Все хотят Темного Лорда

      — Боишься?       — Чего?       — Смерти?       С ее губ срывается тихий смех, Джинни качает головой и отворачивается. Она очень бледная, она очень слабая.       Она умирает, а он стоит рядом, безучастно выслушивая диагнозы, жертвуя деньги и не желая понимать, почему так боится позволить ей испустить последний вздох и раствориться в Небытие.       — А ты за меня боишься?       — Больше зазнавайся.       Губы у неё покусанные, руки ослабшие. Щеки давно впали, и даже огненные волосы потускнели, словно болезнь высасывала из неё не только силы, но и краски. Некогда яркие-яркие-яркие рыжие волосы превратились в их тусклую копию, собранную в тоненькую косичку.       Но у Джинни все так же горят глаза. Маленькие крапинки, которые можно заметить, только если приглядеться, все так же сверкали, будто были тем единственным, что не давало ей сдаваться изо дня в день.       Том почему-то был уверен, что пока эти крапинки остаются, она будет жить.       — Не нравлюсь?       — Никогда не нравилась.       Он отвечает ей так же односложно, как и раньше, даже почти не задумываясь, что она ожидает чего-то другого.       Она ожидает слов любви, думая, что оказалась в идиотском девчачьем романе, пропитанном розовыми красками и ванилью, где мужчина, теряя своё «счастье», понимая, что ему осталось недолго, признаётся в чувствах, молит о прощении и чуде.       В романах чудо есть. Но в жизни такого не бывает. В жизни люди обречены терять абсолютно все, обречены чувствовать прожигающую боль.       Обречены гнить изнутри, не понимая, как можно избавиться от этой боли, как можно убежать от смерти.       Только от смерти убежать нельзя. Нельзя-нельзя-нельзя!       Со смертью можно только попробовать договориться. Но не факт, что она выслушает. Что она поймёт. Отпустит.       Смерть — собственница. Она держит под руку свою сестру и хохочет-хохочет-хохочет, обнажая чёрную полость рта.       Смерть уродлива. Он тоже.       Ему ведь даже не жаль, что Джинни уже и встать сама не может, что она больше не ест, а с каждым днём время ее гибели приближаются.       И ей уже не помочь. Колдомедики с грустными лицами сдирают с него все больше и больше денег, обещая результаты, а на самом деле, давно похоронив ее. Том видел это в их головах.       Но ему хотелось верить во что-то. Ему не хотелось, чтобы маленький луч, который он в свою жизнь пустил, позволил изучить свой мрак, сейчас медленно умирал. Гнил изнутри.       А Джинни ему улыбалась и старалась протянуть дрожащую руку, чтобы поймать его. Она больше не боялась к нему прикасаться, больше не стеснялась своих чувств. Она перестала думать о сторонах, перестала пытаться убежать от него, признавая своё поражение. Признавая, что в этой игре Том победил.       А ему это признание уже даром не было нужно. Из-за этой болезни весь интерес терялся. И смысла гонять ее больше не было. И желания.       — Тебе очень плохо?       — Том, ты же знаешь, я на обезболивающих уже, как на наркоте.       Она не отвечает прямо и отводит взгляд, удобнее укладывая голову на подушке.       — Я не хочу, чтобы ты мучилась.       Джинни пытается улыбнуться. Джинни громко вздыхает, стараясь насладиться последними моментами жизни. Джинни смотрит в окно, в надежде увидеть Солнце, но замечает лишь непроглядную стену дождя.       Его собственное Солнце умирает. И огромная звезда скорбит об этом. Вся земля скорбит.       — Я тоже не хочу.       — Тогда попроси.       Она молчит. Ее рука соскальзывает с его.       Она боится. Но он ее знает, она смелая. Она благородная. Она — Гриффиндорка. И, наверное, сегодня настал первый день, когда он доволен этому осознанию.       Может быть, даже рад.       — Освободи меня от этой боли. Пожалуйста, Том, — шепчет она и всхлипывает.       А смерть стоит в сторонке и растягивает уродливые губы в усмешке, поправляя черный-черный-черный балахон.       Он достаёт палочку из складок мантии и медленно появляется в поле ее зрения, обходя кровать. Ему надо видеть ее глаза. Ему нужно видеть крапинки в них.       Он должен точно знать, что они больше никогда не потухнут.       И Джинни не отворачивается, поджимая дрожащие губы и сжимая ослабевшими пальцами одеяло.       — Ты не почувствуешь ничего, — шепчет он и взмахивает палочкой. — Авада Кедавра.       Это слишком привычные слова, слишком вжившееся в тело заклинание, чтобы оно вдруг не получилось. Может, он поступил неправильно?       Но зелёная вспышка срывается с конца волшебной палочки и пронзает ее тело. Голова накреняется, и она вмиг расслабляется.       Только два огромных глаза все так же смотрят на него. В них видны хрустальные слёзы.       А ещё Том четко различает яркие крапинки.