пятнами.       — Смотрел, — он неохотно признал это, надеясь, что тот не заметит его смущения по голосу. — Но теперь будто увидел тебя с другой стороны.       Люциус просто не мог признать, что сегодня ночью ему снилось нечто невообразимое: он спокойно сидел в библиотеке рядом с Гарри, тот ослепительно улыбался, как никогда в реальности этого не делал, что-то щебетал и не походил на того мужчину, которого он видел после Азкабана. Сейчас он казался смешением того юноши, почти ребёнка, что сиял своими колдовскими зелёными глазами, с тем мужчиной в траурной мантии, рождая лишь разбитое кривое зеркало.       Он едва слышно вздохнул, не представляя даже, почему раньше не замечал, какая грусть таится в его улыбке. Что его тёплые руки, будто бы порой непроизвольно, сжимаются в кулаки, когда он излишне резко или холодно высказывается, будто ему больно.       — И какие умозаключения тебя посетили, — он отложил книгу, лукаво улыбнулся и как-то по лисьи прищурился, не обращая внимания даже на то, что смотрит слегка вбок от него, но Люциус попадал в поле его зрения, будь оно у него, конечно. Каждый раз это заставляло удивляться тому, почему слепота так сильно повлияла на цвет радужки и даже зрачка, возможно, потому что слепота вызвана переносом в прошлое Магией. Люциус не решался спросить, считая, что лезет в душу слишком далеко.       — Что ты крайне необычная часть моей жизни, — ответил Люциус, практически не задумываясь, продолжая внимательно его разглядывать. Он удивлённо приподнял брови, когда увидел, что его слова вызвали улыбку менее лукавую, но более нежную, тёплую, почти ласковую, от которой защемило сердце.       — Мне казалось, что моя фамилия говорит сама за себя, — он рассмеялся, немного поддразнив своим высказыванием, так как скорее всего Северус крайне часто рассказывал, как его бесит всё, что связано с Поттерами.       — Но я не ожидал, что настолько. Меня не предупреждали о том, какая ты экстравагантная личность, — усмехнулся Люциус, рассматривая как Гарри слегка улыбнулся на это высказывание и легко ухватился за ручку чашки с клюквенным чаем, даже не промахнувшись. Как и раньше, его это до сих пор восхищает и удивляет то, насколько хорошо ему удаётся создавать видимость, будто он зрячий. В школе об этом узнали только близнецы Уизли, которым каким-то образом удалось понять магию наложенную на очки, хотя это родовой артефакт созданный очень давно, а значит не читаемый для других родов.       — Какой есть, — он улыбнулся и присел рядом с ним, будто бы захотев взглянуть ему в глаза, но на деле лишь просто тихо проговорил. — У тебя что-то случилось? Ты раньше не задумывался о том, что я стал слишком много появляться в твоей жизни.       — Но тебя не слишком много в моей жизни, — удивлённо проговорил в ответ Люциус, как-то не обратив внимания, как вздрогнули плечи Гарри, который даже не совсем понимал, как истолковать эти слова.       Гарри промолчал, и Люциус поднял на него глаза, разглядев у рта тонкую горькую складку, он не совсем понимал, чем она вызвана, так как это человек просто загадка, непонятная и порой просто нелогичная, но почему-то идиотом чувствовал себя только он, но никак не другие окружающие их люди.       Люциус снова сосредоточился на образе Гарри, что снова ему улыбнулся, слегка щуря салатовые глаза. У него эта улыбка никогда не была полностью счастливой, в ней всегда была какая-то тоска, разбитая и припорошенная пылью печали. Почему-то он отчаянно надеялся, что тот когда-нибудь улыбнётся ему так же, как и во сне: ярко, счастливо, радостно, но потом в его мыслях появлялась ещё одна сцена: злой октябрь выл в кроне алого клёна и потухший взгляд, полный боли, застывшей в непроницаемом выражении лица. От чего-то ему казалось, что в тот день, который даже не произошёл, он сказал нечто непоправимое, что разбило эту улыбку, это тепло, эту хрупкую нить, что натянули односторонне, не дав даже попытки закрепиться.       Он потёр переносицу, не представляя, как структурировать все те мысли, крутящиеся в его голове вокруг этого неоднозначного человека, с печальной улыбкой слушающего снег.       — К слову, Люциус, — вдруг Гарри заговорил, чуть наклонив голову, доставая из-под рубашки звёздочку с изумрудом, как две капли воды похожую на его, только топазовую. — Спасибо за неё, это правда очень важно для меня.       — Я рад, что она тебе понравилась, — тихо ответил он, задумчиво рассматривая его выражение лица, и то, как тот с невообразимой осторожностью сжимал подвеску, будто она была не заполненной магией, а самой хрупкой вещью на земле. Это его обещание, он ответил на ту подвеску с топазом, что сейчас уже носит почти не снимая, а потому он обещал разобраться с тем, какую гамму эмоций ощущает рядом с ним. И почему каждый раз, когда он вместе с ним, перестаёт ощущать ту потребность в сдерживании эмоций.       — Правда, мои глаза уже не цвета изумруда, — он хихикнул, прикрыв рот ладонью, чуть наклонив голову, будто заглядывая исподлобья в его глаза, вот только зрачки слегка промахнулись и были направлены скорее ему на волосы. Люциус издал тихий смешок. — Драко сказал, что они салатовые. Хотя… изумрудный это ведь тёмно-зелёный, а не светлый?       — Да, твои глаза салатовые, если хочешь, то очень светло-зелёные с лёгкой желтизной, но мне показалось, что изумруд тебе всё-равно подходит, — проговорил Люциус с лёгкой усмешкой, ощущая как тепло заливается в грудь, словно согревая и одаривая лаской. Гарри рядом рассмеялся, слегка покраснев на скулах.       — Прости, мне это ни о чём не говорит, всё-равно не могу полностью представить, — он грустно улыбнулся, чуть прикрыв ресницы, словно опуская глаза, хотя скорее всего делает это по привычке, так как в школе постоянно приходится скрывать свою слепоту, двигая глазами и делая вид, что эти глаза зрячи. — Хотя, наверно я точно знаю, как выглядят платиновый и ртутный.       Люциус хмыкнул и подозвал домовика, чтобы ему налили клюквенного чая, который он ещё с детства любит. А потом стянул печенье с тарелки Гарри, на что парень лишь рассмеялся, ласково улыбнувшись.       — Кстати, тебе нравятся печенья с карамелью? — вдруг спросил Гарри, затем пользуясь секундным замешательством Люциуса, ловко вытянул из-под пальцев печенье, с удовольствием откусив от него. Люциус бы поддразнил его, но почему-то мысль о непрямом поцелуе создавала какое-то ощущение неловкости, а потому он промолчал.       — Не знаю, — проговорил Люциус, расслабившись и стянув с тарелки ещё печенья, но пока его не украли прямо у него из-под носа, откусил. Кажется оно из нескольких видов красных ягод: джем имел ярко алый оттенок. — Я не помню их на вкус, так что не могу сказать.       «Боже, когда же вы уже поженитесь, как вы меня достали. Какая ваниль. Я больше не могу на это смотреть!» — размышлял про себя Северус стоящий в тени, что был здесь с самого начала, отдыхающий от народа, но если он выйдет — его заметят, но смотреть на то, как эти двое бегают вокруг друг друга уже сил не было. И он решал: пережить позор обнаружения или послушно ждать, когда эти два придурка закончат свой флирт. Пока он над этим думал, Люциус на секунду отвернулся, а в этот промежуток времени Гарри вдруг повернулся в его сторону, прищурился, а затем подмигнув, накрыл губы указательным пальцем, намекая на тишину. — «Так ты знал, маленький поганец, что я здесь?!»       Северус проклял всё, в особенности то, что эти двое всё никак не разберутся со своими чувствами.       Зима шумела, шёпот увеличился до свиста, а Гарри задумчиво сидел в беседке, болтая в воздухе ногами, слушая новую историю. Юноша-зима всегда рассказывал интересные истории, о людях, которых всегда находил на крышах высоток, об их мыслях и возможно последних словах, но каждый раз, при таких словах, снег идёт только чаще, чище, настилая сугробы для людей с крыш. Юноша-зима никогда не слушал наставления осени, что хохотала при виде каждой истории любви, при каждом, кто признавался под кленовым деревом, шепчущим слова поддержки. Она всегда говорила зиме, что не стоит плакать из-за людей, не стоит стелить им мягкие сугробы, спасая от падения.       Гарри задумчиво водил пальцами по пергаменту, читая шрифт Брайля, разбираясь в туче терминов, которые его уже порядком достали, но нужно всегда выигрывать для своего рода что-то хорошее, а также приумножать имеющиеся деньги. Он устало потёр руки и глаза, чтобы не уснуть прямо там, среди снежного шёпота и тепла от согревающих чар на беседке.       Рядом тихо скрипнул снег, а потом шаги прошлись по дереву беседки, сквозь согревающие чары, пронёсся запах пихты, миндаля и шафрана. Суставы рук у него снова хрустнули и Гарри не удержавшись, хихикнул.       — Знаешь, ты скрипишь как шкафчик, Рем, — он тепло улыбнулся, слегка щуря глаза, будто рассматривая его. Отчего Ремус тут же слегка стушевался, так как всегда ощущает колоссальную нагрузку, когда он в центре внимания, но потом, кажется, вспомнил, что его видеть по определению не могли, поэтому иглы неловкости тут же рассеялись.       — Это сейчас комплимент или оскорбление? — непонимающе переспросил Ремус, а ладони Гарри слегка защекотало непониманием.       — Не обращай внимания, я просто ностальгирую, до того как ослеп, я совсем не замечал, что твои суставы на руках всегда хрустят, — он прикрыл глаза, с потаённой радостью откладывая надоевшую бумажную работу.       — Это давно уже, на самом деле, — ответил Ремус мягко, а Гарри услышал в его голосе улыбку. — Не думал, что кто-то обратит внимание.       — Ну, боюсь, мне трудно не обращать внимания, — он красноречиво помахал перед собой ладонью, на что его глаза совсем никак не реагировали. А Ремус нервно хмыкнул, не представляя как на это вообще реагировать, ведь трудно забыть о такой особенности, когда видно, насколько его глаза поблекли по сравнению с прошлым оттенком радужки.       — Да, в твоём случае без вариантов, — тихо пробубнил Ремус в ответ, а потом неожиданно проговорил. — Знаешь, я могу рассказать тебе что-нибудь о твоём первом годе жизни, ты был непоседливым ребёнком, так что пару историй точно будет.       Гарри улыбнулся, на неловкую попытку сблизиться, так как когда-то Ремус был его учителем и единственное, что он очень хорошо запомнил — это время, когда учился Патронусу, в остальное время им давали общаться очень дозировано. А вот сейчас они могут обсудить всё на свете, но оба как идиоты понятия не имеют с чего начать.       — Я не против, хотя был бы не прочь и о тебе услышать, — он чуть наклонил голову в бок, не прекращая улыбаться слегка лукаво, с теплотой. — В прошлом я знал тебя довольно ограниченное количество времени, к тому же, в основном ты был в разъездах, а потому я понимал тебя плохо. О тебе, то что я знаю, я слышал в основном от Сириуса, ты бы знал, как сияли при этом его глаза. Так что, надеюсь, там ваша свадьба скоро.       Ремус резко уколол смущением и поперхнулся чаем, а потом тяжело закашлялся. Гарри спрятал хитрую улыбку в своей чашке чая и был готов поспорить, что у Ремуса смешно округлились глаза, делая его похожим на щенка. В прошлом, это выражение лица, часто появлялось, а потому, даже спустя столько времени, оно помнилось почти в деталях.       — К-к-какая с-свадьба? — от неожиданности он стал заикаться, и Гарри не выдержав рассмеялся, успев отложить чашку, чтобы ничего не пролить. — Не будет никакой свадьбы!       — Это ты так думаешь, Ремус. Не отказывайся, если ты думаешь, что вам помешает то, что ты клубкопух, то ты глубоко заблуждаешься, — он отпил от своей чашки, прислушавшись как на улице стали слышны шаги Драко и Сириуса, которые решили втихую поиграть в снежки, хотя кажется Нарцисса и Люциус постоянно говорили, что на улице довольно холодно. Гарри хихикнул и послал в них беспалочковые согревающие. Те с паникой подумали, что их спалили, но позже успокоились, поняв, что это Гарри.       — Я не клубкопух! — буркнул Ремус, совсем не понимая, почему Гарри так спокоен и не видит проблемы в том, что он оборотень, хотя для него это реально проблема. Он тяжело вздохнул. — Я оборотень, опасное существо, которое в полнолуние крайне опасно.       — Ага, да, спасибо, я проходил оборотней на третьем курсе, профессор, — он обезоруживающе улыбнулся, сделав глоток чая.       — Язва, — вздохнул Ремус и рассмеялся, поняв, что не может сопротивляться, подумал, что стоит перестать причинять боль себе и Сириусу заодно.       — Ага, но мне можно, таковы были обстоятельства, — он покивал своим словам, с наслаждением вдыхая клюквенный запах чая, смешанный с морозом зимы и запахом Ремуса. Пихта, миндаль и шафран, довольно странное сочетание, но неплохое, от чего Гарри с удовольствием щуриться.       Юноша-зима шептал свои истории, печальные: про крыши высоток, дула пистолетов, петли и болезни, но лишь одна среди них о Йоле, о тепле, о том, как весело играть в снежки и держаться за руки.       Гарри нежно улыбнулся, прислушиваясь к снегу, а потом почувствовал, как магия колет кожу, а знакомый запах клюквы, выпечки, яблок, корицы и сухого лета заполняет лёгкие. Под чужими шагами скрипел снег и ясно слышалось, как Люциус тихо вздыхает, явно приметив Ремуса рядом с Гарри.       — Гарри, проследи за двумя оболтусами, они сбежали в снежки играть, хотя слишком холодно для этого, — проговорил он, с лёгкой улыбкой в голосе и едва заметным смехом, его магия покалывалась весельем. Он присел рядом, после чего послышалось, как неподалеку приземлилась приличная стопка документов, пахнущих свежими чернилами.       — Да я уже накинул на них согревающие, так что не переживай, к тому же, Драко так радуется тому, что лепит снеговика с Сириусом, с удовольствием ест магловский мармелад и чувствует себя счастливым. Пусть развлекается, — он улыбнулся и попросил домовиков принести земляничного пирога и пирога с патокой, да и чай уже закончился, надо бы новый.       — Спасибо, — он это проговорил тихо, будто на выдохе, кажется задумавшись о чём-то своём.       Гарри тихо хихикнул, спрятав улыбку в чашке с чаем, но дальше решил уточнить, отвлекая его от спокойной задумчивости       — Так… зачем ты меня искал? Что-то случилось? — он придвинулся к нему чуть ближе, накрыв его ладонь своей, будто в успокаивающем жесте. Люциус даже не вздрогнул, только магия его слегка смягчила спокойствие, став нежностью.       — Я хотел чтобы ты взглянул на вот эти документы, мне нужна твоя знаменитая Поттеровская удача, — он усмехнулся, другой рукой подав ему стопку документов, но не освободив руку от тёплого прикосновения, пока Гарри сам не убрал её для удобства чтения.       Гарри накинул заклинание, переводящее все надписи на шрифт Брайля, а потом задумчиво вчитывался в текст, пытаясь разобраться, какую выгоду можно извлечь из этих документов. Вроде бы довольно выгодное предложение, но что-то в нём не так, всё нутро будто облили холодной водой и обдули леденящим воздухом. Где-то здесь подвох, причём очень хорошо спрятанный и крупный. Но где… Он отложил документы и потёр подушечки пальцев.       — Не соглашайся, здесь какой-то подвох, что угодно пусть предлагает, но не соглашайся, — тихо проговорил он, повернув голову в его сторону, будто стараясь заглянуть в глаза, всей этой позой предупреждая не лезть. Люциус сначала закололся недоверчивостью, но потом успокоился.       — Хорошо, не буду, — в его голосе даже послышалась улыбка, а потом скрип пера, но, кажется, уже по пергаменту других документов, что Гарри порадовало. Он тепло улыбнулся, прислушиваясь к тому, как недалеко от них смеялись Драко, Сириус и Ремус, явно наслаждаясь игрой. — Драко ещё такой ребёнок, спасибо, что приглядываешь за ним в школе и даже здесь.       — Не за что, я даже рад, что могу видеть его ребёнком, ты ведь видел, в воспоминаниях, он вырос слишком рано, выкинутый в войну взрослых, — он отпил из кружки немного клюквенного чая, заев глоток сладким куском пирога.       — Но тебя ведь тоже выкинули на войну взрослых, ты был ровесником Драко, — вдруг ответил на это Люциус, перестав скрипеть пером, шурша одеждой в повороте к нему.       — Ну, сейчас это уже не важно, Люциус, — он задумчиво дотронулся до голой кожи на тыльной стороне ладони, проведя по ней подушечками пальцев и найдя снова шрам на указательном пальце. — К тому же, меня растили для этой войны, кто же знал, что после неё я умру от Дементоров. Да и я даже рад, что теперь могу всё исправить.       — Не буду с тобой спорить, но я не считаю это не важным. Гарри на это поднял слепой взгляд вверх, в сторону лица Люциуса, широко распахнув от удивления глаза. Он аккуратно сжал ладонь в своей руке, ощущая как на кончиках пальцев колется уверенность и теплота, хотя последнее, возможно жар исходящий от кожи. Он вдруг опустил ресницы, жар залил щёки и губы растянулись в мягкой полуулыбке.       — Спасибо.       Юноша-зима всё шептал и шептал, будто в надежде: однажды его историю услышат, её поймут и она будет правдой, но оставалось лишь надеяться на это, лишь ждать, что однажды, в один день всё изменится. Снег валил и валил с неба, шуршал, выдавая этим свои действия, нежно стелился на крышу беседки Малфой-мэнора, хотя так это описывал Сириус, которому очень нравится рассказывать об окружении. И Гарри нравилось его слушать: он даже вспоминал, как любил в свои десять, до того как перестал мечтать, рассматривать снежинки, их форму, узор, но сейчас для него это лишь темнота.       Возможно, он так успокаивается, ведь эти выходные выпали на полнолуние, а потому Ремус сейчас усмирял свою пушистую проблему, в выделенной части подземелий Малфой-мэнора.       — Небо серое-серое, как твои любимые глаза, даже тучи будто отбрасывают ртутные переливы и кажется, что сейчас снегопад только усилится, будет падать не по одной снежинке, а настоящими перьями или хлопьями, — проговорил Сириус, потрепав Гарри по макушке, но будучи полностью увлечённым и радостным, его магия слегка щекотала. Но вот когда упоминались любимые глаза, его щёки, уши и шея заливались пронзительным жаром, скорее всего до красноты, хотя проверить, конечно же, нельзя.       — Красиво, особенно слушать, — он улыбнулся. — К слову, надеюсь, ты выучил кодекс рода Блэк? Я и так дважды лорд, третий род, напоминаю, я не потяну.       — Зря стараешься, эта псина сутулая и половины не прочитала бы, даже под пытками, — хмыкнул рядом Северус, перевернув новую страницу в книге.       — А вот и не правда! И вообще, ты мышь подземельная, что ты знаешь о кодексах на две тысячи страниц?! — вскинулся он, недовольство так и чувствовалось, обида просто выше неба, но кроме этого, его магия бесновалась весельем и азартом.       — Я пишу книги на две тысячи страниц, — невозмутимо отбил Северус, а Гарри не удержался и рассмеялся: Сириус снова проиграл в споре, а потому надулся и сел рядом с Нарциссой. Ей же было тоже смешно, но она благоразумно сдержала смех и со вселенским спокойствием начала его успокаивать.       — Так Сириус, ты прочёл кодекс? — уточнил Гарри, отпив из чашки клюквенного чая.       — Да, прочёл, — обречённо проговорил Сириус, вздохнув от того, что ему всё-таки придётся заниматься тем, чего так долго избегал и не любил из-за матери.       — Не огорчайся, я тебе помогу на первых порах, я ведь уже поднимал этот род, в прошлой жизни, так что ты справишься, — успокаивающе потрепал его по макушке и щеке, протянув руку через стол. Сириус кажется насупился, а вот Северус громко усмехнулся, явно издеваясь над поражением своего вечного соперника.       — Да, это меня успокоило, — протянул Сириус, на что Нарицисса не выдержала и издала смешок.       — Ты только не забывай: он тащит на себе два рода, так что его советы довольно ценны, — она звонко рассмеялась и, по всей видимости, получала явное наслаждение от реакции кузена.       — Не могу поверить, — плаксивым, полностью фальшивым тоном начал тот, скорее всего для пущего эффекта схватившись за грудь в районе сердца, он часто так делал, когда Гарри было только четырнадцать и пятнадцать. — Ты тоже на их стороне!       — Я просто считаю, что они правы, Сири, — она хихикнула, как девочка, и судя по звуку пихнула его локтём по боку.       Гарри улыбнулся и прислушался к шагам Люциуса, который шёл к ним по коридору, запах магии которого уже доносился до него, а возможно, он просто внушил себе это и пахнет просто сам дом, пропитанный магией Люциуса.       — С Люпином всё хорошо, он сейчас приходит в себя, поэтому, Блэк, да, ты можешь пойти к нему, но рекомендую сделать это в анимагической форме, — он вздохнул, так как Сириус состроил жалостливую рожицу, что Гарри заметил лишь по надежде в его эмоциях, покалывающих кончики пальцев.       Послышался шорох и тяжёлое собачье дыхание, лёгкий тяфк и стук когтей по полу, большой пёс лизнул Гарри в руку и уже бегом, сопровождаемый быстрым стуком коготков, удалился к Ремусу. Он хихикнул с такого поведения крёстного, словно для того не существует такой вещи, как возраст, уж очень он озорной даже в тридцать три.       — Это было мило, — хихикнула Нарцисса. Сегодня, видимо, у неё хорошее настроение, возможно из-за того, что Люциус с ней наконец развёлся, чему она была несказанно рада, ведь теперь может найти себе пару и помочь Гарри наконец достучаться до Люциуса, который кажется ослеп вместо Гарри.       — Сириус вообще может быть милым, когда захочет, но пора бы уже привыкнуть, что даже будучи милым, он наглый, как нюхлер, — улыбнулся Гарри, со смехом вспоминая, как тот упрашивал его приготовить клюквенно-корично-яблочный пирог во время его пятого курса. Это было так давно и теперь умильные глазки на нём просто не сработают, даже поскуливание, уложив голову на коленки, теперь так просто не работает.       — По-моему, он и есть воплощение наглости, которое напрашивается кулаком по роже, — хмыкнул Северус рядом, перестав листать книгу и шелестеть рукавами мантии, скорее всего оставшейся по прежнему траурного цвета. — Ну или проклятием в грудь. Ещё не решил каким.       — А кто с тобой тогда спорить будет? Я отказываюсь, — высказался Люциус, с лёгкой ехидцей, озорством и весельем, которым дразнил Северуса, намекая, что он у них любит поорать на кого-нибудь.       — Ах так, значит спорить не будешь, — картинно-недовольно проговорил Северус, пусть его магия и покалывалась подхваченным озорством, с ехидцей в голосе, но звучало крайне натурально и не знай его эмоций, Гарри бы наверно даже поверил. Ключевое слово «наверно», не первый же год знакомы.       — Северус, ты слишком хороший актёр, не делай так, — в голосе Нарциссы слышна улыбка, когда она с тоненьким звуком опустила фарфоровую чашечку на блюдце. — К тому же, Сириус всё-равно смешнее строит из себя обиженного. Блэки круче!       — Никто и не спорит, ведь никому не хочется получить от тебя тарелкой по лицу, — встрял в разговор Гарри, с тихим смехом, спрятавшись за рукой Люциуса, прижавшись к его боку, нагло и не чувствуя никакого стыда, даже боли в пульсирующих сердечных осколках. Его даже игриво пощекотали по боку, что вызвало у него улыбку, спрятанную в плотной ткани мантии, которая почти всегда сидела на Люциусе идеально ровно, сколько он мог видеть.       — Ох, удары тарелками, крыть нечем, именно поэтому мы не ссоримся, — важно согласился Люциус, со смешком прижав Гарри к себе, парень довольно прищурился, будто кот после мороза улицы прижавшийся к печке.       Гарри улыбнулся, сонно слушая, как все они продолжали шутить, как потом пришёл Драко, судя по возгласам с подушкой и в пижаме, тот прижался рядом, от чего он машинально положил руку на его плечи, будто удерживая своего сына от падения во сне. Снег шептал что-то о людях на крышах, что-то о тех, кто был спасён нежными пуховыми сугробами, давая жизнь тем людям, что уже умерли внутри, получив лишь разбитое сердце. Нарцисса что-то стала обсуждать с Северусом о зельях, будто пытаясь придумать, что можно сотворить с полынью, хотя вся сочетаемость вроде бы уже придумана, но кажется, им весело.       А Люциус рядом не встревал в разговор, рассматривая уже засыпающего Гарри и Драко, который уже совсем уснул, трогательно прижав к себе подушку, специально устроившись так, чтобы Гарри положил руку на его плечи, будто разрешая спать рядом с ним. Люциус наклонился ниже, словно зачарованный вглядываясь в него, замечая как расслабился в его руках, будто безопаснее них не мог считаться даже Гринготтс. Он тихо рассмеялся, вспомнив, как тот его сам ограбил, а ведь и правда, безопасным его считать нельзя.       Гарри слегка завозился и с комфортом устроил свою голову на его коленях, и Люциус совсем не захотел мешать ему, даже возмутиться не хотелось, только позволить такую наглость, не выпуская его из своих рук. Так и хотелось ощущать это тепло, что заливалось в грудь, распространяясь по телу, вызывая только слабую сонливость.       Сны сегодня Гарри не посещали, не лживый летний образ, сотканный из той улыбки, которой он никогда не увидит, и яркой нежности в северных глазах, от которой подкашивались ноги. Не посещали его и кошмары, с надгробными плитами, имена на которых высечены были совсем недавно, со звуками предсмертных слов и обвинений, с разрушенными мечтами и погребённым воздушным замком, который небо так невзлюбило.       Тьма спокойного сна мягко укрыла его, будто оберегая от всех бед, от всех кошмаров, что всегда, словно калёным железом по сердцу, напоминали о давно минувших днях войны. Теперь он, укутанный родным теплом, не видел ни одной красочной картинки, погрузившись в здоровый, лечебный сон. И он совсем не чувствовал и не слышал, как Люциус рядом тихо проговорил.       — Кажется, он почти всегда засыпает где угодно, только не в кровати, — он потёр ладонью лоб и глаза, отгоняя от себя сон, с удивлением осознавая: в комнате совсем не холодно, полы тёплые и кажется будто это уже совсем не тот Малфой-мэнор, в котором всегда были холодные полы, мрачная атмосфера и все вещи являлись сплошь роскошными, что стоили тысячи или сотни тысяч монет. Теперь всё совсем не так. Поменялось немного, но будто сразу другой особняк, теперь здесь тёплые полы и Гарри ходит босиком, засыпает в роскошных креслах, не думая о том, что раньше так можно было здорово замёрзнуть, ходит везде, даже если доступ закрыт для всех, кто не считается частью рода Малфой, а на вопросы как он это сделал, всегда лишь улыбался и ничего конкретного не отвечал, иногда даже тепло посмеивался, наслаждаясь реакцией.       Снег шептал и шептал, подгоняя медленный декабрь, сменяя дни выходных, освещая в утренние часы слабым солнцем, которое немного прогревало снег и лёд. Люциус так и уснул в той комнате, удерживая Гарри от падения, позволяя спать на своих коленях, обхватив одной рукой талию, а второй удерживая уже Драко, обнимающего принесённую подушку. Нарцисса рассмеялась от этой картины, и попросив домовика принести колдокамеру, запечатлела эту семейную картину, с наслаждением подписывая её шуткой.       «Семейка Малфоев, но пока что они об этом не знают.»       Нарцисса хихикнула и решила проявить колдографию, чтобы потом вручить Люциусу, надо же его немного поддразнить тугодумием, даже если это не совсем правда. Она хихикнула, как школьница, которая заглянула в мужскую раздевалку и успела дать дёру, пока её не заметили.       Люциус совсем не подозревал, что в его доме, в самой безопасной крепости, затеваются страшные вещи, от которых нет спасения. Он прислушался к подозрительной тишине, которая бывает теперь, только если Сириус отсутствует или что-то замышляет, прячась от бдительного взгляда жителей мэнора, не считая Гарри, тот всегда с наслаждением оставался в стороне, иногда смеясь от выходок Сириуса, который то перекрасит волосы Люциуса, от чего он смешно злится, то в виде собаки начнёт бегать за Северусом, которому не улыбалось чистить себя от собачьей слюны. А вот с Ремусом он был настоящий джентльмен, но не тогда, когда наступал момент смущать его. А ведь это его любимое занятие, точнее одно из них.       И теперь в мэноре повисла тишина, от которой Люциус пришёл к выводу, что выходить из кабинета в ближайший час он не собирается, так как по неизвестным причинам Сириус не устраивает свои мелкие пакости в личных комнатах. Кажется, чувство такта в нём всё-таки не умерло.       Люциус, прислушивающийся к тишине, вдруг вспомнил, что уже полчаса никак не мог вчитаться в текст, оставаясь на той строчке, где были выведены условия, а всё что дальше продолжало ускользать от него, превращаясь в серый туман. Обрывочные, усталые мысли никак не желали оформляться во что-то более презентабельное, только мешали и никакой информации не несли. Потерев пальцами переносицу, он решительно отложил от себя документы, так как понимал, что уже совсем ничего не понимал.       Он прилёг на свой диван в кабинете и потёр лоб: начинала уже болеть голова. Одежда мешалась, жёсткий диван впивался тугими пружинами и вместе со всем этим, он не желал двигаться, потому что совсем не соображал за этой документацией, с которой приходится разбираться, пусть и половина из этого хлам, или неправильно написанный хлам.       Люциус в уже привычном жесте потрогал гладкую поверхность топаза, который теплился магией Гарри, той он так легко управляет, что создал такую вещь без оборудования, без нанесения рун, а это удаётся очень не многим. Вспомнилось, как нежно улыбается Гарри, когда отвлекается от слежения за окружением и держит в руках подаренную им такую же звёздочку, только уже с изумрудом. Эта улыбка почему-то была потрясающе красивой, но настолько печальной, что сердце сжималось. Он понятия не имел, почему такое выражение лица всегда появляется, когда он что-то говорит или дарит. Печальное, но столь нежное, что хотелось дарить подарки и дальше. Ведь он знал: они будут тщательно оберегаемы.       Мысли прервал резкий хлопок магии домовика, который незамедлительно бухнулся на колени, подняв большие, как теннисные мячики глаза, полные слёз.       — Хозяин Люциус! Х-х-хозяин Г-Гар-ри… он… — мямлил домовик, имя которого Люциус даже и не помнил, настолько много их было и все они предпочитали не показываться на глаза без острой на то необходимости. Услышав его слова, он незамедлительно вскочил с дивана, взяв в руку палочку, на случай, если придётся вызывать Патронуса, и чуть ли не вонзил острый обеспокоенный взгляд в домовика. На его оговорку он совсем не обратил внимания.       — Веди быстрее, эльф! И ради Мерлина, не бейся головой ни обо что, — приказал Люциус плачущему домовику, резвым шагом добираясь до кухни, которая находилась на другом этаже, но Люциус нырнул в нишу за очаровательной картиной безликого натюрморта и в следующую секунду оказался в нужном коридоре. Сердце шандарахнулось в рёбрах, обливалось холодом, натыкалось на острый лёд и обеспокоенно продолжало, не взирая на боль и испуг, качать кровь.       Резкими шагами он приблизился к кухонной двери, которую незамедлительно открыл, врываясь в помещение.       В кухню, на которой вкусно пахло выпечкой и карамелью, а Гарри увлечённо перемешивал податливое тесто для каких-то пирогов или печенья, так с ходу нельзя было это определить. Стол присыпан мукой, руки в муке обминают тесто, на щеке виден мучной след, так же как и на чёрных волосах, неровными иглами лежащих на его плечах. Он поднимает голову, направляя на него слепой взгляд салатовых глаз и улыбается, нежно, чуть приподнимая уголки губ, приветственно махнув ему ладонью облепленной тестом и мукой.       Люциус непонимающе перевёл взгляд на домовика, который уже едва ли не рыдал, пытаясь побиться обо что-нибудь головой, но вовремя вспоминая, что ему запретил хозяин, а потому просто стоял в слезах. Облегчение навалилось пером на плечо, сбрасывая своим мизерным весом огромную обеспокоенность, приостанавливая сердце, что перестало биться о рёбра раненной птицей.       — И в чём проблема? Всё в порядке, — он нахмурился, так как облегчение сменилось раздражением на эльфа, который поднял ложную тревогу и заставил его пережить не лучшие минуты.       — Н-но… — замямлил домовик, несчастно глядя на Люциуса, что хмурился всё сильнее: раздражение нарастало.       — Гарри это нравится, прекрати истерику и жди когда закончит! — раздражённо бросил Люциус, потерев от усталости лоб, стараясь скрыть в голосе недовольство, так как судя по всему, Гарри не виноват в том, что домовик его жутко напугал.       Его лба вдруг коснулась рука в муке, сглаживая морщинку между бровей, и Люциус перевёл взгляд на Гарри, тот тихо рассмеялся, чуть сощурившись. На его лице появилась тёплая улыбка, немного смущённая, чуточку виноватая и по большей части совсем тёплая, от которой разлилось непонятное тепло, сменяя присутствующий там холод. Сердце вдруг закололо, неожиданно и как-то совсем уже непривычно.       — Прости, я попросил Тири позвать кого-то, чтобы последили за готовностью выпечки и скрасили мою готовку разговором, просто не думал, что он выдернет тебя. Ты работал, да? — покаялся он, с лёгкой улыбкой опустив руку в муке, не заметив, что оставил след на лбу и принялся раскладывать начинку для пирогов с яблоками и клюквой. Он сноровисто управлялся с тестом, легко различая куда уже клал начинку, а куда ещё нет.       — Нет, я не работал, как раз собирался отдохнуть, так что могу скрасить твоё одиночество, своим присутствием, — он усмехнулся, присев на ближайший стул, даже забыв про манеры: почему-то все мысли и желания твердили, что надо остаться здесь, среди света зимнего солнца и муки на руках Гарри, который совсем не переживает, поправляет волосы, одежду, оставляет белёсые пятна, будто всё правильно, всё так и надо. — Согласись, я самая лучшая кандидатура из всех.       Гарри тепло рассмеялся, ярко улыбнувшись, притаив свою обычную печаль где-то в глубине, ведь сейчас совсем её не ощущал. И Люциус никак не мог заставить себя отвести взгляд, впитывая это счастливое выражение лица в память, будто в надежде сохранить этот образ навсегда.       — Да, ты самая лучшая кандидатура, можешь в этом не сомневаться, — он чуть усмехнулся уголками губ, продолжая размещать начинку, но иногда схватывая явно не ту ложку, отчего порой громко клал её на место. Он даже толком не замечает, что нечаянно уроненные предметы не стукаются об пол, а подхватываются заботливыми домовиками, половина из которых его уже возвели в ранг божеств. Люциус не удержался и издал смешок.       — Я могу чем-то тебе помочь? — неожиданно даже для себя спрашивает Люциус решая, что ему бы чаще хотелось видеть улыбку на этих губах, как слегка трепещут его ресницы и появляется румянец. Он постарался не обращать внимания на то, что домовики в священном ужасе смотрят на них двоих: в их обитель зашли хозяева и желают готовить.       — Помоги мне с начинкой. Я покажу и ты продолжишь, ладно? — он ласково улыбнулся, прислушавшись к тому, как Люциус согласился на это неожиданно даже для себя, но отказываться от слов не спешил, явно решив попробовать.       Гарри попросил следить за его руками, чтобы было проще понять, что нужно сделать, и проворно завернул начинку в тесто, будто это пара пустяков. Люциус как никогда ощущал, что в жизни он свернул куда-то не туда, но менять ничего не хотелось, даже не смущала мука на пальцах, солнечная кухня, на которую он почти не заходил, и занятие ему совсем не под стать.       — У тебя хорошо получается, но это точно ничего, что я тебя попросил заниматься готовкой со мной? — Гарри тепло улыбнулся и все слова, что были в голове Люциуса для ответа, тут же вылетели. Потому что он совсем перестал чувствовать себя не в своей тарелке, пусть совершенно и не приспособлен к готовке.       — Скажем так, это непривычно, но отторжения не вызывает, — пробормотал Люциус, не обращая внимания на то, что его руки в муке, а Гарри улыбается так тепло, что сердце стучит слишком громко в груди.       — Это радует, — он приблизил ладонь к печи и определил, что она кажется достаточно нагрелась, а потому там тут же оказалась первая партия булочек, что совсем скоро должны запечься. — Кстати, что-то сегодня Сириус тихий, будь осторожен, кажется намечается большая перекраска волос.       Люциус в ответ хмыкнул, очистив руки от муки, разглядывал те так, будто с ними что-то не так. Он задумчиво провёл по шраму на указательном пальце, не особо замечая, чтобы он был выпуклым, к тому же он не помнил где его получил, раз не смог залечить.       — У меня бывшая жена Блэк, все Блэки немного… — он сделал паузу, подбирая слово. — …хаотичные. Так что я прекрасно знаю, что если Блэк затих, значит он что-то готовит. Обычно в это время, я прячусь в своём кабинете. Сегодня домовик прибежал ко мне и вот я здесь, поэтому не спрятался.       — Сириус сюда не полезет со своими шутками из детства, вдруг я не поделюсь выпечкой, — Гарри рассмеялся, его глаза из-за солнца показались совсем блеклыми, но улыбка ярче чем весь этот свет. — Главное, чтобы он Драко не привлёк, маленький злобный гений.       Люциус поднял брови от такой формулировки, с интересом проводив взглядом руки Гарри, те были всё ещё в муке.       — Маленький злобный гений? Драко? — он даже не сохранил лицо, вытянув его от замешательства.       — Драко мастер придумать подлянку, смыться и обставить так, что это не он, — тоном знающего человека проговорил Гарри, с тёплой улыбкой присев рядом с Люциусом.       — Что ж, — медленно проговорил он в ответ и его губы растянулись в лёгкой улыбке. — Я могу сказать, что горжусь им.       — О, да? — хитрым тоном переспросил Гарри. — А кто говорил, что его сын не жалкий воришка?       — Не пойман — не вор, — наставительным тоном ответил Люциус, вызвав громкий смех у Гарри, широкую улыбку и хитрый прищур мутных глаз. Люциус никогда не мог оторвать взгляд от его естественных движений, так, будто зрение не исчезало и его глаза не цвета обожжённой солнцем степи. Осознание этого всегда его удивляло, потому что на ум после этого всегда приходит то, насколько тёплая у него улыбка, почти всегда немного грустная, какая-то не беззаботная, как у детей в том возрасте, который у него внешне.       — Ты сейчас такой забавный, — смеётся Гарри, после непродолжительной паузы. Люциус замечает сегодня серёжки не в форме Физалисов, а в форме яблок, краснобоких, с жёлтыми жилами и рыжими крапинками по всей поверхности.       — Не сказал бы, что это прекрасный комплимент, — вот только вопреки словам, он снова улыбнулся, ощущая необычайное спокойствие, будто время остановилось и они одни во всей вселенной, в которой есть лишь эта маленькая кухня, залитая зимнем солнцем.       — Ой-ой, помню-помню, Малфои самые лучшие, не спорю, — он тонко улыбнулся, заваривая клюквенного чая себе и Люциусу. Протянув чашку, он снова присел рядом с ним.       — Именно так, — на автомате подтвердил он в ответ, отпив от своей чашки. Чай из-за ягод был слегка красноватым, но прозрачным и показался совсем как в детстве, когда он впервые попробовал этот чай. — Кстати, Гарри, что это за способ успокоения, который Драко стал использовать? Он при каждом моём вопросе раздражающе хитро улыбается, будто хочет разрисовать портрет деда и говорит, чтобы я спросил у тебя.       Гарри застывает на его глазах, как-то неловко прячет губы за чашкой и слегка опускает ресницы, словно вглядываясь в узор на фарфоровой чашке. Он казался смущённым, каким-то даже слегка потерянным.       — Ах, это, ну знаешь, фраза не думать о чём-то проста, но никак не в исполнении. Поэтому я как-то раз закрыл глаза Драко, когда тот нервничал, и просто попросил его понять окружение без зрения. Точнее я озвучивал, что у кого-то хрустят суставы, что по полу ходит сквозняк, это отвлекло его и он смог успокоиться. Он волновался перед моей первой игрой на первом курсе, больше чем я. А я был в ужасе, — он усмехнулся, потерев переносицу.       — Боюсь тогда представить в каком состоянии был мой сын, — Люциус задумчиво перебирал воспоминания снов, которые ему снились много лет. В которых у человека напротив были глаза цвета августовской листвы и яркая улыбка.       Наверно, он бы так и вспоминал, так бы и слушал как говорит Гарри, словно убаюкивая голосом-колыбельной, с бархатной ноткой в тоне, которая казалась не присуща детям. Это лишний раз напоминало, что он не ребёнок, пусть и порой казалось вёл себя на свой облик. Люциус улыбнулся, вспомнив как тот веселился, сидя на руках Сириуса, выглядели они при этом оба очень забавно, даже Нарцисса поддразнила, что крестник учит крёстного держать ребёнка на руках.       — К нам Сириус бежит, — вдруг задумчиво проговорил Гарри, повернув голову в сторону двери, прислушавшись, хотя вот Люциус совсем ничего не слышал.       — Надеюсь его «гениальная» голова не придумала что-то странное? Ибо я сейчас не в настроении отмывать свои волосы от розовой краски, — как-то слишком спокойно проговорил Люциус, отпивая из своей чашки, чуть прищурившись от удовольствия, сколько бы лет не прошло, он всё ещё любит этот чай.       Повисла недолгая тишина, которая прерывалась стремительным звуком шагов за дверью кухни.       — Ну чё как, крестничек?! — радостно спросил Сириус, как тайфун ворвавшись в кухню, с шумом открывая дверь, ударяя ручкой об стену. Люциус поморщился от этого, смотря прямо в бессовестные голубые глаза, а Гарри смеялся в чашку, щуря глаза и явно наслаждаясь ситуацией.       — Да вот, поставил пироги печься, — улыбнулся он в ответ, отставив чашку с чаем и подняв блеклые зрачки на шум, исходящий от Сириуса.       — А, — вдруг на Люциуса обратил он внимание. — О, так ты тут не один, а с павлином св…       Гарри резко щёлкнул пальцами, невербальной, беспалочковой магией невозмутимо наложив Силенцио. Он даже легко улыбнулся, так как тут же снял заклинание, добившись обиженной моськи крёстного.       — Я тебя укушу, — пробурчал Гарри, параллельно попросив домовика проследить как скоро будут готовы пироги.       — Я сладкая булочка, но давай не сегодня, — рассмеялся крёстный, усевшись рядом с крестником, который даже лукаво улыбнулся на эту реплику.       — Я заметил, думаю Ремус даже попробовал, — стоило прозвучать этой реплике, Сириус покраснел прямо на глазах Люциуса, а он сам едва не поперхнулся чаем, который так не предусмотрительно отпил из чашки. — О, я смутил своего крёстного.       Гарри со стороны выглядел спокойно, но Люциус вдруг заметил как тот чуть щурится, под глазами образовались не характерные для возраста складки. Кажется он просто поддразнил Сириуса, немного в месть за слова, которые успел прервать.       — Постоянно забываю, что ты почти мой ровесник, — проворчал Сириус, состроив рожицу, которую было видно только Люциусу, а Гарри сосредоточился на пекущихся пирогах.       — Очень зря, — рассмеялся он в ответ, хитро прищурившись и по птичьи наклонив голову. — К слову, поправь свою рубашку, ты всё-таки будешь лордом на Йоль.       — Гарри, ты как мамочка, — проворчал Сириус, застегнув рубашку уже нормально, только самую верхнюю под одобрение Гарри оставил расстёгнутой.       — Значит ты будешь ещё одним моим ребёнком, — ухмыльнулся тот в ответ, приспустив длинные ресницы, скрывая блёклую радужку. — У меня пол факультета Слизерина как дети, это не считая остальных факультетов, а ещё есть Драко. Ох, точно, Драко, надо бы другой ночник ему сделать…       Сириус несколько секунд стоял в тишине, не веря ушам, как и Люциус, который понятия не имел, что его сын спит с ночником. Возможно ему никогда в голову не приходило, что сыну могут сниться кошмары, как и всем детям: тот никогда ему об этом не говорил.       — То есть я твой не единственный сыночка?       — Нашёл чему возмутиться, Блэк!       Гарри только рассмеялся и мягко потрепал обоих по макушкам, прикасаясь к шелковистым волосам. Он тепло улыбнулся, потому что вспомнил, что у Сириуса настоящие Блэковские кудри, а Люциус всегда пытается выпрямить свои волосы и очень редко можно увидеть, что его волосы находятся в своей естественной укладке. Пусть он и не видит, но всегда помнит, что его кончики постоянно слегка завивались. Хотя это воспоминание и было очень далёким, из того времени, когда никаких слов под клёном ещё не было произнесено, оно оставалось по прежнему чётким, совершенно ярким, в отличие от остальных образов.       — Ладушки, — вдруг проговорил Сириус, опалив пальцы хитринкой. — Оставлю вас наедине и пойду шокирую Нарси, так как её бывший муженёк поддался чарам Гарри и учится готовить.       Сам Люциус остолбенел от такой наглости, Гарри с лёгкой смешливостью улыбнулся, прищурив глаза, а Сириус с хихиканьем девочки, которая подсмотрела за парнями в мужской раздевалке, успел скрыться до того, как Люциус очнулся от шока.       — Чёртов Блэк! — проворчал Люциус на такую наглость крёстного Гарри, хотя его магия не покалывалась злостью, скорее лёгким раздражением и даже смехом: теперь никогда не бывает скучно.       — О да, крёстный у меня такой, — он слегка смущённо рассмеялся и потёр переносицу, совершенно не представляя, что Люциус впервые замечает насколько часто так делает Гарри. Ему даже вспомнилось то, как часто Гарри засыпал буквально где угодно, в последствии просыпаясь с болями, но точно не в кровати, когда как сам Люциус, засыпая в неположенном месте, неизменно оказывался в постели, заботливо укрытый одеялом.       Юноша-зима что-то шептал ему каждое утро, все выходные закончились и он снова вернулся в Хогвартс, ощущая как комната в подземельях тут же подогревает полы, пронизываясь магией. Он улыбнулся, прикасаясь пальцами к стене, которая тут же слегка нагрелась, став по ощущениям не так сильно похожа на каменную глыбу льда.       — Алка, затопи камин, пожалуйста, юноша-зима отчаянно надеется показать мне насколько мягок снег.       Домовушка искрилась радостью, встречая хозяина, который теперь больше не казался таким уставшим. Уже без просьб налила горячий клюквенный чай, замечая что хозяин замёрз, ведь снежная зима затопила холодом весь каменный замок, который прогревался не так уж и равномерно.       Гарри тепло улыбнулся, грея пальцы о кружку с горячим чаем, ощущая покалывание в пальцах от контраста температур и какое-то умиротворение, что теперь всё вот так, как-то правильно, наверно. Через час уже будет первый урок на этой неделе, кажется это будет зельеварение, так как этот предмет часто ставят первым или вторым, в надежде, что по утрам дети более усидчивы, хотя возможно никакой системы и вовсе нет.       — Если придёт Драко, отдай ему вот это, ему близнецы передали, но он к ним не суётся, потому что не до конца понимает предсказание, — он рассмеялся, вспомнив как сильно начинает смущаться Драко, когда к нему подходят близнецы Уизли в попытке просто поговорить. Гарри задумчиво улыбнулся со своих мыслей, передавая в руки домовушки серьгу с белым дорогим жемчугом. И ведь где-то же нашли достаточно денег, чтобы купить эту серьгу, да ещё и зачаровать её.       — Хорошо, хозяин, я передам это юному наследнику, — спокойной отвечает домовушка, а Гарри совсем не замечает оговорки, ведь обычно она называла Драко юным наследником Малфоев, а теперь будто считает его частью этой семьи. Он улыбнулся, слушая как за окном юноша-зима вырезает вручную снежинки, с лёгкостью сдувая их на землю, укрывая снегами каждый сантиметр упрямо спасая людей с высотками в головах, надеясь, что каждый из них найдёт то, что успокоит и станет смыслом. Юноша-зима верит, он так сильно надеется, что даже рисует узоры на стенах, окнах и целом мире. Он даже по ночам рассказывает истории, мягкие, про снежные дни и их красоту, с грустью слушая людей, которые не видят в зиме ничего красивого.       Гарри не видит как тонко и скрупулёзно вырезаны снежинки, но чувствует, как юноша-зима, смеясь, сыплет пригоршнями снега в лицо, переманив столь странную привычку от осени, хохочущей осени, что каждый раз насмешливо предупреждает о людях, в головах которых появились высотки, дула пистолетов и петли. Юноша-зима упрямо застилал землю мягкими перинами, выдумывал новые узоры на стекло и с надеждой присматривал за людьми, чтобы те выкинули из своих мыслей то, что ввергнет их в бездну.       На губах появилась улыбка, он отпивает любимый чай, ощущая нежный запах клюквы, и думает, что теперь всё должно быть спокойно, на Йоль он вернётся в Малфой-мэнор и больше ничего не будет тревожить. Будет снова слушать сказки озвученные любимым голосом, приготовит клюквенный пирог и поиграет с крёстным в снежки. Ничего их не будет тревожить, потому что это затишье, затишье перед бурей четвёртого курса, где начнётся всё самое опасное.       Гарри прикрыл глаза, и поставив чашку на столешницу, прислушался к тому, как вода за окном с шумом рассекалась водными жителями, кажется это были гриндлоу или русалки, которые иногда любили стучать в его окно, пытаясь привлечь внимание, жаль только, что они говорят на языке жестов, а он слеп и совсем не знает языка жестов, не имея полноценной возможности его выучить. Он мягко улыбнулся, слыша постукивание о стекло, помахав неизвестному гостю ладонью, неуверенно пытаясь вспомнить, включён ли здесь свет, так как чаще всего, горит только огонь в камине, распространяя мягкое тепло.       Час пролетел как один миг, Гарри, едва поспавший этой ночью, встал со своего кресла, двигаясь к гостиной. Шум, гам, разговоры, суетливая беготня, Блейз яростно спорит с Панси, которая настаивает, что на этот раз у неё его тетради нет, её магия же кололась откровенным дразнящим весельем, делая совершенно очевидной её ложь. Драко сидел в стороне, он безмятежен и спокоен, даже кажется немного мечтательно задумчивым, его волосы тихонько шуршали и что-то тихо постукивало о ногти. Гарри поправил очки и на его губах появилась улыбка.       — Ты чего, Драко, выглядишь так, будто тебе подарили самый желанный подарок на свете? — он ласково потрепал его волосы, больше не зализанные назад, и коснулся его уха, найдя серьгу в виде жемчужины. Тихо засмеявшись, он присел рядом, чуть лукаво сощурив глаза. — О, теперь я понял, подарок близнецов тебе явно пришёлся по душе.       — Гарри, — возмущённо проговорил Драко в ответ, его магия вскипела смущением и некой растерянностью, немного суровее покалывая ладони. Он явно совершенно не понимал, как отвечать на такой жест близнецов, а потому, как только утром получил серьгу, погрузился в мечтательное марево раздумий в попытке найти ответный подарок, который понравится близнецам. Дарить что-то шуточное не хотелось, но слишком серьёзное тоже не подходило.       — Если ты так озадачен, — он тепло улыбнулся, опустив ладонь на его плечо, заботливо поправив галстук, который тот в порыве рассеянности надел как-то криво. — То им стоит подарить защитные артефакты для зельеваров, те ведь для своих шуток должны очень много заниматься зельеварением.       — А это идея! — он радостно вскочил с дивана и его быстрые шаги стали слышны в коридоре, где в самом конце была его спальня с Теодором и Блейзом. Гарри только улыбнулся, повернув слепой взгляд в ту сторону, чуть хитро прищурившись.       — Неужели всё-таки прогноз правдив: вокруг Драко окучиваются близнецы и ни одна девочка на него даже поглазеть не сможет? — усмехается Панси, её голос чуточку расстроенный, однако на самом деле она ощущала только радость за друга и некоторое ехидство, будто кого-то вспомнила, когда говорила.       — Да, так и есть, на самом деле это происходит уже довольно давно, вот только близнецы будут ждать, пока Драко немного повзрослеет, — он тихо смеётся, прикрывая ладонью рот, совершенно бессовестно разбалтывая это маленькой сплетнице факультета, которая и так уже что-то подозревала.       — Теперь понятно, почему Драко рядом с ними краснеет как рак и постоянно сбегает, прячась от них по всему Хогвартсу, — она задумчиво прикусила кончик пальца, стукнув зубами о ногти, и её магия покалывала лёгким смехом, кажется её очень веселила возможность поддразнить Драко на тему близнецов, так как ей уже тринадцать, а говорят, что девочки вырастают раньше, чем мальчики.       — Вот так, да, и к слову, верни уже Блейзу тетрадь, — он рассмеялся, чуть лукаво наклонив голову, будто птичка увидевшая интересную блестяшку, и немного прикрыл ресницы, скрывая окрашенные очками изумрудные радужки. — А то мне уже кажется, что он разнесёт все подземелья в её поисках.       — Не-а, не отдам, нечего её постоянно рядом со мной терять, я же не склад для тетрадок, — она фыркнула, чуточку покалывая недовольством, явно даже нахмурилась и сморщила свой нос, что не всегда её красило. Гарри усмехнулся, припоминая, как тогда она бегала за Драко хвостиком, вот только так и не добилась особого успеха, когда же он узнал её поближе сейчас, всё встало на свои места, потому что судя по всему, она просто дружила со многими на факультете и Драко поддразнивала. Кажется, рассеянная память уже подкидывала ему, как Драко стоял у могилы Фреда, что-то шепча ему и повторяя пальцами контур выгравированного имени. Воспоминание уже подёрнулось туманом, почти полностью осветлило черты лица Драко, почти стёрлись также и черты Фреда на колдографии. Он даже не сразу смог сообразить, насколько старо это воспоминание.       Гарри улыбнулся: Северус снова кололся недовольством, и весь его недовольный тон выдавал, как же он ненавидит то, что с приходом Дамблдора к директорству Слизерину и Гриффиндору поставили ходить на зелья вместе. Их совмещать было в целом и так плохой идеей, но на зельях это превращалось в настоящую катастрофу локального масштаба. Гремели черпаки, шуршали мантии, раздавались тихие переругивания пар между собой, шаги, неровно стучали ножи о деревянные доски, у кого-то хрустели суставы, а кто-то постоянно шаркал одной ногой. Гарри повернулся к тихому и паническому писку Невилла, который кажется испытывал что-то сродни панике и истерического веселья, так как даже размешивание закончилось тем, что он начал нервно вертеть головой, шурша волосами и хрустнув затёкшей шеей.       Гарри нахмурился, ощущая как этот писк режет по барабанным перепонкам.       — Драко, что это Невилл опять сделал со своим зельем, что у него сейчас истерика начнётся? — его тихий шёпот был слышен только Драко, однако он продолжал измельчать с филигранной точностью замороженную полынь и принюхиваться к каждой траве, в попытке ничего не перепутать, он даже пару разу умудрился помочь паникующему Рону, которому Гермиона отказала в помощи будучи на другом конце ряда с сидящим рядом Теодором, который явно и сам иногда забывал что и куда добавлять, а что резать или раздавливать.       — У него всё зелье белое… а, то есть, его зелье пахнет как пихта, а она должна пахнуть чем-то невоспроизводимым и кислым, — также тихо шепнул Драко в ответ, как-то нервно реагируя на каждый панический писк, который явно скоро даже Северус заметит, а тогда с Гриффиндора полетит как минимум полусотня баллов.       — И правда, я думал пихтой просто от кого-то пахнет, не думал, что это так зелье на весь класс распространяется, — он нервно улыбнулся, вслушиваясь в то, как тот тихо шепчет Гермионе рядом с ним мольбы о помощи, вот только даже она кольнула непониманием, кажется, даже она не совсем понимала, как это исправить, пока Снейп не понял, что можно баллы сносить с особым удовольствием.       Гарри нахмурился, виски простреливало болью и недосып, ставший уже привычным, казалось будто ударил с новой силой, заставляя слезиться глаза, без возможности открыть их не напрягая мышцы так сильно. Безвкусные запахи били в нос и каждый из них тошнотворно оседал на языке, с каждой секундой пихтовый запах будто выкручивал ему желудок, сосредоточиться становилось всё сложнее. Руки ослабли и пальцы непроизвольно разжались. Раздался звон металла стукнувшегося о камень, этот тонкий звук раздался как набат барабанов среди помещения.       Ученики стихли, только звон тонкого лезвия всё продолжался, он облокотился о стол в попытке удержать себя в сознании.       — Гарри? — раздался тихий и обеспокоенный голос Драко, маленькая ладонь тут же ткнулась в его лоб, будто в попытке проверить температуру. Запах клюквы, выпечки и мёда усилился, обеспокоенно щекоча ладони, к нему через секунду добавился страх, ледяными когтями пройдясь по внутренностям. — Тебе нехорошо?       Гарри зажал ладонью рот, ощущая как внутренности перевернулись и в ногах появилась противная слабость. Сердце гулко билось в горле, терялась ориентация в пространстве, как после аппарации, тошнило и казалось, что сейчас если он не уйдёт в ту же секунду, то упадёт без сознания. Зашуршали полы мантии и шаг, последовавший за ним, смазался в шуме голоса преподавателя, который обеспокоенно подорвался к нему, машинально обдав горячей волной диагностического заклинания. Хрипло вздохнув, он потерял равновесие, и странный шум резко заглушил любые звуки, после звука также неожиданно погасло сознание, будто провалившись в сон.       Северус тут же позвал мадам Помфри, сразу же находя при помощи диагностического заклинания аллергическую реакцию на соединения полыни и редкого волоса банши, вот только его не было в кладовой для ингредиентов ученических зелий. Первым делом надо было позаботиться о Гарри, а потом уже думать, из-за чего подобное произошло, вот только стоило ему начать заклинание левитации, как тело начало опадать как лепестки, собираясь в новые фигуры. Всё происходило так быстро, словно стопка калейдоскопных кадров, отснятых смазано и темно, на которые даже Северус не успевал отреагировать.       Прибежавшая мадам Помфри застала наизабавнейшую в своей сюрреалистичности картину восхищённого гнева Северуса Снейпа, который отчитывал Лонгботтома криками, изредка содержащие оды его гениальной криворукости. Рядом с ним казалось сошёл с колдографии Джеймс Поттер, вот только тому не исполнялось тридцати и тот никогда не носил траурно-чёрные мантии, конечно, тот также не имел пронзительно-изумрудных глаз. Также там стоял юноша и мальчик, последний жался к ним обоим, в явной попытке спрятаться. Юноша в такой же траурной мантии, с тёмно-зелёным свитером и изумрудным зонтом, в точности как у Гарри Поттера, вот только светлые, салатовые, блекло-пепельные, совершенно не изумрудные глаза, как насмешка над образом, невидяще скользили по помещению, да и сам он закрывал мальчишку в огромной футболке и штанах, держащихся на нём только из-за узкого ремня, с глазами пронзительно изумрудной зелени, в очках велосипедах и явно лет десяти, так как был намного ниже всех мальчиков в классе.       — Что… здесь произошло? — хрипло спросила она, поправляя белое одеяние, доставая батарею из зелий и палочку для накладывания диагностического заклинания, она строго нахмурилась и к ней тут же повернулся юноша с зонтиком-тростью. Он прищурил незрячие глаза и, будто бы оглядев её с ног до головы, благосклонно улыбнулся и вежливо обратился к ней как и обычно обращался Гарри Поттер.       — Мадам Помфри, — он тут же повернулся в сторону Северуса, у которого уже не слова с губ слетали, а капал натуральный яд, изредка перебиваемый восхищением от косорукости Невилла, а тот явно уже не знал куда себя деть, так как жалостью прониклись даже слизеринцы. — Два флакончика успокоительного.       — Не надо, Поттер, я уже скоро успокоюсь, — тут же отреагировал Северус, когда тот приподнял одну бровь, будто заглядывая ему в глаза и спрашивая уверен ли он, тому не хотелось терять свой яд за флаконом Успокаивающего бальзама, однако вдоволь проораться ему явно не дадут теперь уже три Поттера.       — Не уверен что это так, Северус, — хриплый голос мужчины, казалось будто сорванный в криках, прозвучал совсем рядом с ним, сзади и так, будто его присутствия там никогда не было. Мужчина в траурной мантии и нелепых очках горько улыбается, рассматривая как тот выглядит в деталях и не совсем понимая как и что произошло. — Может всё-таки стоит выпить успокоительного? Я ведь могу и успокаивающее родовое наложить: Невилл вон уже весь… рыжеет…       — Краснеет, — машинально поправил его Северус, видя как Лонгботтом действительно мог здорово посоревноваться цветом с краснотой варёного рака. Мужчина рядом с ним усмехнулся и щёлкнул пальцами.       — Точно, краснеет, — он снова тянет губы в лёгкой ухмылке, щурит глаза, будто пытаясь привыкнуть к яркому свету, которого в мрачных подземельях почти не наблюдалось, и трёт переносицу, приподнимая нелепые круглые очки с толстым стеклом. — Так может всё-таки разберёмся в происходящем детальнее?       — А что разбирать? У мистера Лонгботтома дар свыше делать любое зелье с подробнейшей инструкцией так плохо, что растения меняют свойства и в составе появляются вещи, которые обычному ученику ни за что не получить, даже на чёрном рынке. Мистер Поттер, вы знали, что из-за вашей чувствительности к магии, у вас появилась аллергическая реакция на соединения полыни с волосом Банши? Так вот, из-за особенности магии Лонгботтома, которая совершенно не имеет приспособленности к зельям, его зелье от мигрени перекочевало в зелья ментального класса с воздействием только на людей крайне чувствительных к магии и имеющих аллергическую реакцию на соединения полыни с волосом Банши, — при каждом слове глаза Северуса сияли как обсидиан, напоминая о его исследовательской сущности, которая тут же с порывом требовала заняться этим шедевром созданным магией Невилла, разбирая его на составляющие. Гарри поправил нелепые очки, усмехнувшись краешком потрескавшихся губ, и перевёл взгляд на слепого-подростка, сжимающего в руках зонтик трость, и мальчика в таких же нелепых круглых очках и огромных по размеру вещах, но только босого. Совсем как в воспоминаниях.       — Драко, кажется теперь стоит перед визитом подготовить домочадцев морально к трём Поттерам на один квадратный метр, — на губах юноши появилась улыбка, он поправил серьги с физалисами и чуть прищурил ресницы, прикрывая салатовые глаза, у которых даже зрачок приобрёл ненормально зелёный цвет, от чего теперь стало ясно, почему каждому так легко определить его слепоту. Мужчина в нелепых очках знал это по словам Драко, однако увидеть это казалось чем-то сродни невозможному, но всё же даже такое временное решение было против магии, было против договора с Мей, Соялой, Хель и Евой. Всё это казалось странным, потому что это не было диссоциативным расстройством личности, это было лишь упорядочивание его мыслей, попытки себя успокоить, метафорой в голове, в конце-концов.       — Кажется да, — голос Драко шокированный и магия вокруг него почти искрила непониманием, магия каждого вдруг для него утратила запах и обилие цветов резало сетчатку, вынуждая снова вспоминать, как ориентироваться без этого. Как быть без тьмы, как быть без зонтика трости, как существовать не будучи ментальным отражением.       Когда флакончики им всё-таки вручила несколько напуганная Поппи Помфри, больше не имея даже своего безвкусного запаха, мужчина в траурной мантии тяжело дышал, будто в одночасье потерял всё, к чему привык. Утрата знакомых запахов казалась настоящим ужасом, потому что он и до слепоты не был визуалом, а после того, как его стала окружать только тьма слепца, он стал полностью полагаться на слух, осязание, обоняние и внутреннюю интуицию. Теперь всё это снова оттеснило зрение, а ведь он даже практически забыл, цвета по названиям, практически утратил воспоминания о чертах лица многих окружающих людей.       Он принял из рук слепого подростка флакон успокоительного и залпом выпил, ощущая, как напряжённые нервы медленно отпускают его в безразличную апатию. Полагаться как прежде на зрение было так странно, что он ненадолго прикрыл глаза, прислушиваясь к окружению. В голове продолжала набатом биться мысль, что слишком много людей узнало о тройственной сущности, если боггарт может быть любой абсурдностью, даже плодом воображения, то когда появляется резкое подтверждение увиденного, даже тринадцатилетние дети могут и прийти к каким-нибудь заключениям.       Мужчина в траурной мантии и нелепых очках жмурился, ему явно было нехорошо с новым и скорее всего временным зрением, он так привык к темноте, что обилие цвета вызывало боль, и полузабытые соотношения цветов к реальности теперь с трудом всплывали в памяти. Ему совсем не хотелось думать, однако всё же стоило бы убрать воспоминания детей об этом инциденте, хотя Обливиэйт заметят родители, но сейчас в голове стояли строчки из книг прочитанных в Доме Блэков, на Гриммо двенадцать, и в Малфой-мэноре, когда ещё не было этого перемещения. Сейчас он не смесь всех возрастов, сейчас ему тридцать два и он чётко помнит каждое событие, начиная с одиннадцати и до двадцати четырёх, когда как остальное будто в тумане.       Он жестом послал импульс магии, слабый и мягкий, чтобы все, кроме Северуса, Драко и Луны помнили этот инцидент очень смутно, как только они выйдут за пределы класса зельеварения. Но всё же сейчас они с возрастающим удивлением рассматривали каждого Гарри, ещё не до конца понимая как реагировать на подобное. Драко неуверенно поднялся, видя как мальчик из чулана жмётся к слепом подростку, однако, заметив его волосы, по-детски потянулся к ним, легонько дёргая светлые локоны и почти восхищённо глядя на них, они блестящие, мягкие, подобны шёлку и казалось, что легче пуха. Маленький Гарри под лёгкий смех слепого подростка совершенно не мог оторваться от сияющих платиной волос Драко, а тот даже не сопротивлялся, впервые видя такую искреннюю реакцию, будто он не помнит через что прошёл и ему действительно только десять, на три года младше чем он, но почему-то, он ощущает себя старше на большее количество лет, возможно даже то, что осталось от замазанных воспоминаний о первом курсе, делало его старше.       — У тебя волосы как луна, — он улыбнулся, поправил нелепые круглые очки, с погнутой душкой, и кажется был напуган, старался этого не показывать, но пальцы дрожали, и казалось, будто он сжался весь, пытаясь быть ещё меньше, хотя в одежде Дадли казался и без того очень хрупким.       — У отца ещё лучше, — ответил Драко, делая мягче тон, не совсем понимая как себя вести с Гарри, которого не знал, он знал его в облике подростка, с цельной личностью взрослого человека, он всегда себя вёл как старший брат или отец, правда про себя он ещё его сравнивал с мамой, потому что у него такие же нежные руки, а теперь тот был десятилетним мальчиком, пятнадцатилетним подростком и тридцатидвухлетним мужчиной. Это не укладывалось в голове, тем не менее перед ним стоял маленький Гарри, называющий его волосы красивыми, хотя они имели более золотистый оттенок, чем у отца.       Северус тяжело вздохнул, закончил распекать Невилла, а Гарри, который стоял без очков, не скрывая салатовые глаза, меланхолично подумал, что даже хорошо, что он будет смутно помнить, что сделал именно не так на уроке, потому что он сразу заметил, как его магия разошлась по помещению, однако он ничего не предпринимал, он сам для себя ничем не пахнет, поэтому ему было трудно определить, где находятся две его версии, но при этом его интуиция, подарок Госпожи, никуда не делась, а также звуки и осязание. Тихонько стукнув зонтиком-тростью, он ощутил лёгкую волну вибрации, которая и указала, где и кто располагается.       — Кажется, нам стоит уйти, — он устало вздохнул, потрепав Драко по макушке, мазнув пальцами по лбу, одобряя мягкое поведение с мальчиком из чулана, который видимо тоже имел не всю часть воспоминаний. Он ощущал себя странно, немного неполно, потому что воспоминания, замазанные туманом, всплывали в общих чертах, но чётко и ясно в голове были выжжены последние восемь лет, начавшие отсчёт с его перемещения. Оказывается, что прошло так много времени с тех пор.       — Определённо, — хмыкнул Северус, открыв им дверь и явно накинув дизиллюминационные чары на них, чтобы те точно не были замечены, он отпустил их в сторону ближайшего камина? где они могут безопасно добраться до Малфой-мэнора, который стал негласным пристанищем Поттера и его семьи. Северус тяжело вздохнул, прекрасно понимая, что ему придётся справляться с любопытством детей, даже если большая часть из них забудет произошедшее. Вот только, первый вопрос поступил от Панси и содержал совсем не то, что Северус ожидал услышать.       — Так Гарри слеп? — её лицо выражало сосредоточенность и всё ещё отголоски удивления, но ей казалось, будто это лежало на поверхности, будто так было всегда и она просто не замечала этого, потому что Гарри этого никогда и не говорил. Он не любил списывать с доски, не всегда мог рассчитать расстояние, всегда брал вещи в руки, когда его просили посмотреть или прочесть, а также его иногда будто заносило на метле. Эпизод, когда он смог зайти в женские спальни, чётко всплыл в голове, потому что стало гораздо понятнее, почему змея на двери его пустила. — Нет, не так, как давно он слеп?       Снейп прекрасно знал, что она забудет этот эпизод, возможно не полностью, но змейки умеют держать секреты, а потому не опасался, если заклинание даст сбой. Он вздохнул, поправил манжеты и мантию, а потом всё же ответил, будучи не совсем уверенным, забудут ли слизеринцы всё, однако был практически уверен, что все гриффиндорцы забудут точно.       — Восемь лет, насколько мне известно, однако пока ты не увидела его глаза, так и не догадалась об этом, поэтому попрошу воздержаться от нетактичных вопросов, изменений в поведении и распространении этой информации, — голос был достаточно спокойным, только к концу стало понятно, что стоило действительно воздержаться от подобных выходок, иначе не только с Гриффиндора полетят баллы, но и со Слизерина, каждый мог отправиться на отработку, к тому же Снейп не стеснялся использовать лёгкие заклинания, когда это могло касаться репутации ребёнка его факультета, чтобы его не начали травить.       — Я буду молчать, просто я вспомнила, как он зашёл за тетрадью Блейза в женские спальни, и я сказала, что он не слепой, видит же, что у нас было не прибрано, — она резко перевела тему в более мягкое русло, поняв, что не время, не место и к тому же, её не волновало, почему сознание Гарри приняло такой облик, так как это являлось слишком личной темой, её больше интересовало, каково это жить слепым будучи магом, ведь это крайне редкое явление. — Теперь понятно, почему ему было смешно.       — Ты бы знала, как часто он шутит про свою слепоту, — вздохнул он, наблюдая как гриффиндор отходит от новостей, не понимая, что обсудить сначала, слепоту или то, что он резко растроился, а потом и вовсе ушёл. Гермиона собиралась как только выйдет, поискать информацию в книгах, не подозревая, что когда дойдёт туда, не вспомнит зачем ей было это нужно. Рон рядом решил, что сначала он поест, а потом будет разбираться, к тому же, если Гарри что-то не говорит, то значит лезть лишний раз не стоит. Это всегда было его плюсом, он не выпытывал информацию, если ею не хотели делиться, даже если ему было не всё-равно.       Шёпот нарастал, хотя Северус быстро поснимал баллы с Гриффиндора, заставляя каждого ученика замолчать и сосредоточиться на варке зелья, даже слизеринцы удостоились парочки криков, чтобы даже не вздумали это обсуждать на его уроке, прекрасно зная, что большая часть забудет всё, как только выйдут за дверь. Он хмыкнул, припомнив, что у некоторых слизеринцев есть очень сильные ментальные артефакты, которые могут уж точно частично сохранить память о некоторых вещах после обливиэйта. Однако змейки не имели привычек распространяться о секретах, если им это не выгодно, а чьё-то знание слепоты Гарри ничего им не даст, но вот если сохранятся воспоминания о растроении это может стать проблемой, потому что у детей не бывает такого строения сознания.       Что удивительно, всё закончилось благополучно. Как только они понеслись в сторону кабинетов для своих уроков, кажется мысли о случившемся угасли, будучи стёртыми вместе с воспоминаниями, Панси однако как только вышла, зашла снова и, поправив каре чёрных волос, спросила:       — Значит Гарри не просто так ощущает запах нашей магии, да? — она помнила, не чётко, едва ли эти воспоминания вернутся, только смутный образ салатовых глаз отпечатался, знание о слепоте сохранилось, она показала кольцо, которое и было защитным ментальным артефактом, сохранившим эти слепые салатовые глаза в сознании. — Не знала, что когда-нибудь встречу слепого мага. Я слышала от папы, что их травят в обществе.       Северус усмехнулся, немного горько, едва растягивая уголки губ, прекрасно зная, что Панси немного обеспокоена этим фактом, видимо она решила, что Гарри не хотел травли, когда как на самом деле, ему в целом не хотелось внимания. С губ сорвался смешок и даже стало как-то забавно, однако это чувство шло от слабого умиления.       — Да, травили, но мистера Поттера волнует не это, ему в целом не нравится внимание, думаю, вы заметили это, мисс Паркинсон, — вполне спокойно поясняет его мотивы Северус, но кажется удовлетворил таким кратким ответом Паркинсон, однако подумав минуту, он добавил, параллельно проверяя тему для следующего урока уже у Хаффлпаффа и Рэйвенкло. — О его слепоте знают близнецы Уизли, каким-то образом поняв плетение магии на его очках, а также Драко.       Панси вздохнула, понимая почему так, почему он избегает внимания, которого ему и так хватает с головой, ведь он всё ещё является героем, победившем Волдеморта. Она непроизвольно почесала щёку в глубокой задумчивости и тихо проговорила, почти шёпотом, понимая, что её слушают, а потому перестав тараторить, как раньше.       — Возможно о его слепоте ещё помнят Блейз, Гринаграссы и Теодор, у них были сильные ментальные артефакты, но другие, а потому могут быть заточены под магию, которая приносит вред, а не просто затуманивает воспоминания о конкретном происшествии, — она снова поправила каре и из-под чёрных волос показались серьги, сделанные в форме тёмно-бордовых роз, опадающих по лепестку, она приняла подарок Луны, о которой заботится весь Слизерин благодаря благосклонности Гарри и Драко, непроизвольно ставших важными фигурами на факультете, это может быть связано с тем, что у Драко фамилия Малфой, а Гарри имеет два кольца лорда и кажется намного старше, чем есть. Она поморщилась, будто вспоминая ответы, почему он такой какой есть, но бросила это дело: сегодняшний инцидент, давший ответы, замазался туманом и растворился в других мыслях.       — Мисс Паркинсон, вам стоит пойти на следующий урок, вы ведь прекрасно понимаете, что если захочет, то мистер Поттер вам сам всё расскажет, — немного устало проговорил Северус, умудряясь при этом готовить тему для следующих болванов, как он их ласково называл, направляя палочку на доску, стирая написанный рецепт и выводя новый. Панси послушалась и всё-таки ушла, обещая себе, что ненавязчиво попытается поговорить, а если он не ответит, то значит так тому и быть.       Спустя время, вечером, когда все уроки кончились, Дамблдор узнал, что оказывается из-за неудачного зелья Гарри Поттер ушёл в Малфой-мэнор через камин и собирается купировать последствия там. Даже аргумент, что у них есть мадам Помфри не сработал, потому что Северус с ухмылкой заключил, что последствия от зелья, при чём спонтанно созданного ментального класса, мадам Помфри убрать не может. И даже довод о том, что у него нет родственников, разбился, ведь Гарри имеет опекунов сквибов, Крёстного Отца Сириуса, а также является близким другом Малфоев, которые относятся к нему очень благосклонно. Альбусу пришлось нервно жевать лимонные дольки и закусить удила.       Тишина немного давила, маленькая толпа, собравшаяся в гостиной Малфой-мэнора, ошеломлённо рассматривала результат спонтанного зелья Невилла. Люциус удивлённо, будто неверяще смотрел на эти три образа, не совсем понимая почему так. Потому что Гарри тридцать два и он выглядит так, будто только вчера вышел из Азкабана: ужасающие мешки под глазами, уставшее лицо и грустная улыбка, намного более грустная чем он видел на его тринадцатилетнем облике. Подростку Гарри пятнадцать на вид, он выглядит так же, но почему-то более чуждо, даже невидящий взгляд скользит по всем так странно, словно он не совсем узнаёт и не совсем понимает что здесь делает. Мальчик прячется за спинами старших версий, ему десять и он кажется худым, напуганным и истощённым.       — Так получается, все трое мои крестники? Круто! — отозвался Сириус, подняв большой палец вверх и потрепав слепого подростка по макушке, будто в такой ситуации нет ничего странного или непонятного, все трое его крестники, они его семья и никак иначе. Вот так потрясающе просто. Взрослый Гарри издаёт смешок, траурная мантия шелестит и походит своим видом на ту, которую носит Снейп, а подросток, которому пятнадцать, тепло усмехается, чуть глуше и немного удивлённо, словно не зная как реагировать на происходящее. Мальчик-Гарри немного напуган, он неуверенно тянет ладошку, будто боясь что по ней ударят, однако Сириус уверенно, надёжно и крепко сжимает её в своей, ободряюще улыбаясь.       — Можно и так сказать, Сириус, — голос у Гарри хриплый, наполненный некоторой горечью и странной тоской, однако вместе с тем, что-то тёплое затесалось под двумя тяжёлыми эмоциями.       — Ну, вы ведь все трое Гарри, а значит мои крестники, — улыбка нахальная, хитрая, совсем шкодливая, она делала его похожим на школьника, только более чёткие черты лица выдавали в нём мужчину тридцати трёх лет. Он выглядел гораздо моложе чем Гарри запомнил: не было бородки и чёрные волосы были стянуты в хвост, одно дело знать это, замечая через прикосновения, совсем другое видеть. Видеть здесь и сейчас. Мужчина в траурной мантии потёр виски, жмурясь от количества визуальной информации, к поступлению которой он уже отвык, помня что провёл восемь лет в темноте.       Драко подорвался с места, тут же сев рядом, обеспокоенно смотря на него и поглаживая по волосам, будто перед ним совсем не тридцатилетний мужчина. Гарри ухмыльнулся: перед ним совсем ребёнок, тринадцать лет, в которые тот совсем не знает бед и счастливо играет в снежки с Сириусом и отчаянно надеется подружить того с Северусом, практически не зная, какая история стоит за их враждой. На детском лице совсем нет последствий войны, худобы, глаз на мокром месте, синяков под ними, треморных рук. В голове последние восемь лет под туманом, а потому контраст так велик, что всё это кажется сном и порождением сумасшествия.       — Гарри…?       — Да? Прости, зрение это немного тяжело… после темноты, — он тяжело вздохнул, прикрывая ресницы и потирая виски, ощущая, как головная боль пульсацией распространялась по черепу тысячей сколов и трещин. Сосредоточиться на разговоре было ещё тяжело и приходилось только слушать, так как адекватно соображала только другая его сторона.       — Может вам троим отдохнуть, а со всем этим разберёмся потом? — мягко проговорил Ремус, с обеспокоенностью глядя на бледное лицо мужчины, настолько сильно похожего на Джеймса и одновременно с этим напоминавшего о том, что тот никогда не доживал до тридцати. Все тут же обратили внимание на то, что Гарри-мальчик, напуганными и любопытными глазами водил между взрослыми, крепко держась за пальцы Сириуса.       — Не стоит, но кажется он напуган, — он мягко погладил свою младшую версию. Ему только десять, каждый день он живёт в чулане из темноты и страхов, боли и отчаянного ожидания. Всё это нескончаемое испытание, что возможно никогда его не оставит.       — Всё в порядке, теперь мы не против всего мира, — мягко проговорил слепой-подросток, неуверенно найдя его голову и плечи руками, будто даже не подозревая как определить где он находится. Ребёнок прижался к рукам и молча кивнул, со стороны было видно, что это его успокоило, но всё-таки не до конца, а потому Сириус мягко улыбнулся:       — Хочешь я тебя на руки возьму?       В ответ он увидел грустные зелёные глаза, которые долго вглядывались в него, словно выискивая подвох, которого так и не нашли. Кивок. Сириус победно рассмеялся, лающе, достаточно громко и взял мальчика на руки, обнимая и с самым гордым видом посмотрел на Люциуса и Северуса.       — Так, давайте наконец проясним, что произошло, — проговорил Ремус, каким-то своим внутренним чутьём, ощущая, что сейчас это может превратиться в шуточный спор, только вот ребёнок может этого не понять, даже обладая смутными воспоминаниями о своей последующей жизни.       — Невилл и его зелье были бы вечной легендой Хогвартса, если бы они запомнили это фееричное явление Мерлина народу, — саркастичное высказывание Гарри прозвучало слегка резко в образовавшейся тишине, однако выражение салатовых глаз отразило какую-то горечь. Очки лежали в стороне, а потому привычный жест, чтобы поправить их, погасился отсутствием предмета.       — Даже не поспоришь, — хмыкнул Северус и, поправив волосы, принялся за объяснения, явно прибывая в запале учёного, в котором он готов изучать явление вдоль и поперёк, пренебрегая сном, едой и отдыхом в целом. — Начну с того, что… Чёрт подери, криворукость Лонгботтома просто гениальна. Он создал ментальное зелье из обычного зелья от головной боли. Правда работает оно кривовато, но основная его работа в том, что оно каким-то образом воспроизводит сознание человека в реальность. У всех сознание устроено по-разному, и так устроено сознание Поттера. В виде трёх его возрастов. Правда… кажется, оно раздробило твои воспоминания. Я прав?       Гарри вздрогнул, мрачная траурная мантия отложена, но по старой привычке потянулся поправить её полы, руки наткнулись на пустоту, а потому, пришлось сжать кулаки. Во взгляде мелькнуло что-то мрачное, и он криво усмехнулся.       — Да, — его глаза совсем не выглядели яркими и изумрудными, больше походя на бутылочное стекло, бледное, водянистое и выжженное. Как и в целом его лицо, накидывая на его тридцать ещё десяток лет. — Точнее… я помню чётко от одиннадцати лет, до своей смерти в двадцать четыре года, остальное же как в тумане. Будто всё это было не со мной.       — Да, у меня вот только последние восемь лет в воспоминаниях, — вздыхает слегка растерянно слепой подросток, неуверенно сжимая ручку зонта-трости, а второй ладонью потирая лоб, в попытке будто бы успокоить головную боль. — Это очень… неудобно.       Северус чуть не вздрогнул, его глаза на секунду расширились и зрачки задрожали. Три образа показались совсем подёрнуты горечью, будто никто из этих образов не улыбался практически никогда. Гарри тяжело вздохнул, его глаза совершенно не изумрудные, но и точно не салатовые, потухший солнечный лес, обернувшийся бутылочным стеклом, бессмысленно пустым и будто бы выжженным. Ему на вид больше сорока, а на деле только тридцать два, на год младше него. Морщины и синяки под глазами, заострённые черты, будто он последний год просидел в Азкабане, а не был частью подсознания, в котором продолжал стареть, но не восстанавливаться. Однако стоило перевести взгляд на подростка или ребенка, становилось понятно, что выглядят они не лучше своей более старшей версии. Упрямо вздёрнутый подбородок и сжатый в руках зонтик, напуганные, но сверкающие гранями изумруда глаза и излишне огромная поношенная футболка. Никто из них не выглядел здоровым и счастливым.       — А ещё, очень трудно привыкнуть к зрению, последних восьми лет нет в воспоминаниях, но восприятие реальности осталось, и теперь я не чувствую так много запахов и не могу услышать течение крови в людях, а это… непривычно, — тихо проговорил Гарри, потирая виски и постоянно щурясь в попытке уменьшить поступление зрительной информации. Почему же, не смотря на то, что его воспоминания были цветными, снова видеть так тяжело, будто тысячи игл вонзились в зрачок, разрушая хрусталик и попадая даже на радужку. Яркие оттенки перемешивались в причудливые акварели. — А ещё, перед глазами всё размытое даже в очках.       Он потёр пальцами веки, слёзы обжигали, они не были от горечи и печали, просто каждое изображение было настолько ярким, настолько нестерпимо размытым и многоцветным, что создавалось ощущение, словно вокруг калейдоскоп узорчатых изображений. В каждую игру вплетался чёрный, он казался несуразным и неуместным, совсем не впитывал свет и будто был совершенно лишним.       Тихий водный шум и пропустившие выстрел виски совсем не скрашивали яркие неоново-белёсые оттенки, наполненные чёрными жилами. Гарри сжал зубы, слабость вспышкой опустилась холодными пальцами на шею и позвоночник, а жар покрыл липким покрывалом каждый сантиметр кожи. Он прищурил ресницы, перед глазами яркий цвет кожи и бордовый на фоне, странный оттенок белого, перламутровый шлейф которого заглушался чернотой.       Привыкнуть к цветам было не так уж и просто, восемь лет это много, непрерывная темнота последних восьми лет, теперь прервана пятнами цвета и света, размытыми очертаниями и чернотой с водным шумом в ушах. Глаза покалывало и веки тяжелели, поддерживать их открытыми вдруг стало так тяжело, что даже моргание казалось роскошью.       — …ри!       Шум будто от воды, будто кровь звуками волн текла в уши. Кажется, ему нехорошо. Ощущение слабости в позвоночнике дошло до колен, до дрожащих пальцев, сжимающих лежащую рядом мантию.       — …арри!       Звук в ушах будто сменил тон, будто сквозь шум крови, пробилось что-то ещё. С трудом подняв веки, размытые пятна собирались по кусочкам пазла в полную картину. Словно эффект рассеивания, наложенный на фотографию, исчезал с замедлением. Он с трудом поднял веки, вглядываясь в чёткие мазки цвета. Свет из окна, зимняя картина за стеклом яркими пятнами ложилась на лунные волосы, светлую кожу, оставляла нежные касания на одежде и красила серые оттенки в его радужке непередаваемым сиянием. В ушах шумело, однако яркая и удивительно точная картинка появилась перед глазами. Люциус выглядел совсем не так, как он запомнил: гладко-выбритое лицо, ясные глаза, блестящие волосы и ни единой морщинки.       Губы двигались будто в попытке что-то сказать, но всё глушилось кровью. Пряди волос переливались от каждого движения, также как рубашка ослепительно белыми оттенками врезалась насыщенностью в глаза.       — Гарри! — его голос действительно казался обеспокоенным: мягкий и бархатный, совсем другой человек и одновременно тот же самый. Гарри поднял ладонь, полностью зачарованно вглядываясь в абсолютно спокойного Люциуса, рядом с которым встали все присутствующие.       — Как забавно, я запомнил тебя совсем другим, — на его губах появилась кривая усмешка, и ладонь опустилась, так и не коснувшись лица, не поправив прядь волос. Голос прозвучал совсем глухо и хрипло, кажется, будто он проснулся от долгого сна.       Он осмотрелся. Диван под спиной был тот же, траурная мантия в стороне, очки тоже лежат где-то там же, прошло всего несколько минут, темнота рассеялась, слабость отступила и только глаза покалывало от яркого света и слёз, что горячей солью чертили следы по щекам. Люциус на секунду застыл, молча открывая и закрывая рот, не совсем понимая что ему говорить, а потом хмыкнул и совершенно не аристократично плюхнулся рядом на диване.       — Ты только что упал в обморок, за тобой твоя десятилетняя версия и это первое что ты говоришь мне, — он вздохнул, его тон был спокойным, а лицо не выдавало и грамма лишних эмоций, однако чуть дрожащая ладонь, сжимающая его запястье, ясно говорила, что он испытал за эти минуты.       Северус и Сириус переглянулись, оба испытывали желание прервать милование двух медленных голубков, но их больше беспокоил десятилетний Гарри, сквозь ресницы рассматривающий всё вокруг, но будучи не в силах пошевелиться, тот сидел на руках Ремуса. Драко обеспокоенно посмотрел на мать и отца, заметив, что Гарри морщится, закрывая глаза, однако упрямо продолжая попытки что-то разглядеть.       — М-м-м, ничего не могу поделать с тем, что это правда, впрочем, не хочу говорить, какими я запомнил остальных, — он потёр переносицу, рассматривая чётче, видя, что Сириус, Ремус и Северус всё ещё перед ними, живые, относительно здоровые, даже Северус утратил неухоженный вид и выглядел просто хмурым. Он взглянул на то, как аккуратно Ремус держит его десятилетнего и сжал зубы, в попытке сдержать слёзы. Сейчас, когда восемь лет в его голове стёрлись, единственное, что он ощутил — это боль, потому что память о том, как во всём мире он остался практически один, не замурована годами воспоминаний.       Гарри улыбнулся, но его улыбка собрала вокруг глаз морщинки, складки у рта и казалась скорее горькой, чем нейтральной. Вздох. Он мягко берёт мальчика из чулана, осторожно прижимает к себе, тут же ощущая, как подросток встаёт рядом, и тихо шепчет на ухо, перебирая волосы. Его тон был совершенно мягким и обволакивающим, почти как вода, тёплым и ласковым, будто не в первый раз успокаивал страхи ребёнка. Тот почти сразу расслабился на руках и, закрыв глаза от бессилия, провалился в сон, уткнувшись лицом в его мрачный сюртук.       — Знаешь, я вот сейчас подумал, — Сириус постарался не обращать внимания на то, как Северус закатывает глаза, бормоча что-то об псинах-идиотах. — Получается вы все помните только свой период жизни? Но тогда почему тебе тридцать два? А тебе пятнадцать, если ты помнишь последние восемь лет?       Гарри поправил заколку змею на подростке, подаренную ему Люциусом, она оказалась золотой с изумрудными камешками глаз, легко открывала рваный шрам в виде молнии и убирала часть чёлки. Забавно, насколько красивыми могут быть его волосы, хотя в детстве и подростковом возрасте всегда были жёсткими, совсем не отливающими зеленью как сейчас.       — Это сложно объяснить, но мы проекция сознания. В головах людей не всё подчиняется такой прямой логике, как воспоминания соответствующие возрасту. К тому же сознание может выглядеть как библиотека или кубик-рубика, да ещё и постоянно меняться. Я отражение прошлого которое не отпустили, мой возраст меняется, но облик и воспоминания остаются с одиннадцати до двадцати четырёх лет. Он отражение будущего, которое ещё не наступило и может не наступить. А он… — он странным взглядом посмотрел на маленького ребёнка в своих руках, десятилетний Гарри, жмущийся к нему в огромной футболке и таких же штанах, мальчик из чулана, который так сильно устал от слёз, но не может радоваться. Послышалась усмешка. — Неважно.       Сириус неуверенно нахмурился, в попытках понять каково же его крестнику, который сейчас разделён и раздроблен в прямом смысле, и каждая из его частей нуждается в том, чтобы снова стать одним человеком.       — Как же это…?       — Это не то, что я могу так легко рассказать, — на его губах улыбка, вот только казалось, что складка у рта была совсем не потому, что он счастлив. За его спиной будто бы цепи, будто его плечи придавливает боль и тянет в то прошлое, которое он не может отпустить.       Разговоры на этом завершились. И было не совсем понятно как себя вести: этот Гарри совсем другой, точнее его разделили на части, которые делали его тем, кого они знают, но стоило узнать каждую сторону в буквальном смысле, все их усилия заканчивались. Гарри тридцать два года, Гарри пятнадцать и Гарри десять. Всё это его стороны которые они не знали полностью. Всем пришлось разойтись в свои комнаты и даже Драко с Сириусом не решились остановить кого-то.       Зима не была калейдоскопом цветов, а потому дни летели совсем по другой линии, медленной и неспешной. Юноша зима любит тихо шептать множество историй, играть, вырезать снежинки и рисовать узоры на окнах. Снегом заметал беседку на улице, играл в химика-физика, выращивал сосульки на окнах, деревьях и целовал редким солнцем сквозь пелену белизны неба. Под руками Гарри перо, острый почерк и расплывающиеся смыслы слов, на носу круглые очки и под глазами тёмные круги.       Окно в библиотеке открывало вид на эту самую беседку, его как и в прошлом потянуло писать документы за столом среди книг, однако теперь это было совсем другое время и совсем не то, что происходило, перед его смертью. Фигура Люциуса ясно перед его глазами, она больше не была отражением ушедшей войны, теперь Гарри находился в том прошлом, в котором ещё ничего не произошло, а позже возможно и не произойдёт.       За прошедшие несколько дней его трогать будто бы опасались, однако Люциус садился с ним разбираться в документах, Драко обнимал каждое утро, Сириус и Ремус тоже, даже Нарцисса гладила его по голове, а Северус только со странным беспокойством спрашивал не нужно ли ему зелье для сна. Все эти люди вокруг казались незнакомцами.       Гарри поморщился, головная боль вспарывала черепную коробку, словно рвала жилы в висках, и ощутимо сбивала смысл слов перед глазами. Он тяжело вздохнул, потёр лоб и решительно отодвинул документы, попросив домовика принести ему чая и зелье от головной боли. Обеспокоенный домовик бросился в слёзы, но молчал, только грустно смотрел на него своими глазами-блюдцами. Это сбивало с толку, но воспоминания подкидывали ему, что даже до казни домовики мэнора ему благоволили.       — Тебе плохо? — обеспокоенный голос Люциуса казался незнакомым, будто от какого-то незнакомца, а не человека который является частью его разрушенного сердца уже много лет.       Гарри с трудом вздохнул, ощущая удушье в горле. Этот холодный, северный человек, выглядит совсем по-другому, чем он запомнил, настолько сильно, что этот контраст бьёт по восприятию реальности. На плечах Люциуса не было цепей войны и холода грозовых туч в глазах, он действительно выглядел счастливым.       — Ты отличаешься от того, каким я тебя запомнил, — на его губах появилась кривая улыбка, а голос звучал странно, словно в его голове горькие знания, которые хотелось бы забыть. У Люциуса затрепетали ресницы и в голове совсем не было ответов, почему же Гарри так волновало то, что он отличается от его воспоминаний.       — Это из-за того, что последние восемь лет помнит твоя подростковая версия? — он отложил перо, спрашивая будто и не требуя ответа, однако его взгляд продолжал быть обеспокоенным.       — В каком-то смысле, — согласие прозвучало неполным, а потому он продолжил, отпивая из кружки чая принесённого домовиком. — Я знаю что произошло за последние восемь лет, но знать — не значит помнить, а потому эмоции и чувства вернулись к тому, что я ощущал в свои двадцать четыре. Все люди здесь кажутся незнакомцами, да и единственный раз, когда я видел как ты проявляешь эмоции, стало последним воспоминанием которое я запомнил. Жаль, что это было отчаяние.       Он поморщился, головная боль прострелила виски и отдалась пульсацией в лоб и глаза, картинка снова размылась, и он с трудом различил, как в серых глазах появилась совсем странная эмоция, будто смесь какого-то неверия, удивления и слабого испуга, будто он совсем не этого ответа ожидал.       — Последнее воспоминание… На…? — он не смог продолжить, так как Гарри и без того бледный, побледнел сильнее, а под глазами кожу разрезали совсем чужеродные на тридцатилетнем лице морщины. В его глазах не было салатовой солнечной пигментации, не было и изумрудных граней в радужке, они были подобно степи, его взгляд не был грустным, он был практически горьким, утонувшем в пустоте. Он поджал губы. — Прос…       — Прости, — на его губах появилась странная, полувесёлая улыбка, не такая как у Гарри которого он знает, а как у человека, который прямо сейчас может умереть в агонии, но скрывает это всеми силами. — Не очень приятно слушать что-то подобное, прости, мне просто снился кошмар, вот и не отошёл.       Лжец.       Более лживых слов трудно придумать с такой-то мордой.       В этом доме не только Гарри видел незнакомцев с замазанными лицами, он сам был незнакомцем для них. Люциус не знает его, ни его серо-болотную степь в глазах, ни морщины, ни синяки под глазами, ни траурную мантию, ни шрамы на руках, ни даже эти нелепые очки, весь этот человек был незнакомцем в облике человека которого он знает около двух лет.       Он был отражением незнакомого ему целиком прошлого.