Your Color and the Secret of the Shafiq family

Гермиона Грейнджер всегда видела мир не как другие. В начальной школе она зарывалась в книжках, ища себе оправдание, что она просто другая, что это другие дети идиоты, а она совершенно нормальная. Гермиона с детства любила учиться, не нуждалась в общении и не по годам была умна. Сначала родители были счастливы увидеть рвение дочери к знаниям, но после поняли, какое горе наступило, их дочь совершенно абстрагировалась от общества и от них тоже. Но как они не пытались ее растормошить, маленькая девочка не шла на контакт, живя в своем непонятном одиноком мирке. Но маленькой Гермионе не было одиноко, ей было весело и интересно. Интересно видеть разные цвета, ассоциирующиеся с определенными вещами. Только представьте, вы видите мир в ярких красках, вызывающих бурю эмоций. И вам не нужен никто, ведь вы знаете, вы нормальная, просто из другого мира. Гермиона верила в это и когда поступила в Хогвартс, узнав, что она — волшебница! Мир обрёл только более четкие черты и добавил пищи для размышлений. А мыслей и знаний, которые можно было получить, было много. Непонятно как, она влипала в приключения с двумя мальчиками: Роном и Гарри. Спустя шесть лет они стали ей настоящими друзьями, что несравненно грело душу, ведь ее приняли, ее поняли, хоть они и не знали об ее одной особенности. Ведь в одиннадцать лет, будучи маленькой глупой первокурсницей, Гермиона полагала, что все волшебники видят мир так же, как и она. Но это оказалось ложью. Все были такими же, как и в маггловском мире. И тогда Гермиона ужаснулись, это не они другие, это она другая, чужая, не такая, как все. И эта мысль совсем не грела душу, от этого осознания огонек надежды медленно потух. На пятом курсе краски окончательно отсырели, когда Гермиона стала меньше проводить времени с последними лучиками надежды — друзьями, которые перестали ей доверять, перестали звать гулять, их общение заключалось в сухом: «Привет», «Доброе утро», «Дай списать…» И Гермиона решила не замечать. Не замечать никого и ничто, сосредотачиваясь на красках, которые медленно горели адским огнем. Потому что даже свежий бежевый и персиковый цвета, что означали обыденность, плавно переходили в синий и серый, этих яркостей стало намного меньше, хотя, о чем она, их существование прекратилось. Наверное, это и есть взросление. Наверное, она никогда не хотела бы взрослеть. Наверное, она ненавидела свою особенность. Гермиона Грейнджер сидела в купе поезда, сегодня первое сентября, но, как ни странно, девушка не испытывала тех эмоций, что всегда были в этот «праздник». Не было жёлтого и розового, был серый и оттенки синего и голубого. Зелёный лес за окном был зелёным, но отдавал холодной голубизной. В который раз усмехнувшись, Гермиона перевела взгляд на пустующие бордовые сиденья, они были стальными, да, именно стального серого цвета. Она ненавидела этот цвет, он врывался в душу и пожирал все хорошее. Пожалуй, это цвет раздражения, разочарования и никчемности. Даже ненависть была не стальной, даже ненавистные стальные глаза отдавали нежно-голубым, не серым. Гермиона не знала, почему всё было таким сырым и холодным, наверное, просто так и должно быть, наверное, взрослый мир такой всегда. Тогда она не хочет взрослеть! Нижняя губа задрожала от обиды и отчаяния. Почему они не пришли? Она же их позвала в своё купе! Она же пошла навстречу! Почему? Маленькая Герми не понимала. Но вдруг дверь купе со скрежетом отворилась. Этот скрежет дал белоснежную надежду, но та смешалась с черным, разбиваясь и превращаясь в сталь. — Ох, неужели это грязнокровка Грейнджер? — насмешливо спросила Пэнси Паркинсон. По ушам должен был резануть противный блеклый синий, но не было ничего. В который раз удивляясь своему состоянию, Гермиона перевела стеклянные глаза на слизеринскую подстилку, — что ты на меня смотришь, как баран на новые ворота? — слизеринка поежилась от этих глаз, они словно смотрели прямо в душу, словно снова зажигали огонь давно заживших ран и утихших обид, — Выметайся отсюда! — Нет, Паркинсон, я с места не сдвинусь, — губы гриффиндорки растекались в злорадной усмешке, — трахайтесь в другом месте. — Ох, Грейнджер, мы и не знали, что ты знаешь такое слово! Так ещё и произнесла его вслух! Скорее беги в туалет и мой язык с мылом, а вдруг там кто-то с тобой осуществит значение этого слова, — ответил на слова Грейнджер Малфой. Вот он, блеклый синий, вот он стальной, вот он черный. Именно чёрному сейчас обрадовалась шатенка, ещё больше улыбаясь своим нежданным гостям. — А ты видимо горишь желанием со мной осуществить его значение, раз тебя так интересует, что я должна сделать. Или это твои сексуальные фантазии? — закинув ногу на ногу, издевалась Гермиона. — Боже, грязь, да к тебе даже притронуться никто не посмеет, нечего говорить и о нормальных людских потребностях, — раздражённо проговорил Блейз Забини. Это был ее любимый персонаж этой игры, вроде от него исходит лишь ненависть, но вроде в глазах загорается сумасшедший игривый огонек, как и сейчас. И главное, что смотрел он на ее черные чулки и коротенькую черную юбку. Эхх, слизеринцы, говорят одно, а глазами и действиями выдают себя с потрохами. Какие же вы смешные, жаль, что только так с вами играть можно. Блейз прекрасно понял, что его раскрыли по насмешливому взгляду «грязи». — Я так понимаю, купе ты не освободишь? — скорее для себя спросил Малфой, — ну что ж, — Гермиона уже подумала, что победила в очередном раунде, но ее просто шокировала следующая фраза, — тогда мы посидим с тобой, — и весело хлопнув в ладоши, приземлился рядом с ней. — Ась? — пришла в ступор Гермиона. — Карась, блять, — дразнил блондин шатенку, которая потеряла тотчас же весь интерес и опять этими бесячими стеклянными глазами уставилась в окно. Так они и ехали, Грейнджер скучающе смотрела в окно поезда, а слизеринцы шептались и иногда взрывались смехом. Но сколько бы Малфой не пытался поймать ее взгляды, спалить на том, что та на них смотрит, у него не получалось, потому что та то ли ушла в себя, толи у нее глубокая депрессия, ведь даже он заметил состояние гриффиндорки. И когда она стала такой грустной язвой? А вообще его не должно это волновать! Так что когда они вышли из купе, Грейнджер также сидела на своем месте, не обращая ни на кого свое «драгоценное» внимание. Драко был взбешён, ну да, в очередной раз за полгода Грейнджер игнорит его, презренно усмехаясь. Это началось весной прошлого года, тогда она перестала совершенно общаться с Золотым мальчиком и Уизелом, они с друзьями долго обсуждали эту сенсацию - «Золотое Трио распалось». Те двое нашли замену аж в двух экземплярах: Уизлетта и тупая Браун. Было весело издеваться над одиноко ходящей Грейнджер, но в какой-то момент Паркинсон сказала, что ей действительно жалко заучку, и она не заслуживает быть одной, правда этими словами и ограничилась. Именно тогда стали происходить изменения в ее взгляде, в ее повадках. Если раньше Грейнджер только пыталась успокоить рычащих Поттера и Уизела, то теперь она едко отвечала на комментарии, презрено хмыкая, а после абстрагировалась ото всех. Она и вправду вела себя странно, будто это не та солнечная гриффиндорская грязнокровка, которая вмазала ему на третьем курсе, защищая своих недодрузей, будто не она светилась и удивляла всех на четвертом, идя под руку с болгарским чемпионом, будто не она участвовала во всех их приключениях, не она всех восхищала своим умом, не она каждый раз бесила своим присутствием, не она… Драко не знал, почему так беспокоился за эту «грязь», как любил ее называть Забини, хотя давно перестал так считать, наверное, потому, что сам уже давно так не считает, слишком всё изменилось. В Большом Зале ученики весело болтали, новых первокурсников распределили, директор произнес свою пламенную речь, старост назначили, правила объяснили, но почему на душе все также противно? Почему на сердце будто повесили мешок с камнями? Такими же серыми, как и все находящиеся в этом зале? Ей хотелось рыдать, но в тот же момент хотелось отрываться так, как не сделала бы прошлая она. Бледные, почти с цвета ее молочной кожи, губы, давно лежащие в тонкой линии, сейчас искренне попытались изобразить улыбку, ведь в голове внезапно всплыли воспоминания лета. Вот она в этом откровенном жёлтом купальнике, верх которого не был ничем зафиксирован, точнее, он фиксировался как раз таки тем, что сильно прилегал к груди, напоминая лиф от корсета, только без лямок, а низ купальника состоял из трусов-шорт с завязками, проходит по пляжу, смотрит в его жёлтые едкие глаза и смеётся над тем, что по цвету они напоминает ее купальник, а он смущается, будто понимает о чем она подумала. Маггловские пляж. Он — волшебник! Легилимент! И они смеются, знакомятся, общаются. Она за эти полтора месяца с ним рассказала и узнала больше, чем за пять лет дружбы с Гарри и Роном. Вот он плескается с ней в воде, вот душевая, вот его губы, его прямые черные волосы. А вот он уезжает, оставив лишь короткую записку «Прости». Наверное, именно тогда что-то окончательно порвалось в ней. Та ниточка жизни, а не существования, с треском порвалась, испепелилась и осела пылью на сердце. Так что ее попытка улыбнуться потерпела крах, а в глазах проскользнула боль. Ну все, хватит на сегодня меланхолии, сейчас же она возьмёт себя в руки и прекратит пялиться в стену. Хоть пялиться она и прекратила, но в рот кусок не лез, и дело было совсем не в «друзьях», не в том парне с ее летнего курорта, дело в том, что именно произошло после курорта. Но голова уже разболелась настолько, что готова была сейчас взорваться! Ну почему всё именно с ней? Ей же ещё к директору зайти надо, черт, а день вроде начинался сносно… Сейчас, лёжа в кровати, в своей собственной комнате, в башне старост, уже неделю Гермиона не могла выйти из какого-то оцепенения. Она и гребаный Драко Малфой — старосты школы! Ну ладно она, ну почему именно он?! Они хотят, чтобы в живых никого не осталось?! Или что? Но ее это волновало сейчас меньше, ебаный Малфой в край охренел, устроил пьянку ночью с субботы на воскресенье. Если она сейчас не уснет под этот ужасный шум, она разнесет башню, снесет Малфою башку и всем там находящимся и обязательно накурится, терпение лопается, она не может выдержать депрессии без сигарет, это просто невозможно. Ей срочно нужно выпустить пар! Гермиона вскакивает с кровати и прямо в своей атласной белой пижаме в черную полоску в виде рубашки, застегнутой на одну пуговицу в районе груди, и коротких шортиков на завязочках, несется вниз, не забыв прихватить палочку, пачку сигарет и тапочки. Дверь с грохотом встречается со стеной, но из-за музыки никто не услышал, Блейз, вышедший из комнаты Малфоя, а она находилась прямо напротив Гермионы, вытаращился на девушку и зашелся в безмолвной истерике. Но Грейнджер не останавливалась, она спустилась под удивлённые взгляды некоторых слизеринок и слизеринцев и, выйдя на середину, злорадно усмехнувшись, вырубила музыку, включила свет и заорала благим матом. — А ну, сука, убирайтесь в свой гадюшник обратно, вы меня сегодня заебали своим шумом, вы настолько тупые, что не можете применить заглушающее заклинание? Хотя о чем я, вы бездарны и глупы, как Уизли, и почему вас терпят? Вы же большинство даже влияния не имеете, тупой скот. Просто тупой скот. Как Воландеморт терпит таких тупых существ? Ничего не можете и не умеете, вам нужна золотая ложка во рту. Я СКАЗАЛА ВОН!!! — от последнего вопля уши заложило конкретно, змеи выпали настолько, что только через минуту, когда увидели, что этот трах мозга начнётся с новой силой, поспешили к выходу, никто не сказал ни слова, видимо, слова Грейнджер сейчас произвели фурор. Ей было плевать на последствия, на то, что Малфой сорвётся с цепи и будет капать ей на мозг, возможно, ее отравят, или она получит сглаз. Плевать. Сейчас, когда глаза застилает сталь, когда нет ни одного другого оттенка, ей было настолько плохо и плевать на других, что Гермиона готова была даже убить, лишь бы не видеть этот цвет. Ненавидит. Как же она его ненавидит. Ужасный цвет. Грейнджер вылетает из башни и спешно идёт в любой ближний пустой класс. Конечно, она не видела, как Малфой кинул ей вслед вазу, как та разлетелась на мелкие стёклышки, как тот орал и материл ее и весь ее род, она словно была в вакууме. И Гермиона не знала, нравится ей этот вакуум, хороший он или же плохой. Дым въелся ей в пижаму, она выкурила пол пачки, это плохо скажется на ее здоровье. Плевать. Сейчас она проснулась со сносным настроением, что бывает крайне редко, так что даже не жаловалась на затёкшие и болевшие конечности от сна на подоконнике. Она даже выкурила с утра ещё одну сигарету и с фальшивой улыбкой направилась в башню. Зайдя, она сразу наткнулась на разгром катастрофического масштаба. Везде были осколки от бутылок, пролитый алкоголь, перевёрнутая и испачканная мебель, даже стекло выбито. Чудесно. Как хорошо, что кроме старост и определенного круга людей больше никто не может проникнуть в их личные комнаты. Интересно, а что с ванной? Ей сейчас не помешает душ, ведь от нее табаком пахнет за километр. На удивление, душ оказался целым и вполне пригодным для использования. Так что не долго думая, Грейнджер залезла под теплые струи. Но блаженству не суждено было случиться, видимо на ней проклятье. Дверь распахнулась, хотя Гермиона уверена, она запиралась, и в ванную залетел блондинистый вихрь. Совершенно не стесняясь, девушка через плечо обернулась к Малфою и задала вопрос: — А вы не охуели, мистер Малфой? — карие глаза опасно сузились. По телу Драко прошлись мурашки, он никогда не был в такой опасной близости. Он никогда не видел ее такой. Нет, ее фигура не была идеальной, слишком уж худая, но это была голая Грейнджер, черт возьми! Вчера он был так зол, что думал, готов был раздолбать ее голову о бетонную стену, отрезать волосы и пытать Круцио. Но сейчас его уверенность поиздеваться куда-то испарилась, а всегда бледная кожа даже порозовела. Что. Что, простите, произошло? От понимания Драко шарахнулся в сторону. — Нет, мисс лезу-во-все-что-меня-не-касается! Интересно, твои голые колдофото дорого возьмут? — Малфой облизнул сухие губы и вышел из ванны. На сегодня хватит приключений. Хватит приключений на эту чёртову неделю.