То самое лето

Август 1902 года, Байбери.

Раскрасневшаяся от бега и злости, глотая слезы и невероятную обиду, я сидела в комнате Эбигейл, слыша, как на кухне звенят кружки. Почему-то я не придумала ничего умнее, кроме того, чтобы первым же делом увидеть Эбби, хотя и знала, чем мне это грозит. Увидев меня в столь ранний час у своей двери, она скоропостижно пригласила меня войти, а затем тут же кинулась на шею, не спрашивая ни о чем и крепко обнимая. — Отец все знает, — единственное, что успела выдохнуть я, прежде чем вновь разразилась слезами. Мокрая рубашка Эбби прилипала к щеке, а ее грудь тяжело вздымалась и опадала. Стыд, неловкость, смущение, ярость, любовь — столько всего одолевало меня внутри, что я с трудом могла разобрать, чего из этого больше. Пальцы сжимали ткань на спине Эбигейл, пока она успокаивающе гладила меня по растрепанным волосам и бормоча что-то, что я никак не могла разобрать. Очнувшись от скрипа двери, я заметила на пороге комнаты Эбби с двумя чашками чая. Пахло мятой и малиной, а еще чем-то терпким. Протянув одну чашку мне, Эбигейл присела на край кровати, вглядываясь мне в лицо с неподдельным сожалением и тревогой. — Это я виновата, — выдохнула она, поджимая губы. — Не нужно было оставлять письмо у тебя в двери, не знаю, чем я думала… — Не вини себя, — я легонько сжала ладонь Эбби. — Никто не мог предугадать, что отец так поступит. — Я могла бы догадаться, — настаивала девчонка. — Похожее уже было в период, когда мы обменивались письмами. Она глубоко вздохнула, скользя взглядом по моему лицу. По ней было видно, будто она хочет что-то сказать, но не решается. О многом было проще молчать, сохранять внутреннее спокойствие и не дать другому переживать еще больше. Не знаю, чем я руководствовалась, но я, забыв обо всем, медленно склонилась к Эбби и, придерживая ее за щеку, осторожно коснулась губ. Поцелуй был сухой и быстрый, но этого вполне хватило для того, чтобы жар окутал грудь, а кровь прилила к вискам. — Мне жаль, что я избегала встреч с тобой, — призналась я еле слышно. — Я была напугана и хотела разобраться в собственных чувствах. — Я все понимаю. Большой палец погладил щеку, вытирая остатки влаги. Мне нравилась эта легкость с Эбби — не нужно было объясняться, чтобы она поняла меня. Казалось, будто бы она видит меня насквозь, и это было приятным чувством. — Что сказал тебе отец? Горячий чай обжег нёбо, заставляя поморщиться. — Что я больше не должна общаться с тобой, — монотонно ответила я, глядя в мутное окно комнаты. — О том, что ты дурманишь мои мысли, и если я ослушаюсь его, то он запрет меня в подвале до свадьбы. Я накричала на него и сбежала, он не знает, что я у тебя, но, боюсь, догадывается… — Эмма, он говорит безумные вещи, — кожа Эбби налилась кровью и стала розовой, а вся она напряглась, словно струна, вытянулась и нависла надо мной. — Что мы теперь будем делать? Он наверняка придет сюда, проверить, куда ты сбежала. — Он знает, что я вернусь. — Знает? — Понимает, что мне страшно и что я знаю его влияние в Байбери. Останься я у тебя, я бы нажила проблем для тебя и твоей матушки, а этого мне совершенно не хочется, — руки Эбби успокаивающе гладили ладони, но легче от этого не становилось. — Я не знаю, что нам теперь делать и как мы будем видеться, отец не спустит с меня глаз. Воцарилось тяжелое молчание, в котором не было никаких ответов. Из приоткрытой форточки слышалось, как оживает город и цоканье лошадей по брусчатой дороге. Эбби выглядела встревоженной: она комкала край своей рубашки и задумчиво жевала губу, думая о чем-то своем. — Как теперь мы будем видеться? — Я не знаю, — протянула Эбби почти безучастно, словно зависла на какой-то мысли и никак не могла перестать думать об этом. — Может, твой отец погорячился и еще одумается? — Это вряд ли, — выдохнула я, думая о строках Эбигейл в письме. — Учитывая то, что он прочел… Он был в ярости и, я точно знаю, не допустит того, чтобы мы встречались. Я не смогу каждый раз сбегать к тебе домой как ни в чем не бывало. Эбигейл встала с кровати, измеряя шагами комнату. Все выходило из задуманного плана, и сделай я неправильный шаг — я останусь заперта в собственном доме без возможности сбежать. Эбби уедет в Кембридж, забыв обо мне как о недосказанной летней интрижке, и больше никогда не вернется в Байбери. От этих мыслей мне поплохело, и я, нагнав Эбигейл посреди комнаты, схватила ее за руки, притягивая к груди и крепко сжимая. — Ты ведь не оставишь меня? Не оставишь меня, деревенскую влюбленную девчонку, мечтающую о красивой жизни? О другой жизни. В большом городе, с книгами, с возможностью выбрать то, что нравится мне. С возможностью просыпаться рядом с тобой и засыпать, укрывая тебя пледом. — Я сбегу, — пробормотала я, забывшись на секунду. — Только не оставляй меня. Руки Эбигейл побледнели от сильной хватки, а глаза лихорадочно заблестели в полутьме комнаты. Пыль в теплом солнечном свете медленно опускалась на пол. — Конечно нет, — горячо, едва слышно прошептала она, а затем прижалась влажными губами к костяшкам моей руки. — Мы что-нибудь придумаем… Мы можем встречаться после церкви. Твоему отцу нужно будет немного времени, чтобы поговорить с прихожанами, а у нас будет какое-то время для встречи. Или с утра… с утра, когда ты ходишь за молоком или хлебом, я могла бы поджидать тебя там. — Или во время вечерней службы, — закивала я, тут же загораясь. — Я почти не хожу на нее, поскольку занимаюсь готовкой и кормежкой скота, ты могла бы прибегать ко мне. За нашим сараем отцу не будет видно, если ты придешь, а я всегда успею выбежать на задний двор. — Хорошо, — улыбнулась Эбби, вглядываясь в мои глаза. — Что? Она улыбнулась. Улыбнулась так, как делала это тысячи раз, но мое сердце мгновенно заколотилось, а по рукам разлилось тепло. Рядом с Эбигейл я чувствовала себя особенной и любимой, и мне хотелось, чтобы этот момент продлился как можно дольше. — Можно я тебя поцелую? — робко поинтересовалась она, теряя зрительный контакт и очаровательно смущаясь. — Не знаю, когда еще смогу это сделать… Я кивнула, и она тут же обхватила руками мои щеки, прижимаясь к губам так быстро, словно это были последние секунды нашей жизни. Целовать Эбби было прекрасно: девичьи губы были мягкими и складывались идеально под мои прикосновения. Когда я однажды целовалась с Питером, с мальчишкой из класса старше, это было ужасно. Словно два гаечных ключа, мы пытались найти друг к другу подход, но то и дело бились зубами или раскрывали рот слишком широко. В общем-то, с тех пор я думала, что поцелуи переоценены и в книгах их слишком романтизируют, но стоило мне поцеловать Эбигейл — как эта мысль тут же покинула мою голову. Кончик ее языка коснулся моей верхней губы, заставляя меня ахнуть и отшатнуться от нее. — Не переживай, — заулыбалась она, притягивая меня обратно. — Попробуй коснуться в ответ языком. Раскрасневшаяся от переживаний и смущения, я вновь прикрыла глаза, делая так, как велела мне Эбигейл. И когда это произошло, когда ее язык осторожно коснулся моего, горячий комок желания прошелся от груди к моему животу, а затем стремительно ниже. Дыхание участилось, а внизу все потянуло от неясного чувства, будто бы Эбби заколдовала меня. Ее рот раскрылся шире, язык проворно скользил вдоль моего языка, а горячее дыхание ласкало рот. Я почти задыхалась от накативших чувств. Ее рука гладила волосы у основания моей шеи, а другая крепче притягивала к себе за талию, и у меня не было никакого желания прерывать это. Не знаю, сколько времени мы провели в этом забвении, пока входная дверь не хлопнула, заставляя Эбби отпрянуть от меня. Глядя на меня с горящими от возбуждения глазами, она заговорщически прошептала: — Должно быть матушка. Идем, встретим ее.

***

Самыми тяжелыми были дни после случившегося: равнодушие и отстраненность отца, короткие встречи с Эбби украдкой, одиночество в пустующем доме. Даже любимые книги в этот раз были бессильны, строчки расплывались перед глазами, пока внутри зудела пустота. Когда тем днем я вернулась от Эбби, боясь, что это станет спусковым крючком для отца и я откажусь запертой в подвале, как он и грозился, я обнаружила его на заднем дворе, мастерящим новое корыто для корма птиц. И ужасней всего было то, что он вел себя как ни в чем не бывало, словно утреннего разговора никогда не было. — Набегалась? — хмуро спросил он, даже не поворачиваясь ко мне лицом. — А теперь готовь обед, скоро пора накрывать на стол. Казалось, будто бы на злость не осталось сил, так что с покорным безразличием я вернулась на кухню, монотонно приступая к готовке. В тот день больше не было мыслей о побеге, напротив, все, о чем я думала — был отец. Почему наши отношения так сложились, почему он всегда был холоден ко мне и, казалось, на моей памяти никогда не проявлял никакого тепла, которого я и так была лишена от матери. Сколько я его помню, он всегда был сострадателен к другим, церковь ведь учит нас этому. Другим он пожимал руки, утешительно обнимал и всегда смотрел на прихожан с такой всеобъемлющей любовью, что страшно было подумать, будто бы на все это у него не оставалось никаких сил в родном доме. Я всегда была чем-то обобщенным: фигурой, ухаживающей за скотом; тенью, ходившей за ним; продолжением его начала, только потому что во мне текла его кровь. Я была безлика, незаметна и совершенно не важна для человека, который был единственной родной фигурой. Еще в детстве и чуть позже мне до одурения хотелось ему нравиться. Хотелось его поощрения, заботы, внимания, хотелось быть послушной и угодной отцу, чтобы хоть какими-то силами заслужить эту любовь, которая, как говорит церковь, должна быть безусловной и всепрощающей. Но этого момента так и не наступило, и, бросив эту затею, я решила жить с отцом хотя бы в таких отношениях, чтобы не разочаровывать и не злить его.

***

К Кристоферу отец отпускал меня легко, словно и не думая о том, что я могу его обмануть. Хотя мысль о том, чтобы быть запертой в подвале, меня не особо радовала, поэтому лгать мне не хотелось. — Ты совсем не ешь, — насупился Кристофер, обеспокоенно глядя на меня. — Не нравится? Он взглянул на молодой картофель, плавающий в масле и зелени, и разочарованно вздохнул. Это было его фирменным блюдом. Свиные ножки он перестал пытаться готовить, поскольку они постоянно подгорали, и в этот раз заменил их куриной тушкой со свежими овощами. — Нет, я просто… У меня нет аппетита. Кристофер нахмурился пуще прежнего, словно недоумевал, как от такого блюда у кого-то могло не быть аппетита. — Что-то случилось или у тебя один из красных девичьих дней? — осторожно спросил он, отщипывая рукой кусок мяса. — Неделю назад отец узнал про меня и Эбби, — вздохнула я, радуясь тому, что мы с Кристофером были наедине, и его отец никак не мог услышать наш разговор. — Тогдашним утром я обнаружила на столе записку от нее и, конечно же, мой отец не удержался от того, чтобы прочесть ее. Слова прокручивались на языке, словно яд, настолько претила мне мысль о том, что отец действительно даже не задумывался о том, имел ли он право читать нечто, адресованное мне. Глаза Кристофера округлились, и он отложил от себя обед, шокированный услышанным. — Он прочел записку? — повторил тот со сквозящим страхом в интонации. — И… и что там было? — Признание в любви… Если можно так сказать. — Что отец сказал тебе? — возбужденно прошептал Кристофер, придвигаясь ближе. — Чтобы я больше не общалась с Эбигейл, и если он заметит меня в ее обществе, то запрет меня в подвале вплоть до нашей свадьбы. — Ты серьезно? — помедлив, спросил тот. — Более чем, — взглядом я изучала уже и так знакомые стены кухни, почему-то боясь встречаться взглядом с Кристофером. — Он дважды ударил меня, назвав меня распутной девкой, а Эбигейл обвинил в том, что она, якобы, раздвигает ноги перед каждым встречным в Байбери. Кристофер смотрел на меня, словно не верил своим ушам. Он явно был озадачен таким поведением моего отца — хотя бы потому, что на людях это был совершенно другой человек, да и его служба в церкви должна была относить его к порядочным и мягким людям. — Я… не ожидал, что все выйдет так. Твой отец выглядел отличным человеком, который заботится о тебе, но это все… — …отвратительно, — закончила я вместо друга. — И мне хочется сбежать из этого дикого места как можно скорей. Взгляд Кристофера заметно погрустнел, он выглядел подавлено и явно не разделял мое желание, хотя и никогда не высказывал это вслух. И отчасти я его понимала. Кристофер был отличным — даже единственным — другом в Байбери, с которым мне нравилось общаться и проводить время. И потерять его означало потерять ту самую сокровенную дружбу, которую я боялась уже не найти на новом месте. — Быть может, еще все наладится? — предпринял он слабую попытку приободрить меня, коснувшись плеча. — Может быть, но я точно знаю, что не хочу такой жизни, — ответила я предельно честно, чувствуя себя уверенной в этом решении как ни в чем другом. — И мне будет нужна твоя помощь…

***

Встречи с Эбби украдкой продолжались. В воздухе уже осела знойная пыль после холодного дождя, когда мы с Эбигейл встретились позади церкви. Сбежав с причащения, у меня появилось десять минут, пока отец не выйдет и не начнет искать меня. Эбби сидела на хлипкой скамейке, болтая ногами и глядя куда-то вдаль — церковь располагалась на самом высоком месте Байбери и виды с того склона были потрясающими. — Любуешься видами? — мягко спросила я, боясь напугать девушку своим неожиданным появлением. — Скорее размышляю, — задумчиво протянула Эбби, не отрывая взгляда от какой-то точки вдали. Присев рядом, я попыталась уловить, на что так настойчиво смотрела Эбигейл. Широкая полоса лесов тянулась вдоль горизонта, обрамленная мягкими, словно ковер, полями — с разноцветными пахнущими цветами, с пасущимися коровами и редкими дикими лошадьми. — Расскажешь? — Боюсь, как нам успеть все уладить, — Эбби, наконец, отвела взгляд, мельком скользнув по моему лицу, но достаточно для того, чтобы я уловила тревогу в ее глазах. — Твоя свадьба совсем скоро, но мы… ты не можешь уехать прямо сейчас. Мне в любом случае нужно вернуться в Кембридж и уладить все к тому моменту, как ты приедешь. Сердце пропустило колкий удар. Птицы, испугавшись повозки, встрепенулись недалеко от нас, резко взмыв в воздух. Это был знак, сигнал, который я настойчиво заглушала в своей голове, слепо поверив в то, что уехать будет легко — ведь сел на поезд и мчи к Эбби. Эбби обязательно что-то придумает, решит, она все уладит к тому моменту, как мне это будет нужно. Но что, если уезжать нужно было резко? — Что нужно будет уладить? — спросила я, стараясь не показывать резкую перемену настроения, словно уже знала о том, что вся эта идея сомнительна и, быть может, совершенно не реализуема. — По крайней мере договориться о твоем проживании. Я не могу спрятать тебя как книгу под подушку, тебя все равно заметят, а мне это будет грозить отчислением. Я знаю, что некоторые из наших студентов так делали, а у меня есть некоторое количество денег, чтобы сделать консьержей более сговорчивыми. — А если это не сработает, что делать тогда? — Я что-нибудь обязательно придумаю, — уверила меня Эбигейл, крепко касаясь моей руки в знак поддержки, но я почему-то только и думала о том, что план обязательно провалится. — Нужно немного подождать, я отправлю тебе письмо или отправлю Кристоферу. Все будет хорошо… — Значит, придется играть свадьбу… Голос мой был тихим и отчаянным. Я не собиралась винить в этом Эбби — это было только моей проблемой, что я почему-то подумала о том, что могла избежать этой участи. Даже учитывая то, что отец в последнее время следил за каждым моим шагом, я все равно надеялась сбежать с Эбигейл, и меня мало волновало, что будет там, в Кембридже. Останься я на улице, казалось, я была бы более счастлива, чем здесь. — Это временная мера, к тому же это отведет от тебя всякие подозрения, — девчонка пожала плечами, словно не понимала всех чувств, одолевающих меня. — А после этого ты переедешь к Дейлам и отец не сможет контролировать тебя так, как прежде. Сбежать будет проще. — Хотелось бы верить, что так и будет, — разгладив невидимые складки на своем платье, я с надеждой взглянула на Эбигейл и коснулась ее руки. — Я буду ждать тебя столько, сколько потребуется, только не играй с моей надеждой. Если у тебя не получится, сообщи как есть.

***

Сквозь серые густые тучи пробивалось солнце, будто бы внося хоть что-то радостное в этот день. Вокруг царил возбужденный гул, голоса переплетались друг с другом, и я никак не могла сосредоточиться на чем-то одном. В церкви пахло ладаном и жарким, спертым воздухом. Сквозь узкие витражные окна свет падал особенно очаровательно, образуя цветные блики на полу. — Идем, — мягкое прикосновение Кристофера к моему локтю заставило меня вздрогнуть и очнуться. Взглянув на него сквозь белую пелену фаты, я едва проглотила слезы. Ком в горле мешал мне дышать, внутри неприятно скребло от ощущения беспомощности. Я мельком оглянула гостей, про себя думая о том, что с многими из них даже не общалась, но почему-то для Байбери наша свадьба с Кристофером стала таким событием, о котором не знали разве что приезжие. — Идем, отец ждет, — тверже повторил Кристофер, подхватывая меня под руку пальцами и всем своим видом направляя к алтарю. Я нехотя шагнула вперед, мой взгляд блуждал по лицам людей, и я все же надеялась на то, что Эбигейл будет здесь. Самообман и слепая надежда делали меня совершенно наивной влюбленной девчонкой. Эбигейл не могла быть здесь по определению. Я даже не видела ее мать, хотя и была уверена, что та появится где-то среди гостей. Тихое церковное пение смолкло, когда мы с Кристофером оказались у алтаря. Отец смотрел на меня безучастно, но было в его взгляде что-то совершенно непривычное для меня — мягкое и горделивое, отчего хотелось верить, словно я еще способна завоевать его любовь. Сердце колотилось у самого горла, а тошнота подкатывала от волнения из желудка — я не могла поверить, что это действительно происходит. Я смотрела на Кристофера и видела взрослого парня с румяными щеками, кого-то чужого и далекого, кто будет называть меня своей женой и требовать щавелевую похлебку в обед. Я смотрела на толстые щеки отца, его густую бороду и на то, как шевелился его рот — и не слышала ничего. Гул прихожан стих. Замолкло все. Было ощущение, словно меня опустили под воду и все происходящее снаружи было таким неразборчивым и отдающим эхом. В безмолвной покорности я на автомате отвечала на все клятвы, пока взгляд бегал за солнечным зайчиком, блуждающим по стене позади отца. Какое это все имеет значение, если происходящее против моей воли? Дрожь в груди прекратилась и вместо него я почувствовала смирение. Может, это то, что ощущают все девушки, вышедшие замуж? Когда прекрасно осознают, что их слово никчемно против мужского, когда за твои действия отвечает отец и муж, когда ты сама — никто, и все, к чему сводится твое существование — это ребенок, которого ты обязана выносить, пусть и во вред себе. Я просто мечтала о том, чтобы это поскорее закончилось. Я думала об этом, когда за спиной загудели прихожане, когда Кристофер надел на палец кольцо, когда его губы впервые прижались к моим — уверенно и крепко, хмельные и сухие. Таким я запомнила первый поцелуй с мужем. Остальное помнилось мне как в тумане: гулкий шум поздравлений и песен, строгий взгляд мистера Дейла, запах чего-то жженого и человеческого пота, помню чьи-то слова про первую ночь с мужем. Во рту чувствовался вкус железа, и я была уверена, что прикусила себе язык до крови в попытках осознать, что это реальность. Кристофер мялся, оказавшись в маленькой душной комнате, в которой будто бы никогда не открывали окна. Пахло мылом и чистым бельем, а еще пылью, толстым слоем лежавшей на шкафу и подоконнике. Пахло сухими цветами и старой одеждой — видимо, эта комната предполагалась для гостей, которых у Дейлов никогда не было. — Об этой части свадьбы я никогда не задумывался, — смущенно проронил Кристофер, глядя на застеленную кровать. — О, я прошу тебя, — скривилась я, испытывая одновременно такое отвращение и облегчение, что передо мной именно Кристофер, а не пузатый мужик в преклонном возрасте. Повезло, ничего не скажешь. — Отец потребует наутро показать простыни, — половицы заскрипели под тяжелыми шагами парня, и я неприятно поежилась. — Я знаю, — раздраженно выпалила я. — Но я не дам этому случиться… Сбегать беременной не входило в мои планы. Кристофер вздохнул, а затем медленно присел на кровать, глядя на меня снизу вверх. — Все-таки сбежишь? Мое сердце пропустило сильный удар. Нехорошо. Голос его был непривычно усталым и грустным, словно он в глубине души надеялся на то, что я останусь. Устроюсь тут — в его гостевой комнате — и тотчас забуду обо всем, что было со мной до. Забуду тиранию отца, забуду, что нужно проходить через унижающую боль в первую нашу ночь, о том, что остаток жизни буду обслуживающим персоналом без права голоса. Сердце застучало еще быстрее. Нехорошо. Главное, чтобы Кристофер не передумал — на правах мужа он теперь легко мог сказать: «Останься» и не дать мне совершить глупость. Или — того хуже — рассказать отцам о моих планах, и черт знает, что меня ждет. Видимо, мое молчание и сдвинутые к переносице брови сказали гораздо больше, чем я, что в какой-то момент Кристофер лишь удрученно вздохнул. — По крайней мере, стоило попытаться. А что на счет брачной ночи? — Ты уже бреешься? — со стальным спокойствием, спросила я. — Что? Замешательство на лице Кристофера было красноречивым. — Ты уже бреешь щетину или нет? — А… я, да… Конечно, брею, — краска внезапно прилила к его щекам, и я поняла, отчего было его смущение. — Почему ты спрашиваешь? — Неси свое лезвие и не задавай лишних вопросов. Повинуясь, Кристофер молча вышел из комнаты, возвращаясь обратно с небольшим тазиком воды, мылом и лезвием. Умилившись тому, что тот, вероятно, подумал, что я собираюсь сбрить где-то волосы, я забрала из его рук одно лишь лезвие, а затем залезла на кровать, поднимая легкий слой покрывал. — Отвернись. — Что ты собираешься делать? — в недоумении спросил Кристофер, хмурясь. — Я думал, ты собиралась… — Кристофер, просто отвернись, — устало повторила я, будто возилась с малым ребенком. Аккуратно задрав платье, я посмотрела на свои ноги. Я уже читала о подобном и это казалось мне единственным правильным решением — не позволять же Кристоферу по-настоящему заниматься со мной любовью. Сжав зубы как можно крепче, я надавила кончиком лезвия на кожу бедра…