То самое лето

Байбери, Глостершир, лето 1901 года.

За окном стояло жаркое лето 1901 года. Не знаю, отчего из всех знойных сезонов, проведенных в Байбери, я запомнила именно тот: может, потому что он выдался особенно жарким; может, потому что мне предстоял последний год обучения в церковной школе; а может, потому что тем летом в моей жизни появилась Эбигейл. Именно прочно обосновалась и закрепилась на своём, кажется, давно предназначавшемся исключительно для неё, месте. Ведь «появилась» Эбби ещё в раннем детстве, однажды в канун Рождества придя в наш дом — крепко хватающаяся детской ручонкой за ладонь матери, прибывшей к главе нашего семейства за птицей к праздничному столу. Я помнила тот день с первого же часа пробуждения: кожа моя была липкой и горячей от постоянного перекатывания по кровати; над ухом слышалось недовольное жужжание мухи; а за окном — кудахтанье куриц. Недовольно сбросив с себя одеяло, я потянулась, и когда уже опустила босые ноги на пол, тут же обожглась об участок древесины, прогревшейся от знойного солнца. Отец устроил бы мне скандал, узнав, что я снова проспала, так что мне срочно пришлось надевать на себя платье, отложенное еще с прошлого вечера, и влезать в эти неудобные башмаки. Торопливо спустившись на первый этаж по скрипучей лестнице, которая — я клянусь Богом — норовила вот-вот развалиться, я выбежала во двор, впуская в нашу маленькую кухню горячий воздух. Жизнь в деревушке уже кипела: я видела, как миссис Дороти, наша соседка, уже устроилась у коровы, резво дергая ее за соски, а от дороги слышался скрип проезжающей повозки мистера Голда, предлагающего свежий хлеб. Вода, стоявшая в небольшом проржавевшем тазике, уже успела нагреться, поэтому я в очередной раз возрадовалась тому, что не придется отмораживать себе руки и лицо. Глубоко втянув носом, я блаженно улыбнулась: в воздухе пахло до одурения родным ароматом: теплым деревом, кислой капустой и нашим скотом, пасущимся на заднем дворе. Пахло хозяйственным мылом и чистой одеждой, чьим-то завтраком, поспевающим на печи, пахло просто летом. Несмотря на все бытовые трудности, жизнь казалась мне тогда довольно беспечной: каждое утро я ходила на службу, готовила завтрак для себя и отца, а затем принималась за уборку дома. Даже если казалось, что в доме царила идеальная чистота, отец всегда находил огрехи, за что меня сиюминутно одолевало чувство вины. После уборки, по вторникам и субботам, я обычно затевала стирку, а в остальные дни тут же выходила кормить наш скот. Так и в тот день — я быстро умыла лицо и, подхватив яблоко из плетеной корзины, выбежала из дома, намереваясь перекусить на бегу. Жители Байбери уже скапливались у церкви, что означало лишь одно — вот-вот должна была начаться служба, и я ни за что не могла опоздать на нее. Церковь у нас была маленькой, но выглядела довольно крепкой и надежной, а центральное небольшое окно было выполнено из витража, что всегда завораживало меня. Прошмыгнув внутрь, мне пришлось занять уже крайние места в третьем ряду, и когда я присела, поправляя невидимые складки на своем платье, то наткнулась на выразительный взгляд отца, стоявшего у аналоя. Густые темные брови съехались к переносице, а нижняя губа торчала так, словно еще больше подминала под себя верхнюю. Отец терпеть не мог, когда я опаздывала, таким образом показывая дурной пример другим прихожанам, мол, раз уж сама дочь пастыря смеет задерживаться, то и остальным спешить некуда. После службы я задержалась, чтобы поговорить с господином Ноланом о том, что ему стоит подготовить одну курочку на следующей неделе. Несмотря на то, что скота у нас было не так много, мы старались разводить его больше и больше, поскольку с каждым годом аппетиты населения росли, а у соседней семьи Хокинз, которая выращивала скот намного больше нашего, все чаще умирало потомство. Куры часто болели, плохо высиживали яйца, а свиньи были недостаточно толстыми, так что подавать такое к столу было просто непозволительно. К удивлению, между нами никогда не было конкуренции, потому что, в конечном итоге, мяса и птицы хватало на всех желающих, и зачастую мы даже могли отправлять жителей деревни друг к другу. Жизнь была простой. Лишенной изысков и чего-то волшебного, о чем я могла читать в скромной деревенской библиотеке. Отец не очень одобрял мое рвение к чтению, все время причитая о том, что женщине совершенно не нужно, а скорее даже постыдно, быть умной, что мое дело — это следить за чистотой дома, вовремя поданным ужином и тем, чтобы все птицы были накормлены. Впрочем, так жили все. Женщины хлопотали около своих мужчин, следили за детьми и хозяйством, и еще с детства я могла наблюдать, как мозоли разрастаются на их морщинистых, привыкшим к тяжкому труду, руках. Не скажу, что я думала об этом раньше, по крайней мере, не так много, но чем старше я становилась, тем больше прокручивала это в своей голове. Моя жизнь была предрешена еще с самого моего рождения, и отец никогда не спрашивал у меня, хочу ли я учиться или выйти замуж, хочу ли я заниматься нашим скотом или подрабатывать в книжной лавке. У меня никогда не было выбора в том, что меня заставляли делать, и мне казалось это каким-то привычно-несправедливым. Я мало слышала о жизни вне Байбери, но когда кто-то привозил нам несколько городских газет, мы собирались чуть ли не всей деревней, читая новости и обсуждая это всю ближайшую неделю. В тавернах часто говорили о политике и страшных болезнях, а женщины после вечерней службы обсуждали домашние хлопоты и детей. Самое странное то, что среди детей и взрослых мне не находилось места. Подростки вроде меня не чувствовали всю свою юность в полную силу, быстро взрослея и беря на себя обязанности по дому и другие хлопоты. Вечером того же дня, когда солнце склонилось над нашей деревней ярко-оранжевым светом, я как раз успела приготовить отцу ужин и освободиться от домашних дел. Еще раз проверив, чтобы у птиц была вода и корм, с чистой совестью я выбежала на улицу, желая побыть наедине с собой в любимом укромном месте. Вечерняя пора всегда была для меня чем-то особенным: в воздухе пахло костром и какой-то свежестью, повсюду слышался шум от скота и глухой звон колоколов. Не обращая внимания на то, что мой подол тянулся по пыльной дороге, я шла к своему любимому месту у реки, желая посидеть там хотя бы с полчасика и не думать о том, что завтрашний день будет в точности таким же, как и сегодня, как и неделю, и месяц назад. Иногда скука одолевала меня настолько, что я хандрила целую неделю, чувствуя жар и холод одновременно. Казалось, будто бы мое тело больше не в силах переносить эту бессмысленную однообразную жизнь, когда в книгах, которые я читала, у людей было столько прекрасного. Может, именно поэтому я так углублялась в чтение, что не замечала, как бежит время, пока отец не вырывал книгу из моих рук и не заводил свою любимую тему о бессмысленности моего занятия. Найдя неплохое место у берега в траве, я аккуратно разгладила платье, присаживаясь на подол. Это место было если не самым живописным, то определенно одним из самых прекрасных из тех, что я видела. Жители деревушки редко бывали здесь: для плавания тут было слишком глубоко, а рыба водилась намного левее, поэтому рыбаков тут тоже не бывало. Укрытая высокими деревьями и кустами местность была идеальной для того, чтобы прятаться в ней от внешнего мира и быть наедине с собой. Отвлекшись на какой-то шум со стороны, я вздрогнула и обернулась, заметив фигуру недалеко от меня, сидящую в кустах. Высунув голову и подавшись чуть вперед, я присмотрелась, пытаясь понять, что происходит. Может, идея была и не самой лучшей, поскольку однажды я уже умудрилась напороться на парочку подростков, резвящихся вдали от чужих глаз. Помню, как от стыда горело мое лицо, хотя они даже не заметили меня. — Кто здесь? — подала голос я, решив не испытывать судьбу и не приближаться. Я даже привстала на колени, выглядывая из травы. — Эмма? — знакомый мягкий голос раздался неподалеку, а через пару секунд светлая макушка вынырнула из-за небольшого куста. — Эбби! — облегченно выдохнув, я махнула ей рукой, даже не пытаясь приблизиться. — Что ты тут делаешь? Ты напугала меня. Она звонко рассмеялась и тут же вытянула вверх небольшой альбом, в котором что-то, по всей видимости, рисовала. — Мне нравится здесь рисовать. Тут тихо и никто не мешает. Мы все еще перекрикивались, поскольку она сидела от меня метрах в двадцати, и почему-то никто из нас не собирался вторгаться на территорию другого. Странно, но я никогда прежде не видела ее здесь раньше, хотя приходила к берегу довольно часто. Может, мы просто не пересекались, а может, Эбигейл была тут не так часто. Даже несмотря на то, что мы жили в одной деревне, я видела ее крайне редко, и за весь прошедший июнь это была наша вторая встреча. Эбби была старше меня на пару лет, поэтому уже училась в каком-то университете в городе, а в Байбери приезжала только на лето к матери. Не знаю, было ли удивительным то, что миссис Даглас позволила ей учиться, вместо того, чтобы сосватать дочь какому-нибудь приличному господину, но легкое чувство зависти я определенно испытывала. Я толком не знала Эбигейл, кроме того, что мать воспитывала ее одна, из-за того, что ее муж погиб от холеры, и что Эбби училась где-то в городе. Несмотря на то, что раньше мы пересекались с ней намного чаще, еще с тех пор, как она приходила к нам за птицей, мы никогда не были подругами. Я даже не могу сказать, с кем она дружила и чем увлекалась, а в церкви я никогда не видела ее, что казалось совершенно странным и даже чуточку диким. — Хочешь я и тебя нарисую? — внезапно выпалила Эбигейл, и наши взгляды неловко встретились. — А ты умеешь рисовать людей? — поинтересовалась я, но все же не сдвинулась с места, наблюдая за тем, как она быстро рассматривала мое лицо, словно видя его впервые. — Нет, но хочу научиться, а ты могла бы мне в этом помочь. Я пожала плечами, будто бы не до конца уверенная в этой идее, но уже через секунду подняла свой подол и, встав на ноги, двинулась в сторону девушки. Эбби было восемнадцать или около того, однако лицо ее было все еще детским, таким нежно-округлым, с маленьким курносым носом, пухлыми губками и светлыми глазами. Она походила на эдакий символ непорочности и чистоты, хотя я почему-то всегда ощущала от нее куда более сильную энергетику, нежели от себя. В ней, казалось, был какой-то внутренний стержень и знание того, что она конкретно хочет, не то что во мне — неспособной решиться на то, чтобы ее нарисовали. Но вот, я присела напротив нее в траву, и она широко улыбнулась мне. — Привет! Наконец, я вижу тебя достаточно хорошо, — ее голос был мягким, но каким-то задиристым, что я тотчас усмехнулась, поудобнее подминая под себя ноги. — Я бы хотела сделать общий набросок, не прорисовывая лицо, иначе ты бы больше никогда не заговорила со мной. Она виновато поджала губу, и в следующую секунду мы рассмеялись. Согласно кивнув головой, я расправила плечи и взглянула на нее. Эбби рисовала живо, словно не боясь ошибиться: ее руки уверенно парили над альбомом, пальцы были перепачканы в угле, а лицо выражало сосредоточенность. Удивительно, что я не заметила этого раньше, но вместо привычного дворового платья она была одета в свободную рубашку и льняные штаны, что казалось непозволительной одеждой, особенно для юных девушек. Вопрос застрял где-то у меня в груди, сжался в маленький комок в гортани и так и остался невысказанным. Никогда прежде я не видела Эбигейл в подобном одеянии, годящемся для парня, но никак не для девушки. И почему-то тогда я стала так судорожно размышлять над тем, что сказала на это ее мать, что сказал бы на это мой отец и как реагируют на нее другие жители деревни. Не путают ли они ее с парнем, не считают ли это похабным или недостойным для девушки вроде нее? Ее привычно длинные белесые волосы были собраны в высокий хвост, что тоже было весьма необычным: тут заплетали либо косы, либо убирали волосы так, чтобы они не мешались, но ее хвост развевался на ветру и лез в лицо. Удивительно, я словно видела Эбигейл впервые. Возможно, город изменил ее представление о многих вещах, и она была гораздо современней нас всех, но у меня почему-то так и не нашлось сил расспросить ее об учебе. Такие вещи не принято было обсуждать у нас в деревне, особенно касающихся девушек, поскольку образование для женщин все еще считалось если не постыдным, то точно не тем, чем стоило бы гордиться. — Ну, вот и все, — Эбби обернула ко мне альбомный лист и чуть нахмурилась. — Для первого раза вроде неплохо. — Очень даже неплохо, — согласно кивнула я, рассматривая тонкие линии угля на бумаге. Время пролетело так быстро, что я даже не заметила, как на улице быстро стемнело, и, поблагодарив Эбигейл, я сказала, что мне нужно возвращаться домой, на что та бросила мне короткое «увидимся» в спину. Всю дорогу до дома я думала о ее прикиде. Сама не понимаю, почему меня это так задело, что где-то глубоко в душе я завидовала ей, поскольку в штанах работать было гораздо удобнее, нежели даже в самом простом платье. Затушив ночник и забравшись под прохладную простынь, я крепко зажмурилась, не прекращая думать о прошедшем дне.

***

Мы встретились через неделю или около того. Я чувствовала себя ужасно из-за витающей пыли в воздухе и духоты, мое лицо горело, а руки до сих пор саднило от вчерашней стирки. Ранним утром я успела приготовить яблочный пирог для отца, но осознав, как быстро кончилось наше молоко, спешила к Фрэнки, останавливающегося ежедневно со своей коровой недалеко от нашего дома. К Фрэнки всегда была большая очередь желающих получить свежайшее молоко, именно там я и столкнулась с Эбигейл. В этот раз она была в простом зеленоватом платье и легкой белоснежной рубашке. Волосы ее были собраны в косу, которая красиво обрамляла голову, делая ее еще более юной, чем она выглядела. Эбби не видела меня, и я не знала, стоило ли подходить к ней, чтобы поздороваться, в конце концов, на обратном пути она бы точно махнула мне рукой. Встав в очередь, я крепко сжимала в руках ведерко для молока, чувствуя себя несколько глупо, то и дело выглядывая из-за спины господина и наблюдая за тем, как Эбигейл нетерпеливо покачивается на пятках. В конечном итоге, получив свою порцию молока, она шла мне навстречу и, поймав мой взгляд, тут же широко улыбнулась. Ее щеки, казалось, были розовее обычного, а во взгляде читалась неподдельная радость от нашей встречи. — Давно не виделись, — бросила она таким тоном, словно мы имели обыкновение встречаться каждый вечер. — Матушка послала меня за молоком, она собирается что-то готовить. Я коротко кивнула, глядя в наполненную тару Эбби. — С утра я приготовила яблочный пирог, но поняла, что у нас тоже закончилось молоко. Отец терпеть не может есть пирог с чаем. — Держу пари, твой пирог хорош даже без молока, — поддразнила она, проходя со мной в очереди. — Я совсем плохо готовлю, а если взяться за пирог, то мы скорее останемся без печи. Не стала бы брать на себя такой риск. Мы обе рассмеялись, и это было так легко и непринужденно, что у меня даже не возникло мысли о том, как в ее возрасте девушка не умела готовить, когда это было почти единственной ее задачей. Эбби казалась мне интересной. Это было так странно, потому что интерес к ней возник практически из ниоткуда, взялся на пустом месте ровно в тот момент, когда я встретила ее на берегу реки. Не стану врать, я не думала о ней, словно сумасшедшая, целую неделю, но изредка вспоминала, когда очередным вечером брела к любимому месту, в какой-то минутной надежде встретить ее там. Впрочем, Эбигейл там никогда не бывало. Вот так спонтанно, раз за разом видя ее в Байбери, мы обменивались этими незначительными диалогами, заставляя друг друга смеяться. Не знаю, что думала обо мне Эбби, но я находила в ней какое-то очарование, не свойственное другим подросткам в нашей деревне. Все были простыми, но лишенными грации, в то время как Эбигейл будто хранила в себе какой-то секрет. Она была легкой на подъем и такой открытой, что иногда заставляла меня краснеть в своей непринужденности. К концу июля я уже знала об Эбби гораздо больше, чем имела представление о ней за последние несколько лет. Она рассказала, что учится в Кембридже на специальности «Английский язык», и все это казалось мне таким далеким и каким-то нереальным, что я буквально слушала ее с открытым ртом. Несмотря на нашу небольшую разницу в возрасте, Эбигейл казалась мне старше своих лет, и я, со своим церковным образованием, чувствовала себя крайне неуютно. Как-то раз, заметив мой настрой, она с жаром обняла меня, а затем, словно произносит какую-то клятву, произнесла: — У тебя может быть то же самое, если ты захочешь! Мои щеки зарделись, а в грудной клетке образовался маленький комок, мешая свободно вздохнуть. Ее слова были вдохновляющими и красивыми, но в глубине души я прекрасно понимала, что мне не светит никакой Кембридж, никакой Оксфорд и никакой самый маленький университет в Англии. — Боюсь, эта жизнь не для меня, — с грустным взглядом я улыбнулась ей, щипая пальцами траву, на которой мы сидели. — Отец никогда в жизни не позволит мне уехать из Байбери, а тем более получить такое образование. Он думает, что я должна выйти замуж за кого-нибудь в деревне, а затем расширить наше производство скота и открыть какую-нибудь лавку под управлением мужа. Эбби тотчас поджала губы и нахмурилась, глядя на меня исподлобья. Мне казалось, что она чувствовала вину за все те рассказы, которыми одарила меня за предыдущие недели, а теперь рушила все надежды. — Ну, а ты? — спросила она, подсаживаясь ко мне ближе и легонько касаясь ребром ладони моей руки. — Что я? — Что думаешь ты о такой жизни? В мою грудную клетку словно ударили. Я чувствовала, как воздуха не хватало и как горячо было в животе. Не вспомню, когда еще я испытывала нечто подобное и на что это было похоже. У меня никогда не спрашивали, чего хотела я, какой я видела свою жизнь и что бы я делала, если бы у меня была полная свобода воли. Такое даже не обсуждали в Байбери, а задавать подобные вопросы наверняка являлось дурным тоном, особенно, когда такие вопросы адресовались девушке. Мои глаза округлились и наполнились такой паникой, что Эбби не сдержала улыбки, глядя на меня. Я какое-то время так и молчала, глядя то на нее, то на поле, усеянное цветами. Это был хороший день: солнечный и теплый, с легким ветром — что хоть как-то сглаживало пекло — и с поющими повсюду птицами. Это был определенно хороший день, но явно не для таких вопросов. В моей голове сразу пронеслось столько сценариев того, какой бы могла быть моя жизнь, не живи я здесь, чем бы я могла заняться, если бы отец не препятствовал этому, и столько всего неожиданного, глубинного, откликнулось в моем разуме, что голова закружилась. — Я даже не знаю, — кое-как выдавила я из себя. — Никогда не думала над этим. Да и что тешить себя такими мыслями, зная, что этого никогда не произойдет. Эбби не стала спорить, лишь пожала плечами и откинулась на траву рядом со мной.

***

Ужин не заладился с самого начала: мясо оказалось жестким, я каким-то чудесным образом умудрилась обжечь руку, а отец был не в духе еще с утра, раздражаясь на каждую мелочь. Мы сидели в гробовой тишине, слушая, как мирно тикают часы и как на улице с шумом проносятся повозки мимо нашего дома. В такие моменты лучше было помалкивать, чтобы не взбесить отца какой-то своей репликой, но судя по тому, как он внимательно смотрел на меня, с трудом пережевывая куриную ножку, я могла догадаться, что он собирался о чем-то поговорить. И стоило мне подумать об этом, как он тут же отложил мясо, притянув к себе стакан воды и ехидно замечая: — Джеффри, сын мистера Нолана, спрашивал о тебе. — Неужели? — улыбнулась я, искренне удивившись. Мы с Джеффри не были даже толком знакомы, и все наши разговоры заканчивались тем, что их семье необходимо было передать куру. Не знаю, лгал ли мне отец, пытаясь вывести на какой-то разговор, или же это было правдой, но, тем не менее, он продолжил: — В отличие от тебя, он был сегодня на службе и поинтересовался, не приболела ли ты, поскольку тебя не было. — Надеюсь, ты сказал ему, что я была занята по дому? — облизав пальцы от жира, я улыбнулась кончиками губ. — Одежда сама себя не постирает. — Брось свое ехидство, Эмма, тебе давно следовало начать с кем-то общаться. Остался последний год школы, а после нужно думать о браке, плюс ко всему, сама знаешь, нам нужно больше места для скота, а муж мог бы открыть магазин. Глубоко втянув воздух, я посмотрела через приоткрытую дверь во двор. Разговоры о замужестве казались мне до смерти скучными, но отец терпеть не мог, когда я честно говорила ему об этом. Он даже не пытался слушать меня, не мог представить себе что-то другое, кроме той жизни, которой жили все в округе. Не хочу сказать, будто бы тема замужества меня совсем не интересовала, когда-нибудь я планировала выйти замуж и нарожать несколько детишек, но уж точно не после выпуска из школы. Мне хотелось больше читать, участвовать в политике и путешествовать по миру, а вместо этого я застряла в этой дыре под названием Байбери. — Мне в любом случае не нравится Джеффри, к тому же он даже не окончил школу, о чем мне с ним разговаривать? — Думаешь, я женился на твоей матери, потому что она мне нравилась? — отец усмехнулся, но его слова звучали жестоко, заставляя меня непроизвольно сжаться. — Мы поженились, потому что так было нужно. — Нужно для кого? — не выдержала я, звуча настолько отчаянно, насколько отчаянной может быть девушка, которую хотят выдать замуж за первого встречного, лишь бы соблюсти традиции. Его сильная, обросшая редкими темными волосами, рука с силой обрушилась на стол, заставляя дрожать всю посуду. Отец был непростым человеком, он с легкостью заводился с полуоборота, и, возможно, мне не стоило говорить об этом, но чем больше я умалчивала о своих мыслях, тем сильнее душили меня ощущение несправедливости и обида за то, что со мной происходит. Мне не нравилось молчать о том, о чем все молчали десятками лет, о чем не находили духу говорить или выражать открытое недовольство. Даже если мой вопрос казался весьма безобидным, но неудобным для отца, он всегда тут же ставил меня на место, теряя всякое расположение духа к продуктивному разговору. — Довольно, — грубо выпалил он, сверля меня таким взглядом, словно я только что вслух усомнилась в существовании Бога. Да и что до Бога — я была далека от набожности, в отличие от отца, но, в любом случае, всегда проявляла уважение к тому, во что он верил. Ходить в церковь мне бы пришлось при любом раскладе, чтобы косые взгляды жителей небольшой деревушки не преследовали меня до конца жизни. Вера во что бы там ни было помогала, я убедилась в этом в последующие годы, когда, сложив руки в молебном жесте, сидела у своего письменного стола и ждала хоть каких-то вестей. Вера помогала мне не терять рассудок и жить с ясной мыслью о том, что скоро вновь настанет тот самый день, когда мое сердце забьется в тысячу раз сильней. Остаток лета я провела с Эбигейл, встречаясь с ней если не каждый день, то по несколько раз в неделю. Мы то вместе отправлялись за молоком, то ходили в пекарню, то просто гуляли по деревне или уходили, чтобы поваляться у реки, где Эбби так любила рисовать. Иногда меня удивляло, насколько легко и комфортно я чувствовала себя рядом с ней при том факте, что мы казались такими разными. Эбби была словно воинствующей Жанной д’Арк — она так страстно рассказывала про свою учебу, про всю несправедливость в дебатах, когда мальчишек слушали с уважением и всей серьезностью, а глядя на нее лишь снисходительно улыбались. Я так ярко помнила каждую нашу встречу: ее свободные льняные рубашки, тонкие запястья и широкую улыбку, которой она одаривала меня, когда я завороженно слушала все ее истории. Я была похожа на маленькую девочку, которая просила маму рассказывать перед сном ей новые и новые сказки. Даже если бы Эбигейл сочиняла все на ходу, я бы беспрекословно верила ей, потому что рассказывала она так складно и живо, что невозможно было не верить ей. Мы лежали посреди огромного поля, расстелив в траве старый вылинявший плед. Солнце после полудня пекло уже не так сильно, а вокруг слышался стрекот кузнечиков, и это то, что так прочно врезалось мне в память. Эбби игралась с колоском, водя пушистой частью по моему лицу и смеясь, когда я поджимала плечи и уворачивалась от щекотки. — Ты знаешь того парня, которого мы встретили по пути сюда? — внезапно спросила она, продолжая смотреть мне в глаза и улыбаясь. — Ты про Джеффри? Не то чтобы знаю, его семья покупает у нас кур. Когда мы только шли к полю, смеясь над нелепыми случаями из детства Эбби, Джеффри окликнул меня. Вытянутый и худощавый, со спутанными темными волосами, он выглядел нелепо, его руки были по локоть в какой-то грязи, а рубашка небрежно выбивалась из-под штанов. Он спросил о том, куда мы направляемся и не боимся ли мы, что «такую красоту похитят посреди дня». Эбби улыбалась, но не смеялась, поглядывая то на меня, то на парня, словно пытаясь понять, кто мы друг другу. В конечном итоге, обхватив меня за запястье, она прибавила ходу, не оборачиваясь на дальнейшие реплики нам вслед. — Мне показалось, что ты ему нравишься, — она смущенно коснулась колоском моей щеки, и это было так непохоже на нее. — Или, может, он нравится тебе? — Боже, ты говоришь в точности как мой отец, — я перекатилась на бок, привстав на руке, и теперь лицом к лицу сидела к Эбигейл. — Джеффри просто дружелюбен, но все обязательно находят в этом какой-то подтекст. Когда я дружила с Доном, не знаю, знаешь ли ты его, ситуация была в точности такой же, хотя мы с Доном больше сошлись в общей страсти к чтению. — Ладно, я не хотела тебя обидеть своим вопросом, — казалось, что Эбби неловко, но я никак не могла понять причины ее поведения. — Сама знаешь, как все устроено. Тебе еще не нашли жениха, ты ведь в следующем году заканчиваешь школу? — Благо у меня есть целый год, чтобы что-нибудь придумать. Ну, а что насчет тебя? Ты ведь и сама не рассказывала, есть ли у тебя парень или типа того… — Типа того… — Эбигейл рассмеялась, а затем подняла корпус, поджав под себя ноги, и окинула себя взглядом, — посмотри на меня, я выгляжу не так, как должна выглядеть девушка. Я уехала в город получать образование, и если кто-то более прогрессивный видит в этом явный плюс, то большинство жителей Байбери смотрят на меня, как на сумасшедшую суфражистку, которая останется одна до конца своих дней. Я не хочу, чтобы у меня был муж только потому, что он есть у всех, что так принято и это единственный путь, как стоит жить. Мне нравится моя свобода, нравится, что я могу гулять когда захочу, заниматься чем захочу и не стирать белье больше недели, или не готовить ужин, если мне хочется перекусить яблоками. Разве это не прекрасно? Не знаю отчего, но в тот момент мне стало так страшно и одновременно легко. Легко — потому что я иногда думала точно так же, как и Эбби, грезила о своей независимости и свободе. А страшно — потому что понимала, на какую нелегкую жизнь обрекала себя подруга. — Ну хорошо, а теоретически, если бы у тебя был парень, каким бы он был? Эбби заулыбалась и пожала плечами. — Не знаю, я никогда не встречала парня, который бы понравился мне, — честно призналась она, отчего легкий румянец залил ее щеки. — На самом деле, многие из моих подруг в Кембридже считают это проблемой, но я не чувствую, будто бы упускаю что-то важное. По крайней мере, сейчас. — Я тоже не думаю, что это огромная проблема. Тогда мне захотелось подбодрить подругу, поскольку выглядела она потерянно и смущенно, будто боясь моего осуждения. Мне нравилась Эбби такой, какая она была, и возможно, именно ее отличие от других цепляло меня больше всего. Больше мы к этой теме не возвращались, наслаждаясь теплыми летними деньками, которых осталось так мало, прежде чем Эбби уедет.

***

За прошедшее утро я думала об этом несколько раз. Удивительно, но это было первой мыслью, когда я проснулась — Эбигейл скоро уедет. Эта мысль не была новой, но каждый раз била меня по щекам, заставляя осознавать, насколько сильно мне будет не хватать ее в течение года. Тем летом я ни за что не могла бы представить, что жизнь сведет нас снова и заставит испытывать все эти странные чувства. Я правда скучала по ней: ежедневно, думая о том, что мы не виделись уже несколько часов, не делились новостями о прошедшем дне или не рисовали вместе по вечерам. За эти пару месяцев я ужасно привязалась к ней, с удивлением осознавая, что я вообще способна на такие глубокие чувства. Когда мы дружили с Доном, это было похоже, мне тоже нравилось проводить с ним время, но я никогда не ловила себя на мыслях, будто думаю о нем слишком часто. Так и в то утро, проснувшись, я первым делом подумала об Эбби, а затем подумала о ней вновь, когда выносила свежий корм для скота, а затем вновь, когда собирала выстиранные простыни с веревок. Я думала о том, что говорит ее мать, когда она надевает штаны и рубашку вместо платья, как провожают взглядом жители Байбери, когда она отмахивается от ухаживаний парней и как самоуверенно она выглядит, оперевшись на дерево, когда ждет меня из дому. Не знаю, на что были похожи все те чувства, которые я испытывала. В груди моей теплело от одной только мысли об Эбби, и иногда я с нетерпением поглядывала на часы, ожидая, когда уже она добежит до моего дома и громко крикнет мое имя. Конечно, в деревушке у меня было достаточно знакомых и несколько подруг, но ничего подобного со мной не случалось, когда я была с ними. Может, меня влекла эта новизна в Эбби, ее острый ум, рассуждения о чем-то большем, чем замужество, которое с таким вожделением ждали остальные мои подруги. Мои руки были перепачканы, а губы стали ярко-красными от поедания малины, которую Эбби благородно взяла с собой. Вечером того же дня мы выбрались в наше излюбленное место, где встретились впервые этим летом. — Ты можешь хотя бы чуточку не шевелиться? — взмолилась она, хмуря брови и глядя на меня из-за листа бумаги. — И перестань улыбаться! — Хочешь, чтобы я получилась серьезной на твоем рисунке? — Скорее сосредоточенной, — поправила меня подруга. — Ты такая красивая, когда задумчивая, мне это нравится, вот я и хочу нарисовать тебя такой. Дурацкая улыбка еще шире расплылась по моему лицу, из-за чего Эбби легонько пнула меня ногой, умоляя сосредоточиться. Ее светлые длинные волосы красиво развевались на ветру, а кожа отливала фиолетовым оттенком из-за яркого закатного неба. Этот вечер был таким же безмятежным и спокойным, как и все остальные вечера с Эбигейл. Мне не хотелось возвращаться домой, не хотелось никаких забот и не хотелось, чтобы она уезжала. Я просто не понимала, как смогу прожить без нее дальше, без этой вот улыбки и изучающего взгляда. — Ты будешь мне писать, когда уедешь? — спросила я, пытливо глядя ей в лицо. — Само собой, мы же уже говорили об этом, — нежно улыбнулась она, и мое сердце таяло от спокойствия, которое она излучала. — Я напишу тебе сразу же, как доберусь до Кембриджа. — Мне будет не хватать тебя. — Мне тоже. Какое-то время Эбби еще рисовала, а затем, видимо, закончив рисунок, протянула лист мне. От переполняющих чувств мне казалось, что мой рот вот-вот порвется от улыбки. — Не совсем, конечно, похоже, но я старалась… — Эбби, получилось просто чудесно, — искренне и с жаром ответила я. — Мне очень нравится, правда! — Тогда пусть это хранится у тебя, будешь вспоминать обо мне, пока я буду в городе. Тем же вечером я повесила рисунок Эбби в своей комнате, разглядывая его снова и снова. Она даже не забыла про родинки! Казалось, будто бы Эбби замечала во мне все то, что никогда не отмечали другие: форму ногтей, особенности цвета глаз или вот эти родинки, рассыпанные по телу. Уже засыпая, я думала над тем, как в последующие несколько месяцев буду сидеть за своим столом при свете свечи и писать ей письма, кучу писем, рассказывая о своей скучной жизни в Байбери. О том, что места для скота не хватает, о том, как тяжела учеба, и о том, как совершенно не хочется ходить в церковь по несколько раз в неделю, о том, что урожай яблок вышел хуже, чем в прошлом году, и о попытках отца найти мне достойного жениха. Я писала бы ей о многих вещах, представляя наши встречи теплой осенью и суровой зимой, чем бы мы занимались и какие книги читали, и что наши встречи были бы такими же долгожданными, как и прошедшим летом. Ну, а пока стояло лето 1901 года, и тем летом в моей жизни появилась Эбигейл — любовь всей моей жизни.