То самое лето

Октябрь 1901 года.

Золотая осень была в самом разгаре. Поутру я, бывало, вставала с постели и, кутаясь в шерстяной плед, могла подолгу наблюдать за тем, как ветер срывал с деревьев желтые листья, разнося их по дорогам Байбери. Чем быстрее приближалась зима, тем больше было мыслей о том, что скоро вновь наступит непростой сезон для всех жителей деревни. Иногда дров критически не хватало, и дом приходилось протапливать только на ночь, а днем кутаться во все одеяния, чтобы не заледенеть от холодного воздуха. Да и с продуктами было гораздо сложнее, нежели летом. В теплые сезоны мы почти не знали забот: мы сами выращивали картошку, яблоки и груши, у нас была целая куча зелени, а разведение кур обещало свежие яйца и мясо. К тому же летом я могла работать на пшеничных полях, за что получала небольшую надбавку к отцовским деньгам, а что-то откладывала себе. Прошло почти два месяца с того момента, как Эбигейл снова уехала в Кембридж. Прощание наше было быстрым и отчего-то неловким. Она прибежала уже с небольшим чемоданом к моему дому, одной рукой удерживая подол платья, а другой свой багаж. Она была совсем не похожа на ту Эбби, которую я привыкла видеть в деревне: шикарное платье было намного роскошней того, в чем я видела ее здесь, небольшая шляпка покоилась на ее голове, а волосы были связаны в свободную косу. И когда я выбежала к ней навстречу, она стояла передо мной, раскрасневшаяся от бега, но улыбающаяся настолько широко, что я тут же повисла на ее шее. Чемодан рухнул где-то у наших ног, и в следующую секунду ее руки обвили мою талию, буквально сжимая в тисках. Она что-то говорила о том, что будет писать, и я говорила о том, как буду ждать ее здесь, в Байбери, в надежде на то, что этот год пройдет слишком быстро. Я ощутила ее отсутствие сразу, тем же вечером, выходя на привычную прогулку по деревне и ощущая себя настолько одиноко, что даже слезы скопились в моих глазах, а в грудной клетке защемило от тоски. С тех пор я много думала о наших разговорах с Эбби: об учебе; о свободной жизни; о том, как люди живут в городе; мы даже немного говорили о суфражистках. Не знаю почему, но Эбигейл не очень любила эту тему, словно смущаясь чего-то. Конечно, я могла ее понять, потому что время тогда стояло неспокойное — женщины в Европе и США боролись за то, чтобы получить право не только голосовать, но и получать образование, иметь собственность, быть защищенной от побоев в семье, и все это казалось мне тоже важным. Впрочем, отец даже не давал мне раскрыть рот, чтобы заговорить об этом, поскольку все эти нравы шли вразрез с тем, что проповедовал он в церкви. А вот сестра Маргарет, преподающая у нас в школе, могла обсуждать со мной все на свете. За лето мы пересекались не так часто и в основном на службе, но тогда говорили мы мало и быстро, так что я с нетерпением ждала возвращения в школу, чтобы можно было задерживаться после занятий и еще какое-то время разговаривать с ней. Маргарет была очень мягкой и чуткой, длинные рыжие волосы всегда были убраны в замысловатую прическу, а церковные платья покрывали ее тело от шеи до ног. Не знаю, почему между нами образовалась эта связь, но иногда я ловила себя на мысли, что после смерти матери искала именно этого. Мама скончалась, когда мне было около восьми лет — холера не щадила никого. Поскольку отец всегда был занят приходом и церковью, мне приходилось разбираться по дому самой. Конечно, я не была предоставлена сама себе, часто к нам заходила мисс Пегги Уайт — она держала небольшой книжный магазин, скромно переделанный из первого этажа ее дома, и именно она привила мне такую любовь к чтению с самых ранних лет. К восьми годам я понимала о процессе стирки и уборки, но учиться готовить пришлось позднее, Пегги не подпускала меня к печи еще пару лет и позволяла лишь помогать в приготовлении. Так что можно сказать — детства у меня почти не было, и все хлопоты по дому свалились на меня слишком рано. В тот день, когда я вернулась в школу после летних каникул, сестра Маргарет принесла луковый пирог, раздав каждому ученику по куску и сделав наставления о том, что последний год особенно важен перед нашей взрослой жизнью. После занятий я по обыкновению осталась у нее в кабинете и еще долго, до самой дневной службы в церкви, мы говорили о прошедшем лете. Я рассказала ей о Эбигейл и о том, как за эти месяцы мне удалось найти настоящую подругу, а Маргарет внимательно слушала меня и мягко улыбалась. Я знала, что в ней не было ничего снисходительного, как могло бы быть во взрослой женщине, и то что наше общение доставляло ей такое же удовольствие, как и мне. — Значит, Эбигейл решила получать образование? — спросила у меня Маргарет, и я отвела глаза и смотрела куда угодно, боясь взглянуть на нее и не зная, как она к этому отнесется. — Она хочет быть независимой, а получить образование было ее мечтой. Мало кто из женщин может похвастаться к тому же образованием в Кембридже, может, кто-то из Лондона… — начала рассуждать я, замечая небольшую улыбку на лице Маргарет. — Кембридж это действительно серьезно, но у Эбигейл уже есть жених? Я знала, к чему она клонила, и от этого мне стало не по себе. Все всегда говорили одно и то же: для женщины куда важнее выйти замуж, чем иметь какой-то диплом об образовании; женщины должны ухаживать за семьей и детьми, вместо того, чтобы быть озадаченными по поводу выборов; женщины не должны думать о своем имуществе, потому что для этого у них есть муж. Будто бы женщина какое-то чертово дополнение к мужчине! — Нет, у нее нет жениха, — разглядывая прихожан, тянущихся к церкви, ответила я. — Она сосредоточена сейчас на учебе, а не на создании семьи. — Да, могу себе представить, наверняка бы трудно пришлось совмещать и то и другое, — к моему удивлению ответила Маргарет, а затем жестом указала на дверь. — Идем, скоро начнется служба.

***

Я бежала под дождем, спрятав книгу, которую дала мне Пегги, под кофту. После учебы мне опять пришлось задержаться в местной библиотеке, потому что мы долго беседовали о «Ярмарке тщеславия» Уильяма Теккера, с жаром обсуждая сюжет и английское общество. Иногда я находила это странным — то, как легко я могла общаться и с Пегги, и с сестрой Маргарет, хотя они были значительно старше меня, но все же всегда относились с таким уважением, словно разговаривали с кем-то равным им. Пегги угостила меня домашними пирожками с капустой и всунула в руки книгу с биографией Мэри Шелли, обещая, что мне понравится. Дождь нещадно бил мне в лицо, мешая разбирать дорогу, а мои волосы давно уже стали мокрыми и слиплись. В воздухе пахло сырыми листьями и землей, этот запах всегда напоминал мне о доме и осени, и именно с того года я стала думать о том, как этот запах ассоциировался у меня с Эбби. А точнее с ожиданиями писем от нее. Из трубы шел дым, значит, отец был дома, и стоило мне появиться на пороге, как он тут же выполз ко мне, чуть прихрамывая и обрушиваясь в своей ругани: — Где тебя носило? Все простыни на улице насквозь мокрые из-за того, что ты не успела их вовремя снять! При таком холоде они будут вновь сохнуть несколько дней. Иногда отец становился дотошным до всего. Конечно, у него никогда не было простого характера, но временами он был просто невыносим, отчего хотелось прицокнуть, закатить глаза и спросить, что же такого страшного случится с бельем, если оно будет сушиться еще несколько дней. Однако вместо этого мне приходилось быть покорной и тихой, опустить плечи и потупить взгляд в пол, быть кроткой и послушной. Я знала, что с отцом шутки плохи, потому как в детстве уже получала несколько раз подзатыльники, а иногда он мог ударить меня веревками для белья по спине, когда я была особенно остроумна и строптива. Говорят же — строптивых нужно укрощать, особенно, если ты женщина. — Прости, мне пришлось задержаться после учебы, я разговаривала с мисс Уайт, — подняв виноватый взгляд на отца, я не хотела еще больше злить его. — Сейчас я переоденусь и примусь за готовку. — Уж лучше бы ты пошевеливалась, — буркнул он, впуская меня в свою комнату. — Эта мисс Уайт дурно влияет на тебя, из-за нее ты стала совершенно рассеянной. Закрыв за собой дверь, я тут же вытащила книгу, про себя радуясь тому, что она почти не намокла. Сырые страницы быстро высохнут у свечей и будут как новенькие. Кинув взгляд на письменный стол, я не смогла сдержать улыбки — несколько листов бумаги и перо уже лежали в ожидании вечера, когда, закончив все дела по дому, я доберусь до письма Эбби. Ужинали мы снова в молчании, отец даже не смотрел на меня, думая о чем-то своем. Я же смотрела на него исподлобья, не решаясь вновь спросить о том, не приходила ли мне почта. Прошло уже два месяца, но письма от Эбби так и не было. Конечно, я понимала, что, возможно, у нее поменялись планы или почта работала слишком медленно, но я все еще ждала какую-то весточку от нее, просыпаясь каждый день с этой мыслью. Наконец, набрав в легкие побольше воздуха, я спросила: — Сегодня почта не приходила? — Это уже третий раз на неделе, когда ты спрашиваешь, — лениво ответил тот, не глядя на меня. — Никаких писем от Эбигейл не было, может, она и сама забыла, что обещала тебе написать. Пропустив его слова мимо ушей и не придавая им значения, я продолжила:  — Наверное, мне стоит написать еще письмо. Вдруг старое не дошло или у нее много учебы. — Тебе бы тоже следовало больше думать об учебе, чем о переписках. Сестра Маргарет сказала мне, что у тебя есть трудности с математикой. — Совсем небольшие, но я занимаюсь каждый день, — кивнула я. — Нет нужды волноваться, я исправлю все в ближайшее время. Отец лишь хмыкнул, так и не удостоив меня ответом, и продолжил пережевывать хлеб, запивая его молоком. Уже вечером, вымывшись в теплой воде и надев на себя ночную рубашку, я засела за стол с твердым намерением написать Эбби еще одно письмо. Мало ли что могло случиться в дороге. Возможно, почтальон выронил мое письмо или оно где-нибудь затерялось — это было не так важно, я просто хотела, чтобы подруга получила мои послания. «23 октября, 1901 год. Дорогая Эбигейл, Я решила, что стоит написать тебе еще одно письмо, поскольку я не уверена, получила ли ты прошлое. На самом деле я немного волнуюсь из-за того, что до сих пор не получила от тебя никаких вестей. Возможно, тебе было не до этого или что-то произошло, но, в любом случае, я жду от тебя письма. У меня все по-прежнему, даже не знаю, что я могла бы рассказать. Я рассказала сестре Маргарет про тебя и про то, как мы отлично провели лето, и мне показалось, что она не в огромном восторге от мысли, что женщины могут получать образование, но высказывать мне этого не стала. В любом случае, я надеюсь, что у тебя все хорошо. Дай мне знать, что ты получила это письмо. Обнимаю, Эмма.»

***

Прибежав домой, чтобы успеть приготовить обед до службы, я обнаружила конверт на обеденном столе, и мое сердце тут же волнительно забилось о грудную клетку. Быстро схватив в руки конверт, я едва не задохнулась от накативших эмоций, это было письмо от Эбби, которое я так ждала все это время. Рухнув на стул, дрожащими пальцами я неровно вскрыла конверт, доставая из него серую бумагу. «5 октября, 1901 год. Милая Эмма, Прости, что мне не удалось написать раньше. Я получила твое письмо от 15 сентября, но написать ответное смогла только сейчас. Меня не было всего лишь пару месяцев, а жизнь в Кембридже будто бы здорово поменялась. У нас организовали внеурочные собрания для девушек, и когда я пришла туда, то поняла, что организаторы — суфражистки. Не знаю, сначала я отнеслась к этому скептично, но было здорово, и я была уже на трех собраниях. Мы обсуждаем как добиться прав для обучения женщин в любых университетах страны, а также о получении права голоса, так как этот вопрос все еще остро стоит в обществе. Что ты думаешь об этом? У нас очень плотный график занятий, так что все, на что меня хватает — это делать задания, ходить в библиотеку и встречаться с клубом раз в неделю. Я устаю, но не унываю, потому что знаю, что получить образование очень важно. Кстати, большинство парней все еще свысока смотрят на нас из-за того, что мы наравне учимся вместе с ними, это практически оскорбительно! На прошлой неделе я поругалась с одним из таких парней, на самом деле он учится со мной в одной группе и всякий раз пытается задеть меня. Судя по твоему письму, ты тоже вошла в учебную суету, и я рада, что у тебя все хорошо. Мне очень не хватает наших прогулок и беззаботных дней. У меня есть чувство, будто мне уже тридцать, хотя я даже не обременена ни семьей, ни детьми. Надеюсь, скоро все наладится. Береги себя, Эбби.» Дочитав письмо, я, забыв обо всех делах, побежала в комнату, доставая перо и чернила. Я была так рада, что Эбби, наконец, написала мне, что ничего в жизни уже не волновало меня так, как ответ ей. «25 октября, 1901 год. Эбигейл, Я так рада получить наконец твое письмо, что отложила сейчас все дела по дому, чтобы ответить тебе! Прежде всего я хочу сказать, что безмерно рада тому, что у тебя все в порядке. Твое письмо шло так долго, надеюсь, это обыкновенные задержки почты, потому как я сойду с ума, если письма будут приходить так редко. Мне кажется, это очень здорово, что ты стала ходить на собрания этих девушек. По крайней мере ты можешь найти там подруг и солидарность, сближающую вас, это очень вдохновляет! Ты спрашивала о том, что я думаю по поводу тем, которые вы обсуждаете — ты знаешь, я не очень хорошо и глубоко знаю то, о чем говорят суфражистки. Точнее, не самые лучшие вещи, которые о них говорят. Но, в любом случае, я считаю, что женщины в праве получать образование наравне с мужчинами, поэтому такая мысль кажется мне правильной и разумной. Ты знаешь, я и сама стала думать об этом намного больше с тех пор, как познакомилась с тобой, и мне бы очень хотелось уехать в какой-нибудь Кембридж и учиться. Я не знаю, чем бы я могла заниматься потом, кроме того, как держать скот и помогать мужу в управлении магазинчиком, о котором так мечтает мой отец, но это развивает воображение. Ты потрясающе рисуешь, разбираешься в английской литературе и уже участвуешь в политическом кружке, а я только и кормлю наших кур, решаю, что готовить на ужин и молюсь перед сном. Моя жизнь не такая, как твоя, она скучная и удручающая, но ты даешь мне надежду на то, что что-то может поменяться. Может, даже не у меня, у кого-то другого… Ладно, я слишком углубляюсь в свою сентиментальность. Я скучаю по тебе тоже и уже утомила отца постоянными расспросами о том, не пришло ли письмо. Он сам занимается почтой, так что я отдаю ему свои письма, а он приносит твои. Надеюсь на скорый твой ответ. Кстати, по поводу твоего одногруппника, я просто думаю, быть может, ты нравишься ему? Может, он не хочет обижать тебя, но хочет привлечь твое внимание? Я не знаю, парни бывают очень странными, поэтому, я просто предположила. Будь умной и не давай себя принижать, ты самая умная девушка, которую я только встречала! С нетерпением жду от тебя вестей, Эмма.»

***

— Удивительно, как все воспринимали ее «Франкенштейна» за роман ее мужа, это же просто невероятно! — я с таким пылом обсуждала биографию Мэри Шелли, что мои щеки раскраснелись от чувств, а в груди так быстро колотилось сердце, требующее справедливости. Пегги смотрела на меня из-за чашки чая, внимательно слушая мою тираду. Мне нравилось беседовать с ней о книгах и не стесняться в своих выражениях, поскольку другие давно бы косо смотрели на меня, считая мое своенравие за дурные манеры. С другими я не могла быть собой, понимая, что в своем роде несу ответственность за то, что будут думать о моей семье. Отец никогда бы не позволил мне жить с испорченной репутацией, и скорей закопал бы меня на заднем дворе. — Это не единственный пример в литературе, когда кто-то выдавал женские произведения за свои или когда женщинам приходилось писать под мужскими именами. Ты уже читала «Джейн Эйр», которую написала Шарлотта Бронте, однако, ей и ее сестрам пришлось публиковать первые романы под мужскими псевдонимами. — Я не знаю, но мне кажется это абсурдным и несправедливым, что к писательскому труду женщин относятся так предвзято, что ради того, чтобы получить свою долю признания, им приходится притворяться мужчинами. Разве талант может быть разделен на женское и мужское? — Определенно не может, но большинство считает иначе, — Пегги вздохнула, подвигая ко мне чай и баночку варенья. — Но что мы можем сделать с этим, дитя? И столько мыслей пронеслось в моей голове в тот момент, что я едва усидела на месте. Я возомнила себя смелой и воинствующей, какой представляла себе Эбигейл, посещающую эти собрания суфражисток. Я привыкла думать о том, что мы с Эбби были такими разными, но, мне кажется, в глубине души мы желали одного и того же. Свободы выбора: выходить ли нам замуж или получать образование, вести ли хозяйство или заниматься собственным делом. Я ясно осознавала, что в той семье, в том окружении, где я росла, такое было маловероятно, но все же продолжала лелеять эту мысль. В тот же день, сама не знаю почему, я решилась рассказать об Эбби и о том, что она получает образование в Кембридже, вместо того, чтобы остаться в Байбери навсегда и удачно выйти замуж. К моему удивлению, реакция Пегги значительно отличалась от той, которую я встретила у Маргарет. Я видела, что Маргарет не хотела быть невежественной, что по большей степени сдерживала себя от того, чтобы сказать о том, какой сложной и бессмысленной будет жизнь Эбби без мужа. С другой стороны — чего еще можно было ожидать от женщины, беспрекословно посвятившей себя службе Богу и всем устоям религии. Я не могла винить ее за это. Пегги была вдовой уже много лет. Она вышла замуж совсем юной, по воле ее отца, и когда ее муж погиб на войне, она решила больше не ввязываться в брак и жить в свое удовольствие. Конечно, удовольствие имело свою цену, и зачастую женщинам заработать было куда сложнее, но благо что ее книжный магазинчик все еще держался на плаву, а летом она подрабатывала на поле вместе с другими соседками. Узнав об Эбби, ее глаза загорелись, а улыбка расплылась по смуглом лицу. — Твоя подруга точно знает чего хочет, это замечательно. И не слушай того, кто будет говорить тебе о том, что это слишком легкомысленно, за такими как Эбигейл стоит будущее Англии. — Я так и передам ей эти слова, — рассмеялась я, облизывая ложку от варенья и уже собираясь уходить. — Было здорово поговорить с вами, мисс Уайт, я забегу еще на следующей недельке и подумаю о том, какую книгу взять на дом.

***

Время бежало неумолимо, но иногда мне казалось, будто оно стоит на месте. Единственное, что менялось вокруг — это листва, скапливающаяся на земле золотистым ковром. Каждое утро я начинала с того, что собирала листву граблями и относила часть для подстилок скоту, а другую просушивала в доме, чтобы быстрее растапливать печь. Утренний мороз уже щекотал нос и кусал за щеки, напоминая мне о том, как важно пережить зиму. Заботы о животных было больше, чем обычно, и каждый день был словно борьба за выживание — чтобы никто не умер от морозов, чтобы корма хватало на всех, а в загоне было достаточно тепло. Иногда я смотрела на все со стороны и не понимала, чем заслужила такую жизнь. Однообразную, монотонную и скучную жизнь. Может, это сказывалась осенняя хандра, а может, письмо от Эбби, которое я получила не так давно. Я просыпалась от воющего за окном ветра, приступала к утренней молитве, готовила завтрак, убирала листья, кормила кур и овец, а затем отправлялась в школу, где проводила несколько часов. После готовила обед, прибиралась по дому, стирала белье, делала уроки и спешила на вечернюю службу. Иногда мне удавалось почитать или пересмотреть несколько прошлых писем Эбби, их я хранила в большой книге, в которую отец никогда бы не заглянул. Мне казалось, что на зиму жизнь в Байбери словно останавливалась, между тем как жизнь в городе продолжала кипеть. «10 ноября, 1901 год. Дорогая Эмма, Сегодня с утра я получила твое письмо и никак не могла дождаться вечера, когда смогу написать тебе ответ. У нас в Кембридже совсем холодно, матушка прислала мне варежки и банку апельсинового варенья. Не знаю, где она достала такое чудесное варенье, но как бы мне хотелось выпить с тобой чаю вместе с ним, невероятно! У нас много экзаменов и разных тестов, и я не скажу, что легко справляюсь с этим. Мистер Браун говорит, что я очень упертая и способная, и это, по правде говоря, редкость! По крайней мере, я не слышала, чтобы он когда-либо говорил это другим девушкам. Надеюсь, он не влюбился в меня как этот самодовольный Джон, про которого я писала тебе в прошлом письме. Он доставал меня на протяжении всех этих недель, а недавно, кажется, в прошлую субботу, попытался поцеловать меня. Эмма, ты не представляешь, как горячо стало в моей груди, но только не потому, что мне хотелось этого, а потому, что я была настолько возмущена, что стукнула его книгой, над чем он смеялся еще очень долго. Ты была права насчет того, что Джон проявлял так свою симпатию, но от этого не стало легче. Он дурно на меня влияет, отвлекает меня на занятиях и до сих пор пытается задеть, словно от этого я внезапно проявлю к нему какой-то любовный интерес. Мальчишки абсурдны, и я надеюсь, что ты не будешь встречаться с кем-то подобным. Кстати, может, ты с кем-то общаешься или кто-то влюбился в тебя? Или, быть может, тебе кто-то нравится? Я помню, как летом за тобой приглядывал тот парень, но, хоть убей, не помню его имени. Я скучаю по тебе. Надеюсь, ты отлично встретишь и проведешь Рождество. Рассказывай, что у тебя нового, я вся в нетерпении! С любовью, Эбигейл.» «22 ноября, 1901 год. Эбби, Письма начали доходить быстрее, и я несказанно рада этому. Я ходила несколько дней, думая о том, что ты написала. Знаешь, я много фантазировала о том, какой жизнью ты живешь в Кембридже: как выглядят ваши общежития, сколько человек в комнате и какие у тебя подруги. С тех пор, как ты написала мне о ваших собраниях, я не могла перестать думать об этом, и даже рассказала о тебе мисс Уайт. Я немного рассказывала тебе о том, что она приглядывала за мной в детстве, и ты наверняка помнишь ее магазинчик с книгами. В последнее время мы часто собираемся у нее и обсуждаем книги. Так вот, я рассказала о том, что ты учишься в Кембридже, и ее реакция была такой чудесной, словно я в одну секунду нашла родственную душу. Она сказала, что такие как ты — будущее Англии, да-да, так и сказала! Я надеюсь, что твои занятия проходят намного интересней, чем мои, хотя ты и сама знаешь, какими были наши уроки в школе. Я уверена, что мистер Браун не имеет в виду ничего дурного, говоря о том, что ты способная, потому что я знаю, что так и есть. А что касается твоего одноклассника Джона… Я очень долго думала, что написать, что едва не заснула над письмом. Я надеюсь, что он перестанет докучать тебе, и знай, что я была поражена, прочитав о том, что ты ударила его книгой! Представить не могу, чтобы я ударила какого-то мальчишку, отец устроил бы мне настоящую порку. Значит, тебе никто не нравится в вашем университете? Я всегда представляла, что там учатся достойные, умные и симпатичные парни. Мне хотелось бы в это верить. В Байбери же все по-старому, не могу сказать, что меня к кому-то тянет. В школе мне никто не нравится, Джеффри я видела крайне редко за последние недели, и больше ничего такого не происходило. Но, знаешь, я рада этому, потому что мне бы не хотелось, чтобы он как-то проявлял ко мне симпатию, ведь он мне совершенно не интересен. Отец продолжает говорить о моем замужестве, и я понимаю, что если я сама не найду кого-то по душе, то это сделает он. Почему я просто не могу поехать учиться в университет, как это сделала ты? Когда ты собираешься приехать к нам снова? У вас не будет Рождественских выходных или, может, каких-то небольших каникул? Ужасно скучаю по тебе. С любовью, Эмма.»

***

В Байбери шел первый снег. Лили, сидящая рядом со мной, неожиданно громко воскликнула: «Снег!», и все присутствующие в классе тотчас выглянули в окно, наблюдая за небольшой метелью. В этом году, мне казалось, снег пошел позднее. Отсидев дневную службу, Лили предложила мне зайти к ней на чашку чая, и я, подумав о том, что отец вернется лишь к вечеру, с радостью согласилась. Не скажу, что мы с Лили были лучшими подругами, но с ней, по крайней мере, было не скучно. Она была высокая и худая, белесые волосы мелко вились и всегда выбивались из ее косы, а еще Лили до смерти любила элегантные платья. Помню, как в прошлом году мы вместе выбирали цвет ткани, щупали оборки и внимательно наблюдали за тем, как ее матушка делает эскиз. Лили повезло — мать ее была местной швеёй, поэтому дочери всегда доставались самые красивые и элегантные платья в деревушке, и хотя выбор тканей был не таким большим, у Лили всегда было на порядок больше платьев, чем у остальных девочек. Миссис Дуглас встретила нас с полотенцем, счищая мелкий снег с наших накидок и корзинок с учебниками, и пока Лили хвасталась своей новой идеей к летнему наряду, ее мать заварила нам ягодный чай. Мы редко хранили ягоды в погребе, чаще всего они кисли и портились, однако отец каким-то образом находил этому применение в настойках, которые были горькими и совершенно мерзкими. — Девочки, спускайтесь пить чай, — звонкий голос миссис Дуглас доносился с первого этажа. — Лили, угости Эмму пирогом и налей молока! — Хорошо, мам! — Лили тут же схватила меня за руку, направляясь вниз по лестнице. — Отец не станет тебя искать? В прошлый раз он был очень зол… В прошлый раз, когда я задержалась у Лили и решила, что стирать белье можно и на следующий день, был крайне неудачным. Отец явился домой к Дуглас и устроил мне показательную ругань, запретив на месяц выходить из дома, не считая службы и школы. — Он вернется только после вечернего причастия, так что не волнуйся. — Это хорошо, а то мне бы не хотелось, чтобы он совсем запретил нам общаться, — Лили чуть насупилась, разрезая пирог и выкладывая большой кусок на мою тарелку. — Ты уже слышала, что дом мистера Барнера наконец-то выкупили? И это зимой, когда в деревне даже нечем заняться! — Кому же мог понадобиться этот дом в декабре? Тем более что он в таком состоянии, что я не завидую тому, кто будет в нем жить… — Быть может, хозяева переедут только летом или весной, когда удобней всего будет заниматься облагораживанием. Мама сказала, что покупатели приедут из самого Блэкберна, уж не знаю, зачем им понадобился дом в нашей дыре. Я откусила кусок пирога и пожала плечами. Уже к вечеру, вернувшись домой, я приготовила отцу ужин, намереваясь расспросить о том, не знает ли он, кто купил дом мистера Барнера и когда новые жильцы приедут в Байбери. Такие события случались у нас крайне редко, практически все местные знали друг друга, по крайней мере, те дома, которые располагались ближе к центру, поэтому неудивительно, что через несколько дней город стоял бы на ушах от новости. Однако, расспросить отца о новых жильцах мне так и не удалось, поскольку как только он вернулся домой, кинул на стол очередной конверт, недовольно бубня себе под нос: — Кажется, Эбигейл совсем не учится в университете, а то и делает, что пишет тебе письма. Ты убрала в загоне для овец? — Да, еще с утра, — едва сдерживая свой восторг, ответила я, бегая по кухне, чтобы накрыть на стол. Быстро освободившись от хлопот по дому, я подхватила конверт и побежала к себе в комнату, желая как можно быстрее открыть его. К моему удивлению, письма там не было, но внутри лежал рисунок, и, развернув его, я поняла, что это мы с Эбби. Она нарисовала нашу первую встречу, когда мы сидели у берега в высокой траве и она рисовала меня — в этих штанах и рубашке, которые так приглянулись мне. Я почувствовала, как мои щеки свело от улыбки, как быстро заколотилось сердце в груди, и это было так приятно и волнующе, что я едва могла найти слова в ответном письме для Эбигейл. Уже намереваясь отложить рисунок, я заметила, что сзади листа просвечивалась небольшая подпись, и, перевернув рисунок, я быстро пробежалась взглядом по ней. «26 ноября Дорогая Эмма, День, когда я встретила тебя — был самым лучшим днем в моей жизни. Я трепетно храню в сердце все встречи с тобой. Надеюсь, тебе понравится этот рисунок. Всегда твоя, Эбигейл.»