То самое лето

Сентябрь 1902 года, Байбери.

Длинные тени от заходящего солнца накрыли Байбери. Дни становились короче, а ночи холоднее. Я чувствовала, как приближается тот самый неизбежный день, когда Эбби уедет, и мысли об этом были невыносимы. Мне было страшно оставаться одной, даже несмотря на то, что рядом со мной был Кристофер. К моему удивлению, после свадьбы он не изменился, хотя в глубине души я почему-то думала, что его мужское начало возьмет вверх, решит подчинить, укротить строптивый нрав. Почему-то я ждала подвоха, а может быть, Кристофер был лишь затаившимся зверьком, который ожидал нападения — в самый слабый момент — когда Эбигейл уедет. Все время до ее отъезда я провела в доме Дейлов, привыкая к новым условиям. Дом у них был гораздо больше нашего, а значит, и времени на уборку уходило гораздо больше. Комната, которая походила на кладовую, была заставлена банками с консервацией, а в подвале стояло несколько мешков картошки. Такого выбора у нас с отцом никогда не было, поэтому отчасти я была счастлива, что осталась в доме Кристофера. К ночи, после всех готовок, уборок и уходе за огородом и скотом, я чувствовала себя выжатой как лимон. Кожа была темной не то от загара, не то от земли и навоза, которые будто бы уже втерлись в ладони и не смывались. Подолгу сидя в большом деревянном корыте, в котором мы мылись, я думала о предстоящем дне и прощании с Эбигейл. Страх болезненным комком сидел посреди груди. А что, если ничего не выйдет? Сбежать не получится, и я навсегда останусь в проклятом Байбери, где нет никаких перспектив на счастливую жизнь. С Эбби мы встретились ранним утром, когда туман еще густой пеной стоял над полями, а Байбери умиротворенно спал. Прохладный утренний воздух мурашками бежал по рукам и ногам, изо рта от быстрого бега появлялся пар. В голове до сих пор не укладывалось, что это тот самый последний день, когда я увижу Эбигейл, успею обнять ее, а затем окончательно утону в своей печали от ее отбытия. Она стояла на том самом месте, где мы договорились встретиться, уже одетая в дорожное платье и шляпу. Эбигейл редко можно было увидеть в подобном виде, поэтому я неосознанно заулыбалась, чуть притормозив в своем беге и словно позволяя себе насладиться увиденным. — Привет, — едва дыша, сказала я, приблизившись к девушке. — Привет, — Эбби подошла ближе и уверенно притянула меня за талию, оставляя короткий поцелуй на губах. А затем повисла тишина. Я не знала, что могла бы сказать Эбби — одновременно казалось, словно было столько всего, что она должна была узнать, а с другой стороны, ощущалось, будто все слова теряли свою значимость. Я знала, что времени у нас почти не было, поэтому, не отстраняясь, порывисто обвила ее руками, крепко обнимая. От Эбигейл пахло теплым хлебом, молоком и свежим бельем. Я вдруг зажмурилась, чувствуя, как внутри носа защекотало от нахлынувших эмоций, а глаза стали влажными — и чувствовала себя несколько глупо, не найдясь, что сказать. Уткнувшись в нежную ямочку у ее ключицы, я позволила себе расплакаться, крепко держа Эбби в объятиях. — Я буду ждать тебя, — тихо сказала она, и от меня не укрылось, как дрожал ее голос. — Я приеду 20 октября утренним поездом, только не забудь, — холодные губы коснулись такой же промерзшей щеки Эбби. — Куплю билет как только мы продадим еще пару овец. Я приеду и буду ждать тебя на вокзале. Буду ждать, пока ты не придешь за мной. Эбигейл вдруг неловко отстранилась, и мое сердце недобро забилось, словно предчувствуя подвох. Но в следующее мгновение она залезла рукой в тайный кармашек, спрятанный под ее свободной юбкой, и протянула мне что-то. Я остолбенела, когда опознала в свернутой бумажке посадочный билет на поезд. Эбби смущенно улыбнулась мне, а затем, настойчиво передав мне в руки билет, добавила: — Только приезжай. Я буду ждать тебя.

***

Горячий чай, заботливо заваренный Кристофером, обжигал нёбо. Мы завтракали хрустящим хлебом, щедро намазанным маслом, и кукурузной кашей, которую до этого я пробовала всего пару раз в жизни. К моему удивлению, жизнь с Кристофером не была в тягость — но какого-то повального счастья я все же не ощущала. Мы были скорее словно брат с сестрой, парень был заботливым и добрым, он часто смешил меня, когда я была неуклюжей в хозяйстве, и никогда не пытался пристыдить меня за что-то, чего я еще не умела. Конечно, по долгу службы, нам приходилось спать в одной комнате на одной постели, но Кристофер додумался спрятать в шкаф второе одеяло, чтобы мы спали под разными и не смущали друг друга. По вечерам я иногда читала что-нибудь вслух из любимых романов, пока младший Дейл внимательно слушал или точил ножи. С хозяйством, правда, он почти не помогал, но я совершенно не могла осуждать его, поскольку понимала, что его отец явно не одобрил бы такое поведение мужчины. Иногда Кристофер был даже жестким в выражениях, когда Дейл старший был рядом с нами — по его мнению доминантность мужчины всегда должна быть очевидной, и если бы Кристофер не демонстрировал ее при мне, то это бы сделал его отец. Но как только мистер Дейл уходил в свои покои, лицо Кристофера смягчалось, и мы вновь могли быть обычными подростками, какими были до свадьбы. Мы сплетничали на сеновале, вспоминали, как тренировались с поцелуями на руках, обсуждали, как поскорее бы продать еще пару овец и что нужно успеть сходить за грибами, чтобы сварить суп к выходным. Так и в то утро Кристофер, сонный и совершенно очаровательный, довольно хрустел горячим хлебом, интересуясь: — Что мне делать, когда ты сбежишь? Поднимется шум, тебя будут искать. — Может, сделать вид, что я просто пропала? — заговорщически прошептала я, чувствуя себя героиней детектива. — Скажешь, что ничего не знаешь, вечером мы пошли по обыкновению спать, а наутро меня уже не было. — И потом я проверил курятник, посмотрел тебя на кухне, сходил за молоком, чтобы спросить, не было ли тебя с утра… — с энтузиазмом продолжил Кристофер, делая глоток чая. Идея была заманчивой, но внутри меня все равно одолели сомнения. Как бы сильно я не хотела сбежать из Байбери, пропасть бесследно было, по меньшей мере, бесчеловечно. Я представила, как спустя кучу месяцев поиска отец сидит в трактире, спиваясь от горя. Ведь быть в неведении — самое страшное, что может произойти. Уж лучше осознавать, что дочь сбежала и больше никогда не вернется домой, или что ее похитили, а затем убили — это лучше мнимых надежд и неведения. — Отца жалко, — резко выдала я, меняясь в настрое, отчего Кристофер едва не подавился. — Представь себе: жить и не знать, что на самом деле произошло. — Ну да, такой себе расклад… — Кажется, это совсем бесчеловечно. Может, стоит хотя бы оставить записку? — предложила я, уже вырисовывая у себя в голове длинные строки отцу. — О том, что сбежала к лучшей жизни и прошу никого не винить в своем побеге. — Мне потом прилетит, — невесело усмехнулся парень. — Скажут, что не уследил за тобой. — И начнут выбивать признание. Кристофер примирительно поднял руки вверх, смеясь. — Хотелось бы обойтись без насилия. Но записка действительно не такой уж плохой вариант… в твоем случае. Довольно улыбнувшись, я вернулась к завтраку. Мне уже не терпелось отправиться к Эбби, в новую жизнь — туда, где меня ждут и любят, где я могла бы учиться и работать. Мысль об этом грела мое сердце и заставляла усерднее работать — до похвалы старшего Дейла, который даже делился этим с моим отцом.

***

Время до назначенного дня побега тянулось невыносимо долго. Целыми днями я пыталась унять свою скуку, несмотря на то, что дел было невпроворот. Жизнь вокруг кипела и даже не думала замедляться, в то время как у меня было стойкое ощущение, словно день растянулся до семидесяти часов. Кристофер почти целыми днями пропадал в помещении, которое уже выкупил его отец для будущего магазина, мистер Дейл занимался своей работой, а я почти все время находилась дома, дважды в день протирая пыль от скуки. Но жаловаться на такие условия — это как беситься с жиру. Жизнь с Дейлами делала мои дни предсказуемыми, где мне нечего было бояться и опасаться, а спустя несколько недель это закончится и мы вновь встретимся с Эбби. Иногда в свободное время я перечитывала ее старые письма, которые перевезла с собой в новый дом, и мое тело тотчас реагировало. В груди становилось приятно тепло, а перед глазами всплывали воспоминания наших летних встреч. Все было просто прекрасно, пока в один из дней кто-то не постучал в дверь нашего дома. Старшего Дейла не было, а друзья Кристофера никогда не приходили без приглашения. Почту тоже всегда забирал только отец, так что других вариантов, кто мог пожаловать, у меня не было. И, быть может, лучшим решением было бы сделать вид, что дома никого нет, но стук был такой настойчивый, что я побоялась, не случилось ли что-то страшное. Вытерев о платье внезапно вспотевшие руки, я лишь на секунду притормозила у двери, почему-то предчувствуя что-то плохое. И в следующую секунду, едва я распахнула дверь, я почувствовала сильный удар по лицу. — Дрянь! — от шока я зажмурилась и, пошатнувшись, села на пол. Голос отца нельзя было перепутать ни с чем другим. — Такая ты дрянь, ты думала, что я ничего не узнаю? В висках застучала кровь, а сердце готово было вырваться наружу. Еще не зная, в чем именно меня хотят обвинить, я настойчиво решила все отрицать. Не двигаясь, я почувствовала, как отец схватил меня за шиворот, заставляя встать. — Отвечай, ты возомнила себя самой умной? Способной одурачить всех вокруг? И это твоя благодарность за удачный брак, который я тебе устроил? Дура! Громкая ругань сыпалась мне в лицо, и впервые я видела глаза отца настолько дикими: красные, налитые кровью, с расширенными зрачками — он смотрел на меня и я испытывала неподдельный ужас. Казалось, будто внутри холодела вся кровь, а язык просто не мог шевелиться. — Я ничего дурного не сделала, в чем ты меня обвиняешь? — наконец найдя в себе силы ответить хоть что-то, я сделала короткий шаг назад. Голова все еще гудела от удара, и, я уверена, через пару дней у виска будет красоваться фиолетовый синяк. — Дура! — вновь взвыл отец, внезапно доставая из кармана билет и разрывая его на несколько частей. — Ты надумала сбежать и наивно полагала, что никто об этом не узнает? Сердце рухнуло к ногам, а вся кровь отлила вниз. Отец разорвал билет, подаренный Эбби, на моих глазах, и мне казалось, словно весь мир, вся справедливость в жизни внезапно отвернулась от меня. — Где ты это нашел? — Мистер Дейл благородно пришел ко мне поинтересоваться, не собралась ли ты, случаем, в Кембридж. Какое невероятное совпадение, не правда ли? — отец сделал шаг вперед, грубо хватая меня за запястья. — Это выше моих сил, Эмма. Ты совсем потеряла страх и совесть, избалованная тем, что у Дейлов тебе легко живется. Помнишь, что я пообещал тебе, если ты еще раз встретишься с этой девкой? Ты помнишь? Его слюна брызгала, оставаясь на моем лице, а голос был настолько громким, что, казалось, его могло слышать полдеревни. Мне было страшно, но вместе с этим страхом я испытывала такое недоумение от того, что служащий в церкви способен вести себя таким образом с самым близком человеком. Я была уверена, что кто-то точно знал о том, как мой отец обходился с матерью и как вел себя со мной, но почему-то никто и никогда не озвучивал это вслух, все пропускали это мимо ушей, словно быть в стороне — это правильно. Правильно замалчивать и спускать на тормозах, ведь идти против пастыря — невероятный грех. — Я ничего не сделала… И я ни с кем не виделась, — слабо возразила я, чувствуя, как мое тело начинает невероятно дрожать от подступающей истерики. — Замолчи, — взревел тот, выкручивая мне руки и выводя из дома. — Лучше тебе замолчать, иначе я буду бить тебя так, пока ты не заткнешься и не выкинешь всю эту дурь из своей бестолковой головы! Отныне ты останешься дома и будешь молиться днями и ночами до тех пор, пока твой мозг не встанет на место!

***

Затхлый запах бил в нос, в комнате было сыро, как по обыкновению бывало к середине осени. Колени саднило от содранной кожи, а голова не переставала болеть, пульсируя то во лбу, то в висках, то где-то в затылке. Оказавшись дома, я провалилась в глубокий сон, словно жизнь пыталась оградить меня от всего происходящего, ведь во сне была пустота. Прошло уже несколько дней с тех пор, как я оказалась заперта в собственной комнате, почти лишенная еды. В грязной миске, словно для скота, стояло немного воды. Самое ужасное — что я даже не пыталась выбраться. Несколько раз дернув ручку двери, я поняла, что она перекрыта чем-то с другой стороны. Открыть окна и прыгнуть со второго этажа — было единственной идеей, но бежать куда? Единственным местом, где меня могли укрыть — был дом Дейлов, однако, я сомневалась в том, что отец Кристофера был бы в восторге, увидев меня. Быть может, он бы и пожалел, увидев синюшную кожу и ободранные колени, а может, добавил пощечины за то, что я смела плести интриги и мечтать о побеге. Мне было страшно доверять тому, кого я почти не знала, и только Кристофер оставался для меня верным другом, которому удалось уговорить отца встретиться со мной. Это случилось на четвертый или пятый день моего заточения. Дверь скрипнула, но я даже не подняла головы: сил не было ни на что и постоянно хотелось спать. Однако когда грубый голос отца не раздался, а вместо этого дверь снова скрипнула — на пороге я заметила Кристофера. Его лицо выражало полный ужас, а руки неуверенно сжимались в кулаки. — Прости, — первое, что сказал он, порывисто подходя к моей кровати и усаживаясь рядом на колени. — Прости меня, Эмма. Я поджала губы, едва сдерживая слезы. — Это ты рассказал отцу? — спросила я едва слышно. — Конечно нет! — горячо воскликнул он. — Я не знаю, как отец нашел этот билет и, само собой, рассказал об этом твоему отцу. Эмма, мне очень жаль, что все так вышло. Его голос был тихим, но эмоциональным. Он говорил так, словно не хотел, чтобы нас подслушивали. Осторожно коснувшись моего лица, он сочувственно потер пальцем синяк. Еще никогда я не видела Кристофера таким заботливым и мужественным, что на секунду мне подумалось — люби я его, и мы были бы самой идеальной парой на свете. — Мне так жаль, что я не постоял за тебя и ничего не смог сделать, какой из меня муж… Впервые за долгое время я улыбнулась кончиками губ. — Твоей вины здесь нет, — уверила я. — Мой отец всегда отличался вспыльчивостью, так что мне не впервой. Ужасно было слышать саму себя — привыкшую к тому, что на тебя могут поднять руку и этой будет абсолютной нормой. — Как ты уговорил отца увидеть меня? — Я сделал вид, будто согласен с ними и что понятия не имел о том, что ты намеревалась сбежать. В общем, насколько мог, был жестким, — я тихонько прыснула от смеха, представить таким Кристофера было нелегко. — Сказал, что поговорю с тобой и вправлю мозги на место, и что меня ты послушаешь больше, чем их. Спорить с этим было бы глупо. — И правда глупо, — согласилась я. — И что теперь? Ты вытащишь меня отсюда? Отец разорвал билет у меня на глазах, теперь не получится даже сбежать… Кристофер примирительно погладил меня по руке, слабо улыбаясь. В глазах мальчишки было столько обожания, что сложно себе представить, будто он действительно отдавал мне все, не требуя ничего взамен. — Вытащить тебя не получится, твой отец хочет, чтобы ты осталась здесь еще какое-то время, но я что-нибудь придумаю. Обещаю, Эмма. А потом Кристофер ушел, и в нос вновь ударил запах сырости. Так продолжалось несколько дней. Я все время спала и смотрела в окно, чувствуя, как меня перманентно тошнит, а голова кружится от недоедания. По ощущениям казалось, будто мои щеки чуть впали, но в комнате не было даже зеркала, чтобы взглянуть на себя. Когда отец заходил в комнату, я всеми силами пыталась вымолить прощение, говоря о том, что я все осознала и этого больше не повторится. Что жизнь с Кристофером прекрасна и мне хочется вернуться домой. Я рассказывала о быте в семьей Дейлов, как убиралась и ухаживала за скотом, но отец смотрел на меня пустыми, совершенно безразличными глазами, наполненная ужасом, я понимала, что он не видит во мне свою дочь. Вряд ли он вообще видел что-то человеческое. Тотальное безразличие и даже некая брезгливость была в его словах, обращенных ко мне. Я словно была вещью, инструментом для того, чтобы что-то работало: чтобы дом был убран, а скот накормлен. Что единственное мое предназначение, из-за которого я все еще жива — это выносить ребенка. Ребенок и стал этим спускным механизмом — я уверенно врала о том, что после первой же ночи с Кристофером мы зачали ребенка, что нутром я уже чувствую, что беременна и скоро начнет округляться живот. Так и говорила: «Куда же мне бежать беременной? Здесь у меня дом и муж, а билет остался у меня по дурости, я оставила его как подарок от Эбигейл, но теперь я понимаю, что она глупа и эгоистична, что она хотела заманить меня к себе, склонить к греху. Я не такая, ты же знаешь, отец. Я всегда ходила в церковь и почитаю Бога. С Эбби мы разругались и не прощались, когда она уезжала, Кристофер подтвердит это.» В какой-то момент врать стало легко, и я продолжала настаивать на том, что изменилась, что все это — какое-то недоразумение. Удивительно, но это работало — отец чуть смягчился и позволял мне гулять по дому, словно уже не боясь, что я сбегу. Однако возвращаться к Дейлам не давал. По пять раз в день мы вместе читали молитвы, я ходила на каждую службу и зареклась помогать монахиням при церкви. Не знаю, что им рассказал отец, но смотрели они на меня косо, с нескрываемым презрением, и заставляли выполнять самую грязную работу. В очередной день, после утренней молитвы, Кристофер пожаловал к нам домой. Отец к тому времени еще не вернулся, так что у нас было какое-то время, чтобы побыть наедине. — У меня есть новости, только сядь! — не скрывая улыбки, сказал Кристофер. — Отец еще на службе? — Да, но совсем скоро вернется в дом. Что за новости? — оживилась я, вытирая мокрые руки о фартук. — Неужели мне можно вновь вернуться к вам? Ничего не говоря, парень взял меня за руку, а затем, вытянув что-то из внутреннего кармашка, вложил мне в ладонь. Сердце гулко пропустило удар, и заметив у себя в руках билет на поезд, я удва удержалась на ногах. — Времени думать нет, нужно бежать в ближайшую субботу, пока все затихло, — забормотал он, оглядываясь и боясь того, что отец вот-вот может вернуться. — Я буду ждать тебя ночью у твоего дома и соберу за тебя чемодан. Твои вещи все равно у меня, а ты, главное, не усни и не шуми! И, Бога ради, спрячь билет так, чтобы отец его не нашел. Не зная, что сказать, и теряя всякий рассудок от радости, я набросилась на Кристофера, обнимая его за шею. Терять было уже нечего, и я мечтала уехать из Байбери как можно быстрей. Прошло всего несколько мгновений, прежде чем в дом ввалился отец, застав нас обнимающимися. Подумав, что это даже хорошо, я быстро спрятала билет в рукав платья, делая шаг назад от мужа. Кристофер прочистил горло, а затем, обернувшись к отцу, быстро поклонился. — Я лишь зашел сказать, что ремонт в магазине почти завершен, а с утра мы купили новую корову. Отец велел мне пригласить вас на ужин, если вы не возражаете. — Что ж, это хорошие новости, — буркнул отец, криво ухмыляясь. — Мы будем.

***

За тем ужином я так много говорила, сколько не говорила, пожалуй, никогда в присутствии мистера Дейла или отца. Со стороны это выглядело как идеальный семейный ужин: все довольные и счастливые, красные от настоек, а я — от мысли о том, что это будет последним семейным ужином в Байбери. И почему-то легче смеялось от неуместных, плоских шуток мистера Дейла, и так легко воспринимались речи отца о том, что я «должна». Все происходило словно в замедленном действии, под торжественную музыку, подводящую итог всех этих страданий и испытаний. Я была счастлива. Настолько счастлива, что танцевала с Кристофером после и обнимала его так крепко, как не обнимала никогда. А в ночь с субботы на воскресенье все произошло. Не знаю, как Кристофер додумался предупредить меня не засыпать, если я буквально была так взбудоражена, что не могла спокойно сидеть на месте. Я считала каждую минуту перед его появлением. С вечера я покормила скот, замочила грязное белье и прочитала молитву с отцом. Для пущей убедительности я даже рассказала ему о планах на воскресенье и пребывала в невероятном предвкушении от грядущей мессы. Отца это порадовало и он устало поплелся спать, пока я оставалась на кухне, обещая допить чай и вернуться в свою комнату. Оставив небольшую свечу гореть у окна, я присела на стул. Сложно описать, что я чувствовала в тот момент, оставшись одна. Полусвободу, о которой всегда мечтала, легкость и кровь, вскипающую внутри от адреналина. Я смотрела на каждый уголок нашей кухни, запоминая его и осознавая, что именно такими будут мои последние воспоминания об этом доме. Под тихую, спокойную музыку в своей голове. Я буду вспоминать это облезлые деревянные стулья, старую посуду и небольшую печь, на которой было приготовлено столько всего. Мне вспомнилось лето: колышущиеся от теплого ветра занавески, неровный свет, причудливыми узорами падающий на стол, запах свежих яблок и мяты. То лето, когда мы только познакомились с Эбби: черничные закаты, полуденный зной и стрекот кузнечиков. Ощущение легкости внутри. Очнулась от мыслей я около одиннадцати вечера, когда услышала скрип велосипеда под своим окном и, вытянув шею, заметила Кристофера, крутящего педали изо всех сил. Я была готова, и в какой-то момент мне даже показалось, будто вся жизнь готовила меня именно к этому моменту. Едва слышно ступая по деревянному полу, я вышла через задний двор, зная, что дверь там намного легче и совсем не скрипучая. Сердце колотилось так, как никогда раньше. Подбежав к Кристоферу, я тут же запрыгнула на его багажник, забирая кое-как небольшой чемодан с вещами и чувствуя себя настоящей преступницей, борющейся за свою свободу. — Езжай в объезд, чтобы никто не видел нас, — скомандовала я, отрываясь носками от земли. Вечерний холодный ветер бил в лицо, развевая юбку. Было холоднее, чем я могла себе представить, но все это казалось пустяками по сравнению с тем, что ждало меня впереди. Кристофер крутил педали так быстро, что у меня едва не сносило шляпу. — Что ты скажешь, если тебя заметят, когда ты вернешься? — спросила я, удерживая равновесие на неровных грязных дорогах. — Надеюсь, этого не произойдет, но я что-нибудь придумаю, — ответил Кристофер со всей серьезностью. — Несколько дней назад я отправил Эбигейл срочную телеграмму, она должна тебя встретить в восемь утра на вокзале. Надеюсь, телеграмма успела дойти. — В крайнем случае, я думаю, что смогу найти ее университет. Кристофер почему-то усмехнулся. — Этот билет с пересадкой, ты поедешь через Уотфорд, выйдешь там в четыре утра, а затем сядешь на поезд до Кембриджа. Ночью поезда почти не ходят, так что не перепутаешь. — Спасибо, — выдохнула я, желая обнять парня. — Спасибо за все, что сделал для меня и не бросил, когда все пошло не по плану. И за то, что принял меня, не осуждая и не пытаясь учить. В глазах защипало от подступающих слез. Может, из-за ветра слов было почти не слышно, но мне хотелось верить, что Кристофер все же услышал их. Железнодорожная станция яркими огнями засветилась впереди, и чем ближе мы подъезжали, тем крепче я хваталась за чемодан, словно боясь, что что-то пойдет не так. Поезд уже стоял у перрона, дым валил из трубы, создавая из полумрака нечто особенное и загадочное. Спрыгнув с велосипеда, Кристофер довез его до самого поезда, не позволяя мне спрыгнуть раньше, чем нужно. А затем, отставив велосипед в сторону и помогая мне с чемоданом, посмотрел на меня так серьезно, так по-отцовски волнительно, что я глупо заулыбалась. — Что? — Обещай, что будешь заботиться о себе, — сказал он, и его нижняя губа по-детски трогательно дрогнула. — Я знаю, что едешь ты к Эбигейл и надеешься на нее тоже, но обещай, что будешь думать о себе. И если тебе будет плохо, если понадобится помощь, ты напишешь мне. Во тьме блеснули глаза, и Кристофер, словно стыдливо, отвел их, не желая смотреть мне в лицо. — Конечно, — торопливо ответила я. — Я обязательно буду писать не только когда мне будет плохо. Я напишу, как только доберусь, и мы сможем обмениваться письмами! — Хорошо бы, — усмехнулся парень, неловко топчась на месте. — Спасибо, что была моей подругой, мне было очень весело с тобой. — Я и остаюсь твоей подругой, дурак! Я легонько толкнула Кристофера, и мы оба заулыбалась, а затем, прильнув друг к другу, крепко обнялись. Я чувствовала такую благодарность за все то, что он сделал для меня, что уже предвкушала, как буду скучать и гореть желанием нашей встречи. — Беги, поезд вот-вот отправится, — передав мне чемодан, Кристофер сделал шаг назад, наблюдая за тем, как отдаляется моя фигура, скрываясь в облаке дыма.

***

Я вздрогнула и проснулась от резкого толчка поезда. Пассажиры начали суетиться, доставая свои чемоданы и сонно зевая. Вытянув шею и выглянув в окно, мое сердце наполнилось непередаваемой радостью, заметив большую надпись над вокзальным зданием. «Кэмбридж». Утомленная долгой дорогой и стрессом, я последовала к выходу, стараясь не толпиться вместе с людьми и не спешить. Все будет хорошо. Телеграмма наверняка уже успела прийти к Эбигейл, и, надеюсь, она легко добралась до вокзала. Спустившись с поезда, я остановилась у вагона. Эбби подойдет сюда. В воздухе пахло копотью и ранним морозным утром, и больше всего на свете сейчас мне хотелось выпить горячего чая, чтобы согреться. Солнце вот-вот вырвалось из-за горизонта, заливая оранжевым рассветным светом все вокруг и делая этот миг по-настоящему волшебным. Я стояла на перроне и улыбалась. Улыбалась новой жизни, своим амбициям, мечтам с Эбби. Стрелка часов неумолимо двигалась по циферблату, делая круги снова и снова. Людей становилось все меньше, а двери вагонов закрылись. Эбби обязательно придет. Вокзал пустел с невероятной скоростью, кожа покрылась мурашками. Мне не хотелось думать о том, что Эбигейл может не прийти — может передумать, соврать, придумать красивую сказку для моих ушей, струсить, в конце концов. Я отказывалась верить в это, но оставшись на перроне совсем одна, я с тяжелым вздохом опустилась на свой чемодан. Эбби обязательно придет. В голове мелькало столько мыслей, что и не счесть. Но звонкий голос, раздавшийся из-за дальнего угла здания, заставил меня буквально подорваться на месте. — Эмма! — раскрасневшаяся Эбигейл махала мне рукой, выбегая навстречу и несясь на всех парах. — Эмма… прости… я опоздала. Все сомнения растворились, оставляя только теплую надежду на будущее. Сердце затрепетало в груди с такой силой и отчаянным желанием любить, что я распахнула объятия, позволяя Эбигейл влететь в меня, едва не сбивая с ног. Лучи утреннего солнца проблескивали меж наших лиц, когда Эбби склонилась и коснулась меня сначала лбом, а затем, обхватив щеки руками, быстро поцеловала. Она едва могла дышать от бега, но выглядела такой счастливой, что не верить ей — было бы настоящим преступлением. «Все будет хорошо», — уверяли ее ямочки на щеках. «Теперь все точно будет хорошо», — клялись ее лихорадочно блестящие глаза. И, все еще держа меня за щеки, поймав мой взгляд, она счастливо пробормотала: — Ты приехала! Добро пожаловать домой.