Hope dies last

Ричи вновь в больнице, он проходит по коридору, открывает какую-то дверь. Он оказывается в незнакомой палате, но почему-то знает, что должен здесь быть. Парень поворачивает голову в сторону и видит Эдди. Тот опять лежит на больничной койке, опять подключён к разным аппаратам. Его глаза закрыты, губы подсохли, а кожа побледнела. И в один момент… Эдди открывает глаза. Ричи делает шаг назад, так как понимает, что человек, находящийся в коме, не может за секунду резко открыть глаза и просто смотреть. Мёртвым, ледяным, неестественным взглядом. — Помоги мне, — шёпотом произносит Каспбрак, не двигаясь и смотря прямо в глаза Ричи. Что-то заставляет Тозиера сделать ещё шаг назад. — Помоги, — повторяет тот уже чуть громче. И ещё шаг. — Помоги мне! — прикрикивает Эдди, всё ещё смотря на Ричи, и у него изо рта начинает что-то течь. — П’моки! П’моки! — кричит Каспбрак что есть силы, захлёбываясь чёрной жидкостью, которая вытекает из его рта. Ричи непроизвольно шагает назад, не отводя взгляд от Эдди, но дальше не становится. Комната сужается, и он уже почти рядом с Эдди, который, не затыкаясь, орёт одно и то же. — Как?! — затыкает Тозиер Каспбрака. Эдди внимательно на него смотрит, слегка улыбаясь сумасшедшей, загадочной и пугающей улыбкой. — Умри вместо меня, — говорит Эдди, будто шутя, не своим, а каким-то механическим голосом. Парни в этот же момент меняются местами, и Эдди уже стоит возле койки, смотря на Ричи, который лежит с закрытыми глазами под капельницами. Чёрная жидкость пропала, и он лежал в чистоте. Каспбрак смотрит на кардиограмму, которая из стабильной превращается в прямую зелёную полосу…

***

Ричи проснулся в холодном поту, садясь на кровать и смотря по сторонам. И снова НЕдоброе утро. С того момента как Эдди попал в больницу, прошло уже четыре дня, и все эти ночи Ричи снились кошмары. То ему снилось, как Эдди умирал, держа его за руку, то как ему самому приходилось убивать Каспбрака. Но это ведь просто сны, да? На улице уже светало, и Ричи понял, что проснулся раньше будильника, но смысла опять ложиться спать нет, потому что уже утро и скоро нужно идти в школу. После того как он заболел, на следующий день сидел дома, а потом уже вернулся на учёбу. За эти пару дней в школе он ни разу не пересекался с Генри, что было немного странно. Но так как Ричи был уверен, что Каспбрака избил Бауэрс, он пошёл к его дому, чтобы отомстить за своего парня. Дверь ему никто не открыл, а был ли кто-то дома или нет, Тозиер не знал. Всё шло своим чередом. Оливия мало-помалу ела, тем самым не давая себе умереть, её ежедневно (иногда по несколько раз в день) навещал Ричи. Готовил ей, рвал по пути с клумб цветы для неё. А потом приходил к Эдди. Каспбрака навещали все Неудачники: кто-то приходил каждый день, кто-то из-за учёбы и остальных дел только через день. Они говорили с ним, шутили, вспоминали самые яркие события их дружбы. А Эдди лишь лежал с закрытыми глазами, тихо дыша. С родителями Тозиер так и не помирился, да и вообще особо не виделся. Утром он вставал раньше них и уходил в школу, потом весь день проводил в больнице, навещая то сестру, то парня. Лишь к вечеру возвращался домой, встречался взглядом с родителями и уходил в комнату. С математикой у него всё ещё были проблемы, да и, честно сказать, они появились почти по всем предметам с того момента, как жизнь его, так сказать, пошла под откос. Ну, а полиция всё ещё вела расследование, и новостей никаких не было. Оставалось только ждать. Ждать и (да-да-да) надеяться.

***

Ричи сидел на уроке испанского, не общаясь почти ни с кем из класса, так как у Неудачников сейчас были другие уроки, а у Тозиера не особо получалось знакомиться и общаться с людьми. Учитель что-то говорил на иностранном, прося рыжеволосую девушку в очках с золотой оправой, которую звали Бекки, перевести его слова. Ричи сидел, держа голову на ладони, локтём оперевшись на парту, зевая из-за недосыпа. Он держал ручку между пальцев, слегка крутя её, и, если у большинства учеников уже была исписана почти страница тетради (учитывая то, что они записывали малую часть), то у Ричи, кроме неаккуратно записанной даты, не было ничего. Вообще, Тозиер любил иностранные языки, многое учил, всё понимал, иногда даже делал домашнее задание (!). Но в последние дни что испанский, что математика, что физическая культура, да вообще любой предмет были безразличны Ричи. Поэтому, не думая об оценках, Тозиер тёр глаза руками в надежде, что желание спать хоть немного пропадёт (спойлер: не пропало), как всегда погружённый в свои мысли. Из дум его вывела вибрация телефона в кармане джинсов. Вообще, Ричи как раньше, так и сейчас спокойно реагировал на звонки. Просто теперь, когда ему звонили, он дёргался, в спешке брал мобильник в руки и лихорадочно тыкал по нему, пытаясь ответить, ожидая каких-то хороших новостей. Ни разу его ожиданиям ещё не было суждено сбыться. Звонили ему нечасто: либо родители, чтобы в очередной раз наорать на него, к примеру, за то, что он не убрал кружку со стола после завтрака (да, знаю, звучит маразматично, но так и есть), либо работники каких-то компаний и сервисов, либо Оливия (но только после уроков, так как не хотела отвлекать брата, да и то редко, потому что Ричи ежедневно приходил к ней в больницу, поэтому она звонила только по более-менее важным причинам), либо Неудачники, которые сейчас находились в разных классах, но на уроках они не созванивались, в крайних случаях — переписывались, ну и, вроде, всё. Ричи нервно достал мобильное устройство, чуть не выронив его, и вышел из класса, перед этим спросив разрешения у учителя. — Алло…? — сказал Тозиер, ожидая ответа, переминаясь в прохладном коридоре с ноги на ногу. В трубке слышалось учащённое дыхание и тихие всхлипы. — Ричи… — голос девушки сорвался на последнем слоге. — Олли, что случилось? — взволнованно спросил Тозиер, уже представляя разные варианты исхода событий, готовясь к худшему. Он нервно крутил запутанные кудри на пальце. — Эдди, он… «Чёрт, что за издевательство?», — думал Тозиер, но злиться на сестру, разумеется, не стал. Он лишь сделал вдох, затем выдох, и попытался её успокоить: — Лив, я тут, слышишь? Я с тобой. Я приеду, если будет нужно (а нужно, видимо, было). Только, пожалуйста, успокойся и скажи, что случилось. — Да, хорошо, всё, я спокойна. Эдди… он… Ричи, он вышел. Вышел из комы, — девочка истерически засмеялась и шмыгнула носом. — Он тут, рядом со мной. Я… я сейчас дам ему трубку, ладно? — не дождавшись ответа, Оливия убрала от своего уха телефон. Эдди был жив. Эдди Каспбрак вышел из комы и сейчас находился рядом с Оливией. Блять, это настолько круто, что Ричи аж стоять не смог. Он сел на рядом находящуюся софу, прижимая крепче телефон к уху. Он так хотел этого. Хотел знать, что Эдди жив. Хотел увидеться с ним. Хотел просто услышать голос. Неужели наконец Ричи должно стать лучше? Легче? Проще? Да, видимо, да. — Ричи… Боже, вы бы слышали, как звучало это «Ричи»! Мягко, тихо, уютно, нежно, тепло. Знаете, как когда за окном идёт ливень, а ты сидишь дома под одеялом, скажем, с кружкой кофе и книгой, а в ногах греется твой кот. Как когда ты зимой приходишь домой, весь замёрзший, и идёшь в тёплую ванну с ароматной пеной. Как когда ты просыпаешься холодной, тёмной ночью и не хочешь вставать, но понимаешь, что вставать тебе и не нужно, потому что ещё рано, и ты достаёшь мягкий плед, чтобы было теплее, устраиваешься поудобнее и снова засыпаешь. Вот чего хотел Ричи эти долгие и ненавистные, абсолютно похожие друг на друга дни: услышать голос. — Да, да, Эдс, я здесь. Боже, я так рад, я так тебя люблю, — тараторил Ричи, пытаясь передать все свои эмоции. Но он не мог. Это были именно те эмоции, которые просто невозможно было описать. Он так любил Эдди. Так любил быть с ним рядом, слушать, видеть, разговаривать, касаться. А потом это всё отобрали. Как у ребёнка пластмассовую лопатку для песка, которая была для него самым ценным и нужным. — Я тоже тебя люблю, — произносил Эдди, и, насколько было слышно, устало улыбался. — Приезжай, пожалуйста. — Эдс, я уже спускаюсь по лестнице. Я мигом, ты подожди, хорошо? — Хорошо, куда ж я денусь, — Эдди хмыкнул. И правда, куда? Ему оставалось только лежать, дожидаясь Ричи, дожидаясь маму, дожидаясь Беверли, которой домой уже позвонила Оливия, так как Марш была не в школе из-за плохого самочувствия, и уже выезжала на велосипеде из дома. Ричи быстро открыл свой шкафчик, взял оттуда ветровку и выбежал на улицу, по пути одеваясь. Повезло, что на выходе не было охранника, дежурного или ещё кого-нибудь, и Тозиер смог спокойно сбежать с уроков. Конечно, потом у него будут проблемы из-за этого, но плевать. Сейчас это совсем не важно. Он сел на велосипед, вырулил в нужную сторону и стал крутить педали изо всех сил. Кажется, впервые за эти несколько дней он улыбался не чтобы не беспокоить Оливию или друзей, не чтобы, стоя перед зеркалом, внушить себе, что всё хорошо, а просто потому что был по-настоящему рад счастлив. Ричи напрягал ноги, реще крутя педали. Проезжал по лужам, брызги которых попадали на низ джинсов. Чуть ли не падал, не останавливаясь даже на самых крутых кочках. Его как всегда нерасчёсанные кудри скатывались густыми прядками на лицо из-за ветра, а очки были в маленьких дождевых каплях. Ему не было уж очень уютно, тепло, комфортно или удобно, но ему было на это плевать. Скоро он приедет в больницу к своему парню, поцелует его, крепко-крепко обнимет, и всё, наконец-таки, будет хорошо. Проходит меньше десяти минут, и Ричи уже кидает свой велосипед у входа в больницу, поднимается по ступенькам, пропуская каждую вторую, и открывает дверь, заходя в уже знакомое помещение. Везде, как и раньше, ходили врачи и медицинские сёстры, пациенты и их родственники. Кто-то выходил с теперь уже здоровыми людьми, а кто-то плакал, слушая докторов. И Ричи было жаль таких людей, правда жаль, но радость за Эдди вытесняла все другие эмоции и мысли. И вот, Тозиер поднимается на нужный этаж, проходит вдоль по коридору, нелепо улыбаясь и чуть ли не плача. Как же хорошо вновь проходить по этому коридору, зная, что увидишь сейчас не лежащего с закрытыми глазами Эдди, подавающего из признаков жизни лишь дыхание, а Эдди, который улыбается и ждёт, который будет разговаривать с Тозиером и обнимать его, который будет понимать, что Ричи рядом, который будет держать его за руку. Как же хорошо! Ричи почти доходит до палаты, через стекло видя Соню, Беверли и Оливию. Но так как Тозиер был на достаточно большом расстоянии от них, что они делали, и был ли кто-то в палате ещё (ну, разумеется, кроме них и Эдди), он так и не смог понять. Но гадать долго не пришлось. Ричи со спешкой открыл знакомую дверь, смотря на койку Эдди. И Каспбрак там был. Да, он лежал всё также под одеялом, всё такой же кудрявый и милый. И, почему-то, всё такой же неподвижный. Через пару секунд Тозиер заметил двух медицинских сестёр, которые озадаченно бегали вокруг Эдди, что-то говоря друг другу и проверяя аппарат для подачи кислорода, постоянно смотря через стекло в коридор, вероятно, ожидая кого-то. К Ричи подошла Оливия и приобняла его, не отрывая глаз от Каспбрака. Парень посмотрел в сторону: Соня тихо плакала, вытирая слёзы на раскрасневшемся лице тёмно-розовым платком, а Беверли стояла возле неё, что-то говоря ей, плача не меньше. Нет, честно сказать, Ричи не понимал, что здесь происходит. Эдди вышел из комы, но почему тогда Оливия обнимала брата явно не от радости, а пытаясь поддержать или, наоборот, нуждаясь в поддержке? Соня плакала, но тоже будто не от счастья. И что это за медицинские сёстры, которые мечутся туда-сюда, нервно выжидая кого-то? Это какой-то плановый осмотр, который проводится у всех вышедших из комы? Или Ричи просто не до конца что-то сообразил? Хотите — верьте, хотите — нет, а у Тозиера — вот хоть убейте! — минуту-другую в голове ничего не укладывалось. И почему-то только сейчас Ричи осознал, что что-то пищало. Противным и долгим звуком. Самым ужасным из всех, что он когда-либо слышал. Тозиер посмотрел в сторону, откуда это издавалось. Обычный кардиомонитор, на котором показывались такие же обычные удары сердца. Ничего странного, не так ли? Да, кардиомонитор, показывающий биение сердца Эдди Каспбрака. Вот только одна загвоздка: сейчас на нём были не обычные, как всегда равномерные удары, следующие один за другим. Сейчас там был всего один заскок, а потом спуск, будто какой-то холмик или бугор. Всего один удар сердца. А после холма следует что? Правильно. Прямая дорога. Прямая зелёная линия на кардиомониторе. И на ней не были показаны остальные стуки сердца, на ней не было ничего, кроме неровного бугорка и прямой черты. А потом Ричи мало что помнил. Помнил, как Оливия, Соня и Бев плакали. Помнил, как ему было трудно стоять. Помнил, как тот ужасный звук звенел в ушах в разы сильнее, чем был на самом деле. Помнил, как медицинские сёстры перестали метаться и нервничать. Помнил, как по его лицу скатывались слёзы, которые он даже не пытался стереть. Помнил, как было больно. Он не помнил всего, что происходило, но прекрасно помнил, что чувствовал, когда потерял самого дорогого человека. Помнил, как было больно не только от осознания потери, но и от осознания, что его не было рядом. Ни тогда, когда Бауэрс избивал Каспбрака, ни тогда, когда Эдди вышел из комы. Его просто не было рядом. Он обещал беречь Эдди, а что сейчас? Сейчас он стоит в слезах, его руки трясутся. Беззащитный, сломленный и уставший. И ничего, абсолютно ничего не может сделать. И ещё он помнил как врач, которого все так усердно и долго ждали, прибежал и, увидев, что произошло, потупил взгляд, а одна из медсестёр тихо констатировала: — Сердце не выдержало. Что ж, надежда хоть и умирает последней, но всё же умирает.

***

Генри Бауэрса признали виновным в убийстве с отягчающими обстоятельствами и приговорили к десяти годам лишения свободы. Оливия Тозиер выздоровела и вернулась домой в начале декабря. В больницу с РПП больше не попадала.