A, B и я

      Возможно, этот поход в магазин не стоил того. Наверное, его стоило бы отложить на месяц-другой. Но не каждый раз, когда выбираешься из своей уютной обители за салатом, ожидаешь локальной катастрофы. Не каждая прогулка до магазина заканчивается тем, что ты бежишь от падающего фонарного столба.       Такого не было уже несколько лет, и даже с осознанием неизбежности, с пониманием, что на своих ошибках люди не научатся, я радостно упивалась своей глупостью, ожидая только хорошего. Как будто, если я счастлива, это распространяется на всех, и мир будет жить в мире. Что ж, это не так – время стукнуться лицом о реальность и испугаться.       Фургончик, в обычное время служащий кафешкой, а на данный момент – моим укрытием, подкашивается и трясётся. Как мои конечности – и заканчивается это тем, что я невозможно комфортно сижу на полу, упершись спиной в духовку.       Прятаться здесь ненадёжно и глупо, но от чего-то незначительного это временно защитит. Отсюда, через треснутое окно, видно мою родную, любимую многоэтажку. Рукой подать – видно даже гиацинты на окошке, но торопиться туда уже нет смысла – слишком близко к эпицентру. К одному из эпицентров – судя по вьющемуся на горизонте дыму, их, как и в прошлый раз, несколько.       Лучше такое пережидать за границей города, на безлюдной окраине, в домике высотой в один этаж. Ненавижу вид разрушенных лестниц.       Суть в чём: с определённой периодичностью, когда накопится достаточно негативных эмоций, материальное подчиняется мысленному, и люди, по каким-то причинам злые, уставшие, отчаявшиеся, могут воздействовать на окружающую среду. Всё электризуется. Всё почти хаотично. То, что накануне они ещё и разделяются на две группировки, ситуации не помогает.       Мне всегда было интересно, работает ли это в обе стороны: можно ли оказывать такое же воздействие с помощью положительных эмоций? Или у нас всегда недостаточно их для того, чтобы так явственно что-то менять? Или подобные всплески случаются реже? Или это происходит постоянно, просто так плавно, что мы не замечаем того, как понемногу делаем мир лучше?       Я люблю верить в последний вариант. Я оптимистка. И мне точно проще быть оптимисткой, чем девушке, сидящей рядом – в крови от бровей до пояса.       Рана впечатляющая по масштабам, но поверхностная – всего лишь стесало верхний слой кожи. Огромная ссадина. Могу представить, как отвратительно ощущается – более глубокий, но небольшой порез причинял бы меньше неудобств.       Дверь, висящая на одной петле, монотонно открывается и раскрывается, и от каждого хлопка хочется сморщиться. Я осуждаю людей снаружи, тех, кто устраивает это, пусть по большей части и неосознанно. Хотя злиться на кого-то из них не только бессмысленно, но и вредно – ведь влияние моих эмоций никто не отменял. Вероятно, часть этого хаоса творю и я.       Девушка справа от меня бессознательно гладит стену шкафчика, повторяющимися движениями, автоматически. Дышит тяжело и часто – повернувшись, вижу, что плачет – непрерывными ручьями. Отворачиваюсь. Спасибо, что не скулит и не кричит.       На столешнице над нами звенят дрожащие вилки. Оттуда же плавно пикируют пара салфеток. Падает, прочерчивая по чёрной земле борозду, ещё один столб. «Своеобразный естественный отбор,» – думаю я.       Когда выбираюсь оттуда, приходится бороться с угрызениями совести: потому что оставляю её одну. Сужу по себе – мне в такой ситуации было бы проще пережить это без влезающих с помощью посторонних. Называю это здоровым эгоизмом – ведь позаботиться о себе тоже нужно, и с этим проще справиться. Нужно найти кого-то знакомого для начала. А их и так не очень много.       Вручаю ей упаковку салата и выскальзываю – из фургона, из парка, из этого района, из собственной неловкости.       Враждующие люди – опасные – не могут видеть дома мирных людей и попасть туда – ни нечаянно, ни нарочно. B рассказывал об этом – о том, как нужные знаки, по которым обычно строишь свой маршрут, ускользают. Как ты не замечаешь, что свернул где-то не там, и ходишь кругами, уверенный, что вот-вот придёшь. Безобидно, но жутко.       С некоторыми этого просто не происходит – ничего не ломается, не взлетает в воздух, не причиняет вреда. Места, которые такие люди считают домом, защищены от воздействия извне – так что можно переждать, пока всё закончится – но вот только начинается это внезапно и застаёт всех одновременно. И большинство из нас хоть насколько-то злы и способны причинить боль другим. Механизм работает интересно, пусть я и не понимаю всех его принципов и деталей.       У А свой дом, и несмотря на то, что мы хорошие друзья, и я была там множество раз, в этот раз я не могу найти дорогу, забредая в совсем другую часть города. Незнакомые стены, незнакомые окна, трещины в асфальте. И везде эти чёртовы фонарные столбы, от которых теперь хочется шарахаться.       Здесь, остановившись, понимаю, что зла – не в смысле злюсь сейчас, а в смысле очернилась достаточно, чтобы не увидеть нужного, цельной картины мира.       Именно эта мысль и способствует тому, что я всё же закипаю. Это нелогично – но я сержусь на себя за то что рассержена. Это замкнутый круг. Я – уроборос. Это не должно так работать.       Где-то высоко, в натянутых проводах нарастает шипение, заставляющее осторожно замереть. Оно резко сменяется тишиной – и взрываются лампы. Меня осыпает стеклом, и вместо первоначального страха нутро вдруг согревает восторг. Боюсь, что если не успокоиться прямо сейчас, появится неуместное веселье – да, прямо вижу эту картину – как я стою под столбом, с кусками стекла на плечах и на шапке, мелкими колючими искрами на ботинках. И смеюсь.       Нужно двигаться вперёд, хоть ползком, хоть бегом – срочно. Не отказываю себе в удовольствии пнуть один из осколков – и проследить за его стремительным полётом вдаль. Чем дальше от центра города, тем больше похоже на зиму – меньше земли, больше снега. Пытаться придумать, как добраться до A – бесполезно. Мир невнятен, как будто собираешь паззл с абстрактным рисунком, и кто-то сидит рядом и меняет местами детали.       Но он находит меня сам.       Иду неровной синусоидой, глядя под ноги и копошась в карманах – ищу пластыри. Мы влетаем друг в друга почти случайно, и с первой же секунды с ним я чувствую, что всё хорошо. Разрушения на какое-то время прекратились. Мы в тишине. Забавно: у него волосы, хоть и короткие, разлетаются от ветра, волнистые, а у меня нет.       Он сжимает меня в объятиях – виском к виску, плечами в плечи, зажмуриться, уткнуться в пушистый шарф. Но я не успеваю даже провести рукой по спине – он внезапно отстраняется и начинает отряхивать меня от стекла. Брови обеспокоенно напряжены. Уголками губ всё равно улыбается. Голос окутывает заботой - мягкий, как всегда.       И он собирается отвести меня домой. И пока мы идём, мы выбираем самую шумную дорогу, ту, где на горизонте что-то горит, где видны всполохи взлетающих в воздух предметов, где содрогается земля. Потому что нам нужно найти B. Когда A сообщает об этом, он смотрит прямо будто сразу в сознание, а глаза у него светло-синие, упрямо-любящие, непереубедимые.       B – лидер одной из сторон, и он где-то там. Пытается сломить чужую агрессию своей и вносит свой хаос в общий.       Для B это не стихийное бедствие, как для меня. Для него это война. И когда я впервые мысленно произношу это слово, становится страшно и тянет назад. Он не сумасшедший и не злодей - он заботится о своих людях, он хочет их защитить, но чувствует это так яростно, что переходит границы. Не то что бы у него не было причин для этого – одни человеческие поступки, другие – пока распутаешь клубок, откатишь события до начала времён.       A решительно шагает через снег, продавливая сугробы, а я впрыгиваю в его следы, заваливаюсь, теряя равновесие, и лишь лёгкого касания к чужой куртке хватает, чтобы снова его обрести. Моё сердце превращается в тающий сгусток надежд, и истекает одновременно холодным и горячим, пока мы идём.

***

      Дорога хорошо протоптана – заметно, что по ней прошлась толпа. Вдалеке уже нет признаков конца света, только чёрной змейкой в небо уходит дым. Странное место – с определённой точки, ничем не отличающейся от остального пути, начинается ограда – сетка рабица. Очень в духе В. Плетёный металл.       И уже слышны голоса.       Я не слишком хорошо разбираю, что происходит вдали – и не могу разобрать лиц. Только знакомый силуэт, как будто специально созданный для того чтобы быть таким заметным на снегу и фоне светлого неба. То, что он оборачивается – и люди вокруг него начинают отходить – не панически, но с готовностью - когда металлическая сеть идёт волнами. Хорошо. Обеспечен разговор наедине.       Он встаёт и делает пару шагов к нам. Нейтральное лицо. Спокойные жесты. К этому довольно сложно привыкнуть – к тому, что он не такой экспрессивный, как принято в обществе. Это не делает его менее живым, это давно известно, но после продолжительной разлуки немного времени уходит на то чтобы снова научиться верно воспринимать.       В этот момент и понимаю, что не видела его давно – на самом деле, не видела давно их обоих, но с А такого никогда не чувствуется.       Всё-таки они невыносимы в своей неизменности: мы знаем, что сейчас произойдёт. Точнее, чего не произойдёт – B не бросит всё и не уйдёт с нами. И дело не только в том, что дела незавершены и люди возложили на него надежды. Он и без них требует от себя всего возможного и невозможного.       - Я приду сам.       И что он хочет этим сказать? После этой фразы случается пауза. Придёт сам, когда… Когда это закончится? Когда изменится достаточно для этого? Станет достаточно соответствующим? Он никак не примет то, что не обязан подобного делать.       По ним видно, что этот разговор не в первый раз: потому что B не договаривает фразы; потому что A на секундочку закатывает глаза. И он отчаянно продолжает доказывать, что B нужен, даже если он ранит. Что он любим, даже когда всё происходит вот так.       Чувствую себя окаменевшей. Ни слова, ни действия – абсолютно не в силах сделать что-то, в страхе быть неуместной. Но B знает – если бы он был не важен, меня бы просто здесь не было. Присутствие, взгляд, дрожащие облака пара на выдохах – это всё, что я могу дать, и надеяться, что этого достаточно. Того, что думает вслух A, точно должно быть.       B закрывает глаза, он не может в такие моменты на него смотреть, и я знаю, как это чувствуется. Что человек ошеломительно родной, и ты веришь ему, насколько способен верить, но некоторые вещи о самом себе мозгу очень сложно принять. Понять свою значимость в чьей-то жизни. Не как образ, не как пару разговоров при встрече, а то, что о тебе заботятся. Что твоё счастье кто-то, не задумываясь, ставит в приоритете очень высоко.       Я ясно вижу эти мысли в нём. Они транслируются на всю округу, и на пару мгновений можно даже почувствовать, как жгут слёзы, которые он не покажет – горячую полосу смыкания век. Тянущее ощущение в запястьях, ладонях, он стряхивает его и суёт руки в карманы – потому что ему хочется взять A и меня за руки и пойти. Он не может себе позволить. Его это сломает.       Мы так много разговариваем друг с другом обычно. Прямым текстом, на любые темы, подробно, без утаивания. Но сейчас, когда мы стоим все вместе, у этой ограды, на морозном воздухе, слова кажутся чем-то невозможным, несуществующим, настолько хорошо каждый из нас читается для других.       Наверное, так же ясно на моём лице высвечивается порыв сцеловать снежинки на его бровях. Поэтому меня тянут за рукав, пока всем нам не стало тяжелее. Скрежет металлической сети заглушает звук шагов, заглушает громкий вздох, заглушает общий бешеный пульс.       Домой.

***

      Как только оказываюсь на крыльце, всё становится гораздо сложнее – я зла и потеряна, а это такое обжитое, уютное крыльцо. Летом мы сидели здесь гораздо чаще, чем в самом помещении – картинка так ясна перед моими глазами, что их приходится закрыть.       B сидит, вытянувшись вдоль перил, и с искристой улыбкой запрокидывает голову, когда мы выходим из дома – A зажигает светильник и закрывает за мной дверь, потому что я выношу кружки.       Гладить соседских кошек, смотреть на закаты, обсуждать глобальность вселенной и то, что через пару дней можно будет собирать крыжовник. Иногда – на расстоянии, иногда – с руками в чужих волосах, с ногой, перекинутой через твоё бедро, с головой на плече. Иногда стукаясь, путаясь и смеясь, иногда – умиротворённо замирая так, что становились слышны биение сердец и насекомые в траве.       Сейчас я не чувствую такого – и что-то внутри меня остро ноет от недостатка тепла. Ветер ударяет холодной волной в затылок и забрасывает на дощатые поверхности горсть снежинок. Стираю их пальцами, оставляю на дереве мокрые полосы. Чувствуется как катастрофа. Нужно скорее идти за A и побыть рядом с ним – а рядом с ним это чувствуется как катастрофа, которую мы обязательно переживём.       Он уже суетится, достаёт из холодильника сковороду, ставит чайник – мой любимый, оранжевый, со странными разводами краски. Снимаю одежду и кладу её, вместо того чтобы повесить на крючок. На старом кресле отчётливые следы когтей – оправдываться и убеждать, что он не пускал сюда кошек, всё сложнее.       Мне нравятся отличия дома от квартиры – у каждой комнаты есть порог, который сложно не заметить – на него могут свободно встать два человека, не мешая друг другу. На входе в гостиную – часы с кукушкой. От них спускается медальон-маятник и цепочка с гирями – чугунными цилиндрами. Всюду старые розетки – наружные, объёмные, рельефные.       Раньше над столом всё было увешано фотографиями – в рамках и без, и я удивлялась, как можно знать столько людей, а сейчас голые стены, из них крадётся неправильная пустота, но я слишком устала, чтобы сокрушаться по этому поводу.       На краю стола в ряд выстроились фигурки из фарфора – полуабстракция нежных тонов, чем-то похожие на шахматные фигуры – не в том порядке, в котором я их помню.       Несмотря на долгое отсутствие, некоторые вещи я знаю вдоль и поперёк, изнутри и снаружи. Например, этот шкаф с длинной трещиной, прочерчивающей ровную диагональ. Наверху, под потолком, на нём слой пыли – и нарисованная на ней улыбающаяся пчела. На внутренней стороне дверцы – десяток галстуков, никогда не использующихся по назначению.       В нижнем ящике шкафа – нужное для растопки печи. Уголки и линии. На них кусочки рисунков и слов – когда-то они были коробками с конфетами, а когда чай был выпит и сладости съедены, B взял ножницы и разрезал картон на ровные полосы.       Выныриваю из воспоминаний, потому что A садится рядом и втягивает в разговор – у него это потрясающе получается, начать с общих, почти бессмысленных фраз, и в какой-то момент обнаружить, что собеседник сидит с душой, нежно вывернутой наизнанку. Я люблю это. И снова, как могу, впитываю: общение с ним. Его. Врисовываю в существование, вживляю, вращиваю этого прекрасного человека в своё несуразное бытие, и никак не могу поверить, что это происходит, и ему тоже хочется этого.       Даже не знаю, что лучше – сидеть напротив и смотреть во все глаза или всё же подвинуть стул и наконец прикоснуться. Мы одновременно начинаем вставать и не можем сдержать смех – одинаковые мысли в одно и то же время. Такая бытовая вещь.       К сожалению, идиллия не длится долго. Я вижу, как он нервничает. Как собирается. Набирается решимости – и вежливости, чтобы правильно эту решимость преподнести.       Форма, которую он выбрал для того чтобы ничего мне не говорить, оптимальна. Он объясняет мне как всё здесь работает, что есть из еды, где постельное бельё, и как закрыть дверь. Берёт канистру, потому что идёт якобы за водой – но ясно же по волнению, что самостоятельно отправится за B. А мне поначалу не хочется верить, что он не скоро вернётся. Сижу и жду.       Обошла дом, тронула покрывало на старом телевизоре, заглянула в книгу с закладкой – разглядываю заметки на полях и между строк. Наброски, послания себе и друг другу: A – ручкой, B – карандашом. Открыла футляр, чтобы посмотреть на очки. Закрыла футляр. Где-то вдалеке, на границе слышимости, раздаются странные повторяющиеся щелчки и грохот. От них хочется свернуться клубочком и уйти в ничто. Это стрельба.       А что я делаю? Ничего. Выживаю.       На комоде стоит флакон, сине-прозрачный, из толстого стекла. В нём уже много лет нет духов, но когда нажимаешь на помпу, он свистит, и комната наполняется ароматом – бархатно-старым, шершавым как пудра, слегка приторным. Устала от бесполезных действий и ухожу на кухню – чтобы тоскливо осмотреть накрытую крышкой еду на столе и сесть у двери. Ждать.

***

***

***

      Ожидание невыносимо.       Несколько дней, несколько ночей, несколько рассветов и закатов – в одиночестве и тишине. И мне так хочется знать, что с ним (с ними) всё в порядке, но такой гарантии у меня нет. Без людей рядом я не чувствую себя способной что-то сделать в этом доме – несмотря на то, что мне уже случалось жить здесь, нет ощущения, что у меня есть право. Поэтому я собираюсь туда, где оно у меня точно будет.       Криво и неуклюже одеваюсь, отчего-то второпях – есть такие процессы, которым не очень свойственна скорость и энергичность, но в моменты как сейчас, не следишь за аккуратностью или изяществом движений. Прихожу в себя от резкого звука – взмахнув курткой, задела фигурки на столе, разбила ровный ряд. Стою в ступоре, думая, привести всё в порядок или нет. И всё равно ухожу. Утром, пока мала вероятность случайно встретить кого-либо.       В сенях колеблюсь перед тем как снять засов с двери, и стараюсь больше не задерживаться ни на чём зрительно либо мысленно. Выхожу – окунуться во внешний мир, в свежий воздух, в открытое пространство, пока отделяемое от меня прямоугольником крыльца. Окидываю взглядом плетёные коврики и стоящие в стороне миски для кошек.       Каждый шаг – обособленное решительное движение, слушаю скрип каждой ступеньки.       Размеренно дышу.       Провожу рукой по заржавевшей старой карусели – в последние годы никто особо не использовал её, местами сквозь дно даже прорезаются полоски травы. Останавливаюсь у качелей – они всегда могут отвлечь на себя внимание – они ощущаются как счастье – и мне так хочется снова: подниматься, подниматься, запрокидывать голову и нырять в небо.       Земля приветственно пружинит под ногами – походка становится легче и легче, и настроение существенно поднимается. Возможно, для этого необходимо было сбросить с себя панику и начать что-то делать. Возможно, дело в том, что давно нужно было выйти наружу и проветриться. А может быть, это всё качели. Не стоит их недооценивать.       Многоэтажки вскоре окружают меня привычным конструктором. Мир всё ещё не в порядке – если сощуриться и не присматриваться, этого можно не заметить. Но некоторые следы прошедшего громадны и значимы. Фургон всё ещё не возобновил работу – лежит на боку, отражает стёклами ярко-голубое небо. На этот раз дверь не держится на честном слове – у него вообще нет двери.       Шагаю в свой подъезд, разглядываю старый лифт снаружи и изнутри, как будто видимся впервые. Он обзавёлся новыми царапинами. Я тоже. Плавно доехать до своего этажа. Недовольно потереть нос рукавом, потому что кто-то курил, не выходя на улицу. Осторожно заглянуть в собственную квартиру, не зная, что и кого там встретишь.       Записку, придавленную к столу банкой от кофе.       Сообщение от соседок, объясняющее пустые комнаты и успокаивающее информацией. О том, где они, и когда вернутся. Написанное двумя почерками и озвучиваемое знакомыми голосами в мыслях. Когда слегка болезненно сводит щёки, понимаю, что улыбаюсь. Ручку для написания ответа искать не приходится – она заботливо оставлена тут же, у листка – и я сажусь и пишу.       Смеркается. Доза любимого мной одиночества, не вынужденного, уютного, собственного, получена. Тетради – сложены на место. Посуда – убрана. Кровать – живописно расстелена, потому что мне так больше нравится. Цветы выглядят вполне живыми, поэтому я их не поливаю. Они не мои, в конце концов.       Чтобы вернуться в дом A, мне нужно около часа – обычно идти до него – минут сорок, но плутаю, любуюсь всем подряд и не слежу за шагом – а потом вдруг оказываюсь у порога. Открываю дверь, скидываю пальто. В кухню врываются закатные полосы – розовые, оранжевые, солнечно-воздушные. В воздухе пахнет весной. Обдумываю, почему нашла сюда дорогу – потому что стала лучше или потому что всё закончилось. Пытаюсь не надеяться, но всё равно надеюсь.       Наслаждение погодой фоново звучит во мне, но не мешает сложить голову на руки и задремать – без снов, ненадолго, лишь пока не услышу что-то очень важное.       Хруст шагов снаружи.       Подскочить – непонимающей, с вмятиной на лице от браслета, споткнуться – выбежать прямо так. Они. Идут. Плечом к плечу. Практически возле дома.       Буду долго помнить это. Как еле-еле сдерживалось желание побежать к ним, свалиться комом трепещущего счастья, вцепиться руками изо всех сил. Но стояла, покачиваясь, ждала, и не могла глаз оторвать.       Ложка дёгтя в бочке мёда. С тяжёлым железным скрежетом, на который всё равно никто не успел отреагировать, поехавшая карусель ударяет под колени. Несильно, падаю больше от неожиданности, и когда поднимаюсь, меня уже поднимают. Первое, что вижу несмазанным и ярким – напуганные глаза. A смотрит на меня, на B, на карусель, как будто готовый остановить что-то, что может произойти.       Делаю несколько пробных шагов и морщусь.       - Ходить могу. Но неприятно. Но могу.       И меня подхватывают – за пояс и бедро – не задевая повреждённого места. И целуют в лоб, пока A открывает дверь. И A улыбается, пока слышит этот тихий-тихий звук – мне видно краешек его лица, сощуренный глаз и бровь.

***

      Сначала надёжно заперев дверь, А приваливается к ней спиной и успокоенно закрывает глаза. Ресницы мелко дрожат. Постояв так несколько секунд, он моментально собирается и приходит в движение – отдёргивает занавеску на кухню и бодрым шагом спешит туда.       В, всё ещё держа меня на руках, сворачивает к тёмной комнате, которая служит и гостиной, и столовой, и спальней. Он аккуратен, насколько это возможно, но из-за моей тяжести его всё равно пошатывает, и мне приходится крепче вцепляться в его плечо. Моя голова кружится, но мои руки не против – им нравится ощущать свитер грубой вязки, выступающую ключицу и, время от времени, пульс.       Сквозь незашторенные окна почти не поступает свет, белеет только тюль – и ни звёзд, ни луны, ни тлеющей полоски закатного солнца. В высокую койку мы почти врезаемся, и в один миг моё сознание всё же заполняет страх быть уроненной, удариться, ощутить боль. Падение не длится и секунды, падения, можно сказать, и нет. Кровать мягко принимает меня и тут же пружинисто отталкивает, слишком похожая на желе при своих скрипучих металлических запчастях.       Хочется чаю горячего. Бросаю взгляд на полку с припасами – жестяные коробки, косовато прибитая к дереву клеёнка. Вряд ли там сейчас есть что-то сладкое.       На кухне ничего не изменилось, совершенно ничего, что заставляет задаться вопросом – а бывал ли здесь A после моего ухода? Беспорядочно разбросанные, перевёрнутые фигуры из фарфора убеждают, что нет. B сутулится, лопатки торчат острыми углами, и он так растерянно смягчается, глядя на деловитость А, что тот замирает. Замирает, улыбаясь ему, будто подсвечиваемый изнутри, и шипит, обжигаясь – пламя, поглотив кусок растопки, добирается до его пальцев.       Их взгляды снова расходятся. А за окном начинает идти снег – мелкими, редкими крошками исключительной белизны.       Почти не слышно ни шагов, ни скрипа мебели, пока они садятся за стол. Руки А белые – он растопил печку.       По комнате постепенно распространяется запах горящих картонок и пылающих угольков – такой сладкий после морозного воздуха снаружи.       – Я, кажется, забыл свечи в сенях, – виновато улыбается А, – Сходить?       В медленно качает головой, задумчиво глядя на него. Отражение А блестит в его глазах, жадно всматривающихся уже в трескучий огонь печи. Мне тоже нравится сидеть в темноте. Так уделяется больше внимания голосам и интонациям. Поправляю одеяло, опутывающее меня как огромный кокон, и с радостью вдыхаю тепло почти родного дома.       Пристально смотрю на снежинки, цепляющиеся за стекло – настолько пристально, что картинка размывается, и на несколько секунд я будто выпадаю из реальности. Не вслушиваясь в разговор, любуюсь и просто наслаждаюсь мирной атмосферой.

***

      А время от времени неосознанно хватает его за руку, продолжая разговаривать, будто всё ещё не может убедиться в реальности происходящего – и ему нужно подтверждение, что В живой, что он здесь. В, не привыкший к расслабленному состоянию, иногда настораживается и замирает.       Наконец-то не слышно ни криков раненых или нападающих людей, не слышно грохота снарядов или рушащихся электростолбов. Только тихий разговор, дыхание, шуршание снега за окном. И скрип половиц, когда я, стянув одеяло, неуклюже подбираюсь поближе к ним. Чёрно-синяя темнота скрадывает детали, но я и ощупью знаю их наизусть. Дощатый пол с полуоблезшей краской гладко скользит на одном шаге и хватает гвоздями за шерстяные носки на другом.       Колени болезненно подкашиваются, и, уже падая, придвигаю к себе табуретку и плюхаюсь на неё рядом с А. Выпрямлять ноги больно. Опираться на его плечо приятно. Смотреть на В не менее приятно, хотя в отсветах лампы он кажется мне старше. Возможно, он правда таким стал. Война – то, что может изменить людей.       Но некоторые вещи в нём точно остались прежними – то, как он ловко переставляет фарфоровые фигурки, стоящие у его края стола. Бессмысленно, но изящно. То, как он приподнимает русые брови, будто удивлённо.       И то, как он смотрит на нас с А – как будто мы главная ценность в его жизни. И я позволяю себе задуматься: "А может быть, так и есть?" И я понимаю, что моя жизнь не ограничена больше слепым выживанием.       Мы любим друг друга.       That is the point.