Поставь на повтор

Соня стояла, прислонившись к холодной стене, и воспоминания шли не волной — а слоями. Не только боль. Не только разрушение. Она вспомнила, как Рома действительно влюбился. Не сразу. Сначала это был азарт. Потом раздражение. Потом одержимость. А потом — что-то глубже. Она вспомнила вечер после концерта, когда все разошлись, а он остался сидеть с ней на полу в гримёрке. Без публики, без пафоса. Он тогда впервые говорил тихо. — Ты меня не боишься, — сказал он. — А надо? Он усмехнулся, но глаза были другие. Без бравады. — Нет. Просто… обычно боятся. Он начал писать ей не как всем. Не односложно. Не ночью пьяный. Он мог отправлять голосовые по 5 минут — читать ей тексты, которые ещё никто не слышал. Он показывал ей незаконченные песни. Олег тогда однажды сказал: — Ты ему тексты смягчаешь. И Рома резко ответил: — Я сам решу, что мне смягчать. Соня вспомнила, как Рома перестал ходить на некоторые вписки, если она не хотела ехать. Как однажды отменил встречу с продюсером, чтобы провести вечер с ней. Как в турах отказывался от «послеконцертных девочек», если она была рядом. Это злило окружение. Это злило Олега. Олег тогда сказал ему на кухне: — Ты теряешь голову. Рома ответил спокойно: — Впервые. Он ревновал её к Олегу ещё тогда. Хотя формально ничего не было. Однажды Рома поймал их взгляд. Просто момент, когда Олег смотрел на Соню слишком долго. После этого он резко сменил тон. Строже. Резче. — Ты ему нравишься, — сказал он Соне. — И? — Не будь дурой. Соня тогда не понимала, что между ними уже шла тихая борьба. Она вспомнила день, когда Рома впервые признался без шуток. Не «ты всё равно сломаешься». А тихо, в темноте: — Я без тебя не могу спать. Это было не театрально. Он правда не спал. Злился, если она не отвечала. Мог приехать среди ночи просто потому, что «накрыло». Он любил её по-своему. Через контроль. Через страх потерять. Через зависимость. И это бесило Олега. Потому что Олег видел, что Рома меняется. Становится мягче рядом с ней — но нестабильнее. Однажды, когда Рома напился и начал повышать голос, Олег встал между ними. — Ты её пугаешь. Рома оттолкнул его. — Это моё. Не лезь. Они тогда были на съёмной квартире после концерта. Ночь, полупьяная усталость, громкая музыка, кто-то ещё в соседней комнате. Всё начиналось как обычно — шум, смех, сигаретный дым. Рома сначала молчал. Потом зацепился к какой-то мелочи — к тому, что Соня «слишком долго» разговаривала с кем-то на кухне. Тон стал жёстче. — Ты меня игнорируешь? — Я просто разговаривала, — спокойно ответила она. Он подошёл ближе. Слишком близко. — Ты думаешь, я не вижу, как на тебя смотрят? Олег встал со стула. Не резко. Но достаточно, чтобы это почувствовалось. — Успокойся. Рома обернулся на него. В глазах уже не было игры. — Отойди. Это моё. Это слово повисло в воздухе. — Она не вещь, — спокойно сказал Олег. Рома шагнул вперёд. — Я сказал — не лезь. Соня почувствовала, как внутри всё сжимается. Не от крика — от напряжения между ними. Она отступила в коридор. Рома пошёл за ней. — Ты опять хочешь показать характер? — голос стал тише, но опаснее. Она не отвечала. Просто закрылась в ванной. Щёлкнул замок. Снаружи — тишина на секунду. Потом удар по двери. — Открой. Соня прижалась к раковине. Сердце колотилось в ушах. — Ром, пожалуйста, — прошептала она. Ещё удар. Деревянная дверь дрогнула. — Ты думаешь, я тебя боюсь потерять? — голос срывался. — Я тебя из любой норы вытащу. Она не открывала. Треск. Замок не выдержал. Дверь распахнулась. Рома стоял тяжело дыша. Взгляд мутный, злой, растерянный одновременно. Он схватил её за запястье — резко, слишком сильно. — Не убегай от меня, — процедил он. Её кожа побелела под его пальцами. — Ты моя, понимаешь? — почти шёпотом, но с нажимом. — Я тебя выбираю. А ты играешь. — Мне больно, — сказала она тихо. Он на секунду замер. Но не отпустил. — Мне тоже больно, — ответил он. — Я не умею иначе. В коридоре появился Олег. Он не кричал. Просто смотрел. — Отпусти её, — сказал он спокойно. Рома перевёл взгляд на него. — Ты что, герой? Олег шагнул ближе. — Я не герой. Я просто не позволю тебе её пугать. И вот тут Рома отпустил. Резко. — Забери её, если такой правильный, — бросил он. — Посмотрим, сколько она с тобой проживёт. Он ушёл в комнату, хлопнув дверью. Соня осталась стоять в ванной, запястье горело. Олег не подошёл ближе. Он просто сказал: — Ты не обязана это терпеть. Тогда она не услышала. Сейчас, стоя на балконе спустя годы, она вспомнила не крик. А выражение лица Ромы в тот момент, когда она сказала «мне больно». Там было не только злость. Там был страх. И это делало всё ещё сложнее. Соня тогда ещё не называла это ревностью. Она называла это вниманием. Рома замечал всё. Кто дольше обычного смотрел на неё. Кто слишком близко стоял в очереди в баре. Кто написал ей в директ. — Он на тебя пялился, — говорил он спокойно. — Кто? — Тот, в синей куртке. Она даже не запомнила лица. А он — запомнил. Он мог улыбаться весь вечер, а потом в машине холодно бросить: — Тебе нравится, когда на тебя смотрят? Он не кричал сразу. Он давил тишиной. Вопросами. Интонацией. Однажды это вышло из-под контроля. Это была квартира друзей. Сигаретный дым, тесная ванная, громкая музыка за дверью. Соня ушла умыться — голова кружилась от шума. Вадик, парень её подруги, зашёл следом. — Ты такая правильная с ним, — усмехнулся он. — А на самом деле? Он стал ближе, чем нужно. Соня отступила к раковине. — Выйди. Он коснулся её руки. Она резко оттолкнула. Вадик схватил её за талию, прижал к стене. — Расслабься, я никому не скажу. Соня ударила его ладонью в грудь, вырвалась. Он задел её плечо — она пошатнулась. Локтем задела зеркало. Треск. Стекло разлетелось. Она не поняла сразу, что упала на осколок. Только почувствовала тепло — и увидела кровь. Красная струйка по плечу. На кафеле. На её ладонях. В этот момент дверь распахнулась. Рома стоял в проёме. Взгляд — как нож. Он увидел всё за секунду. Кровь. Осколки. Вадика. Не спрашивал. Не разбирался. Он ударил его так, что тот отлетел к стене. Потом ещё раз. И ещё. Музыка заглушала крики. Но лицо Ромы было страшнее любого звука. — Я предупреждал, — прошипел он. Вадик что-то лепетал. Рома не слушал. Соня пыталась встать. Плечо горело, кровь пачкала футболку. — Хватит! — закричала она. Рома обернулся к ней. И вот в этот момент его злость стала другой. Не только к Вадику. К ней. — Ты зачем одна туда пошла? — Я просто умыться! — Ты не понимаешь, как на тебя смотрят? — Это не моя вина! Он сделал шаг к ней. — Ты провоцируешь. Эта фраза ударила сильнее, чем всё остальное. Она смотрела на него и вдруг испугалась не Вадика. А его. Он подошёл ближе, взял её лицо в ладони — почти болезненно. — Ты не видишь, что я с ума из-за тебя схожу? — Мне больно… — прошептала она. Он отпустил. Резко. — Всегда мне больно, — бросил он. Когда Соня упала на осколок, она сначала даже не поняла, насколько глубоко он вошёл. Боль пришла не сразу. Сначала — шок. Тепло. Потом — липкость. Когда она попыталась встать, рука предательски ослабла. Кровь стекала по плечу, по локтю, капала на кафель. Осколок не просто поцарапал — он вошёл сбоку, чуть ниже ключицы, не глубоко смертельно, но достаточно, чтобы оставить рваный разрез. Рома тогда сорвал с себя футболку и прижал к ране. Руки у него дрожали. — Чёрт… чёрт… — повторял он, и это был уже не гнев. Это была паника. Соня помнила, как его пальцы, ещё секунду назад сжатые в кулаки, теперь боялись даже прикоснуться. Они поехали в травмпункт. В машине она молчала, смотрела в окно. Он держал её здоровую руку так крепко, будто боялся, что она снова исчезнет. Рану зашили. Несколько швов. Врач спросил: — Как так получилось? Соня ответила: — Зеркало упало. Рома ничего не сказал. Шрам остался. Небольшой, светлый, чуть вытянутый. Иногда он проводил по нему пальцем, когда был трезв и тих. — Из-за меня, — говорил он тогда. Но в другие дни мог снова сорваться. И шрам становился напоминанием не только о Вадике. А о том, как близко рядом с любовью всегда стояла опасность. И сейчас, спустя годы, когда Олег однажды случайно коснулся того же места, Соня вздрогнула не от боли — от памяти.