Все хотят Темного Лорда

— Докладывай, — Том устало вздохнул и склонил голову к плечу, разглядывая молодого Пожирателя, опустившего взгляд. — Как там тебя? — Корбан. Корбан Яксли, — уверенно отозвался тот. Долохов у стены хмыкнул и закурил. Рядом с ним стояли ещё несколько учеников, более взрослых и «любимых» им, если можно было так сказать, но о задании докладывал почему-то именно этот. Том вздёрнул брови, на что Антонин в ответ обнажил острую ухмылку и кивнул на подопечного. Держался Яксли так, словно перед ним был не великий Темный Маг, а очередная шишка Министерства, коих сейчас было даже не пересчитать. Антонин рассказывал, больше малец боится ту же Вальбургу, которая постоянно стряхивает на него пепел сигарет и заставляет писать как можно больше отчетов. Это раздражает, и Том недовольно качает головой. — Я слушаю, Корбан. О чем же ты мне расскажешь? — голос тихо вибрирует, отталкиваясь от стенок черепа каждого находящегося в комнате, что заставляет вздрогнуть остальных учеников Долохова. А тот даже не реагирует, мрачно выдыхая дым своих дешевых дрянных сигарет. И Тому, когда он чувствует этот ужасный запах, абсолютно плевать, что они дорогие и доступные не каждому — он слишком сильно ненавидит никотин, заполняющий комнату. Яксли говорит ровно и по делу, голос даже не дрожит, но он все так же не поднимает взгляда, что только доказывает страх, засевший где-то глубоко внутри, за рёбрами, прямо возле сердца. И Том этому усмехается, снова оборачиваясь на Долохова. В том нет и капли гордости за свою работу, лишь презрение, так и пропитывающее воздух в зале, похуже того же никотина. — Ты им не доволен или заданием? — перебивая Корбана на полуслове, вопрошает Том. Долохов улыбается и небрежным движением откидывает кольца тёмных кудрей со лба, путаясь в них семейным перстнем. — Их работой. Ты только дашь приказ выпустить их на поле битвы, как большая часть поляжет в первые минуты. — И почему ты ничего не предпринимаешь, чтобы исправить это? Они прожигают друг друга взглядами, Том видит в тёмных зрачках Долохова оценивание, его оценивание, его тона, манеры разговора, той же политики, что начинает раздражать так же, как и никотин, щекочущий легкие и слизистую. — Подохнут уже не все и не на первой минуте, — сухо отзывается Антонин. Том чувствует, что на губах появляется слабая усмешка. — Готовь их лучше. — Хогвартским профессорам это скажи. — Долохов, — свечи в комнате предупреждающе гаснут на пару секунд, после чего вспыхивают снова, а глаза Тома наполняются кровью. — Не переходи черту. Антонин затягивается и склоняет голову к плечу. В зелени глаз полыхает пожар и жажда крови. — А то что? — А то я решу, что преподавать тебе понравилось. И поручу новых учеников, за жизни которых ты будешь в ещё большем ответе, чем за жизни этих. Долохов матерится на русском и вновь затягивается сигаретой, отворачиваясь. — Твою мать, Том, ведёшь себя и правда, как какой-то Темный Лорд, — насмешливо бросает он перед тем, как выйти вслед за своими птенцами, как только Яксли заканчивает доклад о задании. Зала пропитана никотином. Только Тома в этот раз это раздражает не настолько сильно — обычное переругивание, как в старой доброй школе, снимает все раздражение. И он усмехается, подзывая Лестейнджа, который, зная поручение, приносит список новых желающих. — Запиши парочку на Долохова. И да, мне абсолютно плевать, если в процессе кто-то погибнет. Пора приобщать этого ненормального русского к нашим общим задачам.