Поставь на повтор

В комнате пахло сигаретами и напряжением. Соня сидела на балконе, босая, в его футболке. Тонкие запястья, впавшие скулы, большие тёмные глаза — будто стеклянные. В пальцах — полароид. Та самая. Рома в розовой футболке. Сигарета. Солнце в глазах. Олег стоял в дверях и смотрел на неё так, будто она медленно исчезает. — Ты опять там, — глухо сказал он. Она не обернулась. — Я всегда там. Тишина сжалась. Он подошёл, выдернул фото из её рук. — Я с тобой здесь. Я живой. Я рядом. — А он — во мне, — тихо ответила она. — Малыш, — ухмыляясь начал Олег, — а ночью в тебе был — я, — довольно сказал Олег, — что-то пошатнулось в твоей памяти к нему. Тебе так не кажется? , — Олег дальше лукаво улыбался, будто чувствовал, что решит по живому. Тишина. Соня не закричала. Не ударила его. Она просто посмотрела на него так, будто он только что умер. Это было хуже любого крика. В её взгляде не было ярости. Там было разочарование. — Ты сейчас соревнуешься с мёртвым, — тихо сказала она. — И проигрываешь. У Олега дернулся подбородок. Он не выдержал. Фото выскользнуло из его пальцев. Он шагнул к столу, схватил вазу — ту самую, тяжёлую, с засохшими ветками — и швырнул в стену. Стекло разлетелось. Звук — резкий, оглушающий. Соня даже не успела среагировать. Осколок задел плечо. Не глубоко — но достаточно, чтобы по светлой коже проступила тонкая алая линия. Она посмотрела на кровь так же спокойно, как смотрела на него. И вот тогда Олег понял, что сделал. Мир будто выключили. Он подбежал к ней в секунду. — Чёрт… чёрт… Соня… Его руки дрожали. Он не смел к ней прикоснуться — боялся, что она отшатнётся. — Я не хотел… я клянусь… я не… Она не плакала. Она просто смотрела на него, и это было страшнее. — Ты становишься тем, кого я всегда боялась, — сказала она. И вот тогда он опустился перед ней на колени. Настояще. Не показательно. Не для власти. Он прижал лоб к её коленям, почти касаясь кровавого пятна на ткани. — Я не отдам тебя, — прошептал он. — Ни ему. Ни памяти. Ни себе прежнему. Никому. Его голос дрожал. — Я лучше разрушу всё вокруг, чем снова потеряю. И именно это её напугало. Не крик. Не осколок. А то, что он готов разрушать.

***

Ночью он уехал. Соня сидела в темноте, прижав ладонь к плечу, и слышала внутри знакомый шёпот: «Я тебя предупреждал». Олег стоял у гранитного памятника. Холодный ветер. Пустое кладбище. Чёрная полированная плита. — Ты её сломал, — тихо сказал он в темноту. — А я пытаюсь собрать. Он усмехнулся, но в голосе не было злости — только усталость. — Думаешь, я не знаю, каким ты был? Думаешь, я не видел? Он положил ладонь на холодный камень. — Но теперь она — моя ответственность. И я не уйду. Тишина. Только ветер. И где-то в стороне — свет фар. Алиса. Она видела, как он уезжал. Она видела его машину. И она улыбалась. Алиса всегда появлялась вовремя. Как трещина в стекле. Она писала Соне: «Он таким же тоном говорил мне, что я — единственная». «Он так же ревновал». «Он так же ломал стены». Она не кричала. Она шептала. Это было хуже.

***

В очередной из пустых вечеров, девушка решила развеяться, перебинтовала плечо, накинула рубашку, и направилась в их любимый с Ромой клуб, где Соню уже очень долго не видели. Клуб был переполнен — липкий воздух, тяжёлый бас, свет, режущий глаза. Соня стояла у барной стойки, опираясь тонкими запястьями о холодную мраморную поверхность. На ней — чёрная рубашка, свободная, будто с чужого плеча. Волосы впитали запах сигарет и сладкого алкоголя. Под глазами — тень, не от туши, а от бессонных ночей. В её взгляде не было кокетства. Только усталость и какое-то почти демонстративное равнодушие. Алёхин склонился ближе. — Ты вообще слышишь меня? Она слышала. Но смотрела куда-то мимо — в отражение бутылок за баром. Будто проверяла, есть ли она вообще. В дверях появился Олег. Он не сразу пошёл к ней. Сначала просто наблюдал. Как на неё смотрят. Как она не отодвигается. Как чужие глаза задерживаются на её шее. В груди стало тесно. Когда Алёхин коснулся её локтя — Олег двинулся. Стул отлетел. Крик. Кто-то попытался вмешаться. — Отойди, — тихо сказал Олег. И в этой тишине было больше угрозы, чем в крике. Через минуту они уже были на улице. Холодный воздух резко врезался в лёгкие. — Ты с ума сошёл, — сказала Соня спокойно, садясь в машину. Он не ответил. Он уверенно вез ее, только по какому-то, не известному ей ранее, адресу. Девушка впервые оказалась здесь. Не «в их» квартире. Не в квартире-призраке. А в пространстве живого человека. Тёмный коридор с бетонными стенами. Запах свежесваренного кофе и мужского парфюма. На полу — тяжёлый ковёр, приглушающий шаги. На стенах — чёрно-белые фотографии с туров. Ни одной её. Это почему-то кольнуло. Она прошла в гостиную. Большие окна. Город внизу — огни, как разбросанные угли. На диване — плед. На столике — недопитый чай. Жизнь. Настоящая. — Это не мой дом, — тихо сказала она. — Пока нет, — ответил он. Он ушёл на кухню. Соня осталась одна. Тишина здесь была другой. Не кладбищенской. Не пропитанной прошлым. Она пошла в спальню. Аккуратно. Как будто нарушала чужую территорию. Кровать. Тёмное постельное бельё. Прикроватная тумба. Она открыла ящик. Не специально. Просто чтобы понять — кто он без неё. Там лежали: Часы. Зажигалка. Пачка сигарет. Сложенные билеты со старых концертов. И фотография. Соня замерла. Гримёрка. Она сидит на полу, в его толстовке, смеётся над чем-то, чего уже не помнит. Олег рядом. Смотрит на неё не как друг. Смотрит так, будто уже тогда знал. Она перевернула фото. Почерк. «Ты даже не представляешь, как я на тебя смотрю. Когда-нибудь ты узнаешь. И тогда будет поздно.» Дата. За год до смерти Ромы. Соня медленно села на край кровати. Воздуха стало меньше. В ящике лежал ещё один полароид. Она знала этот снимок. Балкон. Рома. Олег держал их вместе. Не выкидывал. Не прятал. Хранил. — Ты рылась в моём ящике? — голос Олега прозвучал с порога. Она не вздрогнула. — Я сама нашла. Он подошёл ближе. — Ты любил меня, когда я была с ним? Пауза. — Да. — И молчал? — Да. — Почему? Он опустился перед ней на корточки. — Потому что ты бы всё равно выбрала его. Она смотрела на два фото. Прошлое. И то, что могло случиться. — Ты тоже меня ломаешь. — Я не аккуратный, — тихо сказал он. — Я ревную. Я злюсь. Я не святой. — Но я живой. — И я выбираю тебя каждый день. Он протянул руку к её запястью. Аккуратно. Не сжимая. — Ты мой смысл, — сказал он, обнимая её хрупкие плечи. — Ты моя полностью, целиком, «от» и «до». — Ты вся моя, только пока ты сама ещё этого не осознаешь. Он поцеловал её в приоткрытое плечо. Спокойно. Не грубо. Не требуя. Соня закрыла глаза. Внутри всё качнулось. Она вспомнила, как Рома никогда не причинял ей физической боли. Никогда не бросал вещи в стену рядом с ней. Он был злым — но не на неё. А этот живой человек сейчас стоял перед ней. Уязвимый. — Я не вещь, — прошептала она. — Я знаю, — ответил он. — Поэтому не держу. Он встал. И впервые не стал удерживать её силой. Только смотрел. И в этом взгляде было больше страха, чем ярости.