С любовью, я.

Уже третий месяц лета над головой менялись картинки. Свинцовые полотна перекрывались плотными вихрями белых облаков, те, в свою очередь, освобождали место полупрозрачным лучам летнего солнца и ясному небу. Закаты с каждым днём становились все насыщеннее, теплее и глубже. Сейчас Юнги, словно заворожённый, впивается взглядом в яркую синь. «Как здорово было бы упасть в небо, попрыгать на мягких облаках и посмотреть на траву снизу вверх», — думает он и широко улыбался, представляя, как бы эти зелёные, уже слегка желтоватые, ковры смотрелись бы наверху. Юнги морщит нос, переминаясь с ноги на ногу и поправляет спадающие шорты, опуская голову. Он, словно мягкий летний бриз, он окружен теплом и заботой, он пахнет травяным чаем и мятой, цитрусом и лесом, в его волосах запутались незабудки и ромашки. Его нежное сердце ещё не познало настоящей боли, его сознание ещё не подверглось пытке. Он так мал и так свободен. — Спустить на землю, мечтатель! Родной голос пропитан нотками радостного возбуждения, совсем рядом слышится шорох травы, приглушенный смешок. Так смеялся только Шуга. На хруткое тельце наваливается, кажется, неподъемный груз, Он всегда был крупнее Юнги. Чужие руки легко, но так ощутимо обхватывают шею и тянут вниз, две пары одинаковых кед путаются, ведь каждый пытается удержать равновесие. Не выходит. Мальчики со звонким смехом падают на колючую траву, Шуга больно ударяется коленкой о небольшой камушек на земле. — Когда-нибудь, ты меня сломаешь! — кричит Юн и пихает брата локтем, приложив как можно больше сил. Удар получается лёгким, едва ощутимым, но становится каким-то особым сигналом: можно продолжать. Широкая, мягкая футболка Мина, которая явно была ему не по размеру, соскользнула с тонкого плеча, оголяя мягкую бледную кожу. Лежа на спине, мальчик щурится от яркого солнечного света, пытаясь убрать с талии и бедер тонкие, но крепкие руки брата. Такие шуточные драки — привычное дело. Несмотря на то, что Шуга всегда оставался в выигрыше, Юнги любил эти бессмысленные соревнования, без наград и утешительных призов. — Не выдумывай, — прыскает старший и вновь всем телом наваливается на Юнги. Шуге весело, и Ему так хочется прислониться к младшему, чтобы ощутить тепло и почувствовать сладкий аромат. И Шуга не знает как назвать это чувство, это желание. Он любил своего брата больше, чем кого-либо. В шутку называя Юнги младшим, Шуга сразу же чувствовал себя на две головы выше, мудрее и опытнее. Возможно, так оно и было, несмотря на то, что разницы в возрасте мальчиков не существовало. По крайней мере, она была до неприличия несущественной. Рука Шуги проходится по тому же камню, отчего мальчик резко приподнимается, отдернув ладонь, эффект неожиданности сработал как и полагалось, локтем ударяет Юнги в щеку. Совсем ненамеренно, однако чувство выступающей крови на нежной коже кисти и теплота от удара, что пошла вверх по суставу смешиваются в пьянящее ощущение детского адреналина и какого-то странного восхищения. — Шуга! — верещит мальчик и наспех пытается спихнуть старшего с себя. Последний улыбается, услышав свое имя, усаживается на колючую траву и поправляет темные волосы. На них остаются капельки крови, но Он даже не смотрит на рану. Его глаза прикованы к младшему. Юнги, поспешно отползая подальше от брата, подносит ладошку к губам и сплевывает чуть порозовевшую слюну: — Ты мне зуб выбил, дурак! — с лёгким страхом шипит он и проводит языком по голой десне, чувствует характерный привкус крови и собственной слюны. Шуга приподнимает брови, стараясь не засмеяться, чтобы не оскорбить чувства ранимого братика: — Так ты благодарить меня должен, Юнни, это же здорово! — Это был мой последний молочный зуб! Ты же знаешь, что я люблю их расшатывать, — с неприкрытой обидой и горечью произносит младший и морщится, чтобы сдержать теплые слезы, что накапливаются в уголках глаз. Он и правда любил шатать молочные зубки, находил это занятие весёлым. А теперь его последний зуб лежит прямо на ладони, к тому же выбитый дураком-Шугой, у которого даже и половины не сменилось и который относился к этому настолько безучастно, насколько было возможно. Юнги шмыгает носом и вновь слизывает капельку крови с десны, тяжело сглатывает и кривится. Эта наивность всегда пробуждала в Нем чувство ответственности и братской любви, что с каждым днём, подобно закатам, становилась все ярче, теплее и глубже. — Ну, Юнни, — теряя улыбку шепчет Шуга и на четвереньках подползает к братику, который вглядывается в маленький зубик на ладошке, — Ты ведь знаешь, что зубная фея придет за ним, положи его в свою коробочку, она заберёт, вот увидишь. Старший скользит взглядом по покрасневшим щекам Юнги, задерживается на дрожащих, длинных ресницах и понимает, что несмотря на горькую красоту, юнгиевы слезы — худшее, что может быть в Его жизни. В этот момент в голове Шуги рождается мысль, которая будет преследовать его ещё долгие годы: «Юнги не должен плакать». — Юнни, Шуга! Пора обедать! Откуда-то издалека доносится мягкий, низкий голос отца. Юн, не поднимая головы, слабым голосом шепчет: «Папа зовёт», а Шуга, слегла повернувшись, кидает взгляд в сторону дома: там, вдали, на небольшом крыльце, оперевшись на деревянные перила, стоит Агуст. Лёгкий ветер треплет его светлые пряди волос, что выбились из небольшого хвоста, поднимает полы клетчатой рубашки. Он по-обыкновению улыбается и с особой нежностью наблюдает за детьми. Вероятно, не замечая настроений мальчиков из-за отсутствия очков на переносице. Новый порыв ветра заставляет футболку Юнги танцевать. Шуга проводит чистой ладонью по мягкой щеке брата, большим пальцем растирая теплую слезу, вздыхает и виновато прикусывает губу. И правда, им пора идти. Шуга придвигается ещё ближе, обнимает Юнги и прислоняется щекой к мягким волосам: — Прости меня, Юнни. Я попрошу зубную фею подарить тебе в два раза больше сладостей. Юнги закрывает глаза, вдыхая приятный аромат пряных трав. Маленькие пальчики сжимаются на чужих шортах.

***

Шуга сидит на старом и теплом бетонном блоке, что, казалось, утонул в высокой августовской траве, и щаркающими движениями проходится подошвой пыльных кед по сухой земле. Неподалеку, слегка согнувшись, Юнги собирает полевые цветы. Шуга знает, что потом, придя домой, он сложит их в одну из самых толстых отцовских книг и будет с нетерпением ждать, пока они превратятся в сухоцветы. А затем, через время, когда это всё-таки произойдет, Юнги приклеит их в свой потрёпанный блокнот, и будет разглядывать зимними вечерами, в то время, когда за окном лишь снег и искрящееся небо. Шуга вновь ловит себя на пристальном наблюдении за братиком и стыдливо выдыхает, пытаясь собраться с мыслями и наконец-то подарить себе небольшое облегчение. — Юнни, — подзывает к себе и сразу же отводит взгляд, заправляя за ухо короткую прядь черных волос. Младший отвлекается от цветов, отзываясь на свое имя и, слегка помедлив, направляется к брату, приминая высокую траву. Та с тихим хрустом ломается под его подошвой. — Да? — отстранённо отвечает Юнги, разглядывая мелкие царапинки на собственных руках. — Подойди поближе, чего ты, — бросает Он и резко переводит взгляд на Юна, который совершенно спокойно повинуется указаниям. Эта покорность всегда радовала Шугу. — Собрал цветочки? — бесцельно и совершенно бессмысленно интересуется парень и скользит взглядом по тонким изрезанным пальцам, сжимающим зелёные стебельки, а затем вниз. Рассматривает зелёные шорты, к которым прицепились колючие лепестки колосков и репейника, белые, незагоревшие коленки, вновь возвращается взглядом к белой футболке и аккуратным рукам. — Собрал, я снова порезался из-за травы, но зато нашел много ромашки, — отвечает Юнги и уже с нетерпением заглядывает Ему в глаза, — Ну? Шуга ненавидел, когда его подгоняли, он сверлит Юнги холодным взглядом, но тут же меняет его на более теплый, родной. «Лишь бы не спугнуть.» Погода сегодня почти безветренная, летнее небо затянуто кучевыми облаками, сквозь которые на землю пробиваются слишком яркие солнечные лучи. — Хочешь кое-что попробовать? — голос Шуги даже не дрогнул. Вопрос надолго застывает в мягком воздухе, среди пения птиц и шелеста листьев. Юнги, в ступоре, делает шаг назад, не осмеливаясь оторвать от брата взгляд: — Только не говори, что ты предлагаешь мне наркотики! — резко выдает он и, понимая значение собственных слов, пугается ещё сильнее. — Что за глупости, балда! Откуда такие мысли? — моментально вспыхивает Шуга и злится сам на себя, за утрату подходящего момента. Возможно, следовало бы придумать другую подводку… — Не знаю, обычно так и происходит, — тараторит Юнги и посильнее сжимает в руках цветы. Да, он знает как это бывает. Ведь он сам слышал рассказы соседских мальчишек, Чимина и Тэхена, о преступниках и дилерах, что работают в городах, ездят на больших машинах, носят только черную одежду и ведут себя так, будто целый мир для них — пыль. Помнится, Юнги обижался на Чимина за то, что тот проводил аналогию между этими людьми и Шугой только потому, что Он казался грубым и закрытым в себе. Для Юнги Пак Чимин — вредный, нахальный мальчишка, задира и грубиян. Ему лишь бы задеть юнгиевы чувства, обидно пошутить, пустить слухи. И Юнги никогда не понимал Пака. И вряд ли когда-нибудь поймет. То ли дело Ким Тэхен. В нем Юн видел лишь пример для подражания. Ему нравилось проводить время с Кимом, ведь у того в запасе всегда были невероятные истории, пропитанные солнечным, медовым светом и запахом свежих яблок. Тэхен улыбался так, что были видны все зубки, в отличие от Пака, чья улыбка больше напоминала оскал. И дружбы между этими двумя Юнги тоже никак не мог понять. — Чтобы я от тебя этого слова больше не слышал, дурак, понял меня? Юнги кивает и виновато опускает голову. Конечно, он больше никогда не затронет эту тему, если она так испугала и разозлила брата. Юнги не любил, когда старший сердился. — Ладно, — Шуга смягчает свой пыл и закусывает губу, — подойди, ну же. Юнги вновь повинуется. Иногда Шуге кажется, что Его Юнни навечно останется таким маленьким и наивным. И, честно говоря, Он даже не против. — Только пожалуйста, не рассказывай никому об этом, ладно? Юнги выдыхает, быстро кивая головой и подходит почти вплотную. Обычно старший сам выдумывал разные факты, чтобы рассмешить или испугать Юнги, а иногда и правда рассказывал какие-то мирские секреты, то, что не расскажет папа или соседские мальчишки. То, что знает только Он сам. Юнги радовался и тому и другому, ему нравился тот факт, что брат делиться с ним такой, казалось, сокровенной информацией. Редкий порыв ветра в миг путает юнгиевы волосы, отчего тот легко улыбается и смотрит Шуге прямо в глаза, мол, ну вот, опять. Покрасневшие щеки и горящий взгляд: — Какой-то секрет? — шепчет Юн, не придавая почти никакого значения близости. — Почти. В следующее мгновение Шуга, собравшись с мыслями, быстро наклоняется к маленькому лицу и алым губам, с трепетом накрывает их своими и оставляет на них вязкий, неумелый поцелуй. Юнги широко открывает глаза и перестает дышать, чувствуя, как что-то щекочет низ живота. Такого рода близости у него ещё никогда не было, мальчик теряется, не зная как реагировать на такой жест со стороны старшего. Он не приоткрывает рот, не пытается шевелить губами, лишь слушает стук собственно сердца, что отдается в висках и старается не дышать. Сильнее сжимая в руках цветы, Юнги будто бы на миг перестает существовать. У Шуги замирает сердце и моментально пересыхает во рту, когда он отстраняется от брата и с уверенностью смотрит ему в глаза. Он сделал это. Он наконец-то смог понять это желание. Шуге хочется любить своего Юнни. Не братской, а уже другой, какой-то более обжигающей любовью. Шуге хочется защищать Юнги от всего, что может причинить ему боль. И это осознание накрывает в один момент, словно морская волна. — Пообещай мне, что ты никому не расскажешь, — на одном дыхании выдает Шуга и не может поверить своей удаче. Поцелуй был таким коротким, хотя тепло уже окутывает тело с ног до головы, губы приятно щекочет, а где-то внутри грудной клетки что-то тянет, заставляя Его прерывисто вдохнуть летний воздух. — Никому, — неслышно произносит Юн, утонув в новых и таких прекрасных ощущениях. — Тебе понравилось? И Шуга улыбается, а Юнги кажется, что он сгорает от этой улыбки.

***

— Почему мы дома в такую погоду? Юнги сидит на своей кровати, скользит взглядом по большому окну и поправляет ремешок комбинезона, который вновь соскользнул с его тонкого плечика. За стеклом — яркое, совсем не обжигающее солнце ложится плавыми волнами на зелёные полотна. Последний месяц лета вновь незаметно растворяется в фантомном присутствии осеннего аромата. Юнги задаёт вопрос почти неслышно, будто себе самому, но Шуга, по привычке расположившийся на полу у кресла, отрываясь от книги, отвечает: — Потому что нам не с кем гулять. Юнги вздыхает и прикрывает глаза, уже падая на кровать. Разбрасывает руки в свободном жесте и потягивается: — Зачем нам кто-то, если есть мы? Тебе со мной скучно? — Вовсе нет, — лениво отвечает Он, — Просто я и так всегда с тобой. Это правда. Они проводят вместе почти все своей свободное время. Даже втроём с Агустом мальчики, кажется, делят одно одиночество. Сидя на мягком ковре в просторной гостиной, где всего один подоконник заставленный ростками неизвестных цветов, где книжный шкаф под завязку набит разного рода литературой, слушая отцовские пластинки, перебирая старые открытки и разную мелочевку, Юнги и Шуга разделяли все эмоции на двоих. Агуст, все так же наблюдая за детьми, медленно покачивался в удобном плетеном кресле-качалке, иногда балуя себя бокалом дорогого вина. В такие моменты единения он по-обыкновению распускал волосы, откладывая резинку на журнальный столик, на котором всегда оставались пятна от кружек с чаем или кофе. А мягкие, чуть волнистые локоны спадали на морщинистый лоб. В такие моменты он не надевал очки в золотой оправе, не читал газет, а лишь лениво, с мягкой улыбкой, переводил взгляд с мальчишек на кресло, стоявшее чуть поодаль и неслышно вздыхал, придаваясь воспоминаниям. Шуга всегда замечал это. — А Чимин? — больше из вежливости, но все же с интересом задаёт вопрос Юн. — Он не хочет гулять с тобой. Юнги облегчённо выдыхает, ведь ему никогда не нравился этот приторный парень, а Шуга стыдливо закусывает губу, ведь он соврал. Это не Чимин не хочет гулять с Юнги, а Шуга не хочет видеть их вдвоем. Он знает, как смотрит Пак на младшего. С каждым днём, месяцем и годом Юнги меняется, становится лишь прекраснее. В свои юнные годы он — воплощение изящества и красоты. И Шуга уже понимает, что это видит не Он один. — А что Тэхен? — голос Юнги срывается на середине. — Юнни, я не знаю. И Он знает, как думает младший о Тэхене. Сам Шуга относился к Киму с недоверием, не видя в нем ничего необычного. Простой соседский мальчишка с заразительным смехом и красивой улыбкой. Да, возможно, смышенный, возможно, симпатичный, но Он никак не мог понять их дружбы, однако, запретить ее не имел права. — Ну позови его, Шуга, позови! — Тебе нужно, ты и зови, — вновь опуская взгляд на страницы, произносит старший, но кажется, теперь Он смотрит сквозь бумагу. Юнги улыбается и по-доброму приподнимает брови, а затем, не думая, вскакивает с кровати и подбегает к брату. Падает на колени и, теряя равновесие, смазанно целует того в уголок губ. Шуга неосознанно отмечает, что Ему нравится эта лёгкая уверенность младшего. Юнги же, напоследок взглянув на улыбающегося Шугу, так же быстро поднимается и выбегает в коридор, а затем на улицу. Ему надо, он и позовет. Мальчики сидят на массивных брёвнах вокруг выжженной кострами земли. Любимое место Шуги. Он всегда неровно дышал к кострам и огню, а каждый розжиг приравнивался к своеобразному празднику. Ему нравилось наблюдать за языками пламени, что рисовали целые картины в ночной темноте. Ему нравился запах горящих дров, их треск и то, как светились изнутри толстые куски дерева. Сейчас, сидя в тени деревьев, Шуга ковыряет длинной палкой сажу и кусочки угля, поднимая пыль что оседает на Его светлые шорты. Она падает мелкими незаметными частичками, но стоит провести по ней рукой — оставляет черный и едкий след. Юнги сидит чуть поодаль и щурится от редких лучей, что попадают прямо в глаза. До слуха доносится звонкое пение птиц. — Август заканчивается, какие планы на этот учебный год? — отстранённо интересуется Шуга и смотрит на Кима исподлобья, проскользив взглядом от поношенных кед до мятой жёлтой рубашки и растрёпанных волос. «Простой соседский мальчишка…» В глубине души Шуга надеялся, что Тэхен переберется в город и Ему больше не придется нервничать. — Остаюсь здесь. В городе мне нечего делать… — Ну это пока, — прерывает Шуга и, резко выпремляясь, откидывает палку в кусты. Юнги медленно покачивает головой и устремляет взгляд на брата: — Шуга, все знают, что ты мечтаешь переехать в город, но не стоит навязывать свои желания другим. Кому-то и тут хорошо, правда ТэТэ? — переводит взгляд на Тэхена, он сидит прямо напротив Юна и улыбается Шуге, прикасаясь ладонью к своей нежной шее каждый раз, когда уголки его губ приподнимаются. — Юнги? Громкая музыка на миг заполняет темную комнату, полоска алого света рассекает пол. Дверь закрывается уже изнутри, отделяя изящный силуэт от привычной суеты и шума. Мин сидит на краю стола, опустив голову, отстранённо исследует пальцами ткань пайты и изредка поднимает брови в диалоге с самим собой. Кажется, он даже не заметил появления Тэхена. — У тебя все в порядке? — спрашивает тот и оборачиваясь, глазами ищет выключатель, инстинктивно тянется рукой вправо. — Только без света, — перебивает Юнги слабым голосом, не поднимая головы. Ким вздыхает и чувствует, как на дальней стенке горла оседает приятный привкус сладкого вина и вишнёвых сигарет. Юнги снова пьян. Ким поправляет ремешки, что запутались в цепочках на юбке и жалеет, что он сам выпил так мало. — Почему ты сидишь тут один? Два спокойных, звонких шага по направлению к Мину и он тут же поднимает глаза, в надежде, что Тэхен посмеет подойти ближе. Последний, однако, останавливается и, ожидая ответа на свой вопрос, пристально вглядывается в еле различимую фигуру Юна. Недолгое молчание, за дверью кто-то приглушённо и радостно кричит. — Хочешь выпить? — в свою очередь спрашивает Юнги и хлопает одной ладонью по поверхности стола, приглашая Тэ. И тот соглашается. Садится рядом, окуная Мина в аромат недешевого парфюма. Этот запах больно бьёт в нос, кажется, даже с двойной силой, ведь Юнги помнит, что на самом деле Тэхен пахнет зелёными яблоками. Сейчас на Киме, слишком дорогая по меркам Юнги, алая рубашка, усеянная мелкими полупрозрачными камушками, что, безусловно, ярко сияют при свете. Она заправлена в черную короткую юбку, очень приятную на ощупь. И Юнги убеждается в этом, положив ладонь на бедро парня. Тэхен слегка удивляется такому жесту со стороны давнего друга, но принимает, как должное и улыбается, тянется рукой к шее, доказывая тем самым, что привычки детства не исчезают со временем. Юнги молча протягивает бутылку с вином Киму, тот очень аккуратно принимает ее и прикасается блестящими губами к горлышку. Тэхен делает несколько больших глотков, переводит дыхание и снова припадает к бутылке, почти опустошая ее. Тэхену нравилось проводить время с другом детства и каждый раз, когда при их встречах присутствовал алкоголь, Ким боялся перебрать, чтобы не натворить глупостей. Но сегодня выдался тяжёлый день, тем более Юнги уже пьян, а значит, Киму тоже можно. — Ты нормальный? — шепчет Юн и выхватывает бутылку из тонких пальцев Тэхена. Глаза уже привыкли к темноте. Стало немного комфортнее, однако общая давящая атмосфера напрочь убивает здравый рассудок, Тэхен на все сто процентов уверен, что Юнги вновь повздорил с Шугой, что ему сейчас одиноко и тоскливо. А Тэ привык помогать тем, кому одиноко и тоскливо. — Просто тебе уже хватит, — хрипло отвечает последний и наклоняется к Юнги всем телом, прикасается губами к чужой щеке, — Ты же не расскажешь об этом Шуге? Он меня никогда не любил… Юнги замирает, и очень осторожно ставит бутылку на край стола. Чужая холодная ладонь с лёгкой грубостью заставляет Мина повернуть голову к мягким губам Кима. Тэхен ловко перемещает поцелуй с щеки на тонкие губы и тут же жадно впивается в них, покусывая и слизывая приятную винную кислинку. Юнги почти моментально отзывается. Поцелуй получается донельзя пошлым, и у Юнги окончательно теряется восприятие мира. Запах алкоголя и приятный аромат парфюма, обжигающее дыхание и слишком поспешные действия. Он не понимает почему, но продолжает целовать Тэхена. Сначала робко, затем все грубее и глубже, прерывисто выдыхая в сладкие губы. Тонкие пальцы проникают под ткань рубашки, проходятся по точечному телу, скользят к ремню. Руки Кима обхватывают юнгиеву шею и притягивают к себе. Тэхен стонет и улыбается, как улыбался всегда. Так, что были видны все зубки. Шуга прыскает, но в глубине души соглашается с братиком. Навязывать что-то этому парнишке он точно не собирается.

***

После того, как Юнги выразил желание остаться с Тэхеном и пойти собирать спелые яблоки на чужом участке, Шуга многозначительно хмыкает и решает отправиться домой, дабы не раздражаться ещё сильнее. Юнги вновь вздыхает, кидает на старшего дружелюбный взгляд и улыбается, когда Шуга корчит рожицу. Заходящее солнце блестит на кронах деревьев, его свет будто бы напоминает: лето вот-вот исчезнет. В воздухе витает аромат сухой травы и последних августовских цветов, от этого на душе становится легко и спокойно, будто бы теплая рука нежно проводит по щеке, заставляя улыбнуться. Дорога домой занимает не так много времени, однако Шуга со скуки начинает считать шаги, сразу же после того, как маленький деревянный домик выглядывает из-за густоты деревьев. «Двадцать один, двадцать два…» Обычно Он возвращался не один, а с Юнни, но сейчас, наслаждаясь терпким одиночеством, мальчик мог позволить себе отвлечься и поиграть в глупые игры. Все же Он ещё совсем ребенок, и это приносит Ему удовольствие. Шуга знает, что дома Его ждет отец, как всегда сидя в своем плетёном кресле, читая газету или книгу. Их отношения нельзя было назвать идеальными, учитывая сложный характер, что достался сыну от матери, так ещё и разделился между братьями не поровну. Шуга любил отца светлой и доверительной любовью, Он любил его мягкие свитера и волнистые волосы, то, как он готовил мясо и жарил гренки. Любил, когда тот улыбался, рассказывая очередную смешную шутку, его рассказы о молодости и то, как он читал прозу. Шуга улыбается, прокручивая в голове все эти картинки и слегка ускоряет шаг. До дома осталось лишь «сорок три, сорок четыре». Ступеньки, крылечко и деревянная дверь, что со скрипом впускает мальчика внутрь. Дома пахнет выпечкой и чем-то неясным, такой аромат Он распознать пока не может. Закрыв за собой дверь, ограждая себя от яркого и пряного мира, в котором уже начинали петь вечерние песни сверчки, оставив обувь у двери, Шуга, игнорируя ванную комнату с осторожностью заглядывает в гостиную. Там золотистые закатные лучи танцуют на гладких поверхностях мебели и путаются в ворсинках мягкого ковра. В этой комнате, кажется, навсегда останутся те теплые моменты единения, доверия и уюта. Кресло-качалка пустует. Этот факт удивляет мальчика, возможно, папа ещё не приехал из города? — Ты уже вернулся? Где ты так запачкался? Приглушенный голос Агуста звучит с непривычной для мальчика стороны. Он быстро поворачивает голову на звук и видит, что отец сидит в обычном мягком кресле, где никогда раньше не сидел; свободно, не напрягаясь. Его молочная рубашка слегка помята, волосы не собраны, а на коричневых брюках играют знакомые золотистые блики. Агуст рассматривает черные следы сажи на белой ткани и мальчик внезапно чувствует себя виноватым за испорченную вещь. Шуге кажется, что его мягкий голос звучит по-другому, однако, Он не придает этому большого значения. Заглядывая отцу в глаза, мальчик не находит привычкой искры. Сейчас в них нечто другое. Но все же, Он улыбается, заглушая чувство вины. — А где Юнни? — не дожидаясь ответа на предыдущие вопросы интересуется Агуст. Вопрос звучит обычно, но искаженно, будто Шуга слышит его во сне. — Он остался с Тэхеном, пошел собирать яблоки, — Шуга поправляет воротник рубашки и тяжело вздыхает. «И когда он вернется, я не знаю». — Надеюсь он поделится с нами. Внутри грудной клетки зарождается немой вопрос. Улыбка как-то сама по себе сползает с лица. Что-то насторожило Шугу и тот, пытаясь разобраться в том, что именно, делает несколько робких шагов в сторону папы. — Ну, давай, иди сюда, мы так давно не проводили время вместе, — хрипло произносит Агуст и хлопает рукой по собственному бедру, приглашая мальчика присесть. Последний медлит, прислушиваясь к себе. Проходит несколько долгих секунд прежде чем Шуга, наклонив голову, подходит ближе и неуверенно залезает на отцовские колени, пытается найти удобное положение. В раннем детстве Шуга часто сидел у папы на коленях, но сейчас он уже взрослый… Мужчина с нежностью касается широкой ладонью Его острых коленок, второй — приобнимает за тонкие плечи. Он мягко улыбается, заметив смятение сына, но улыбка получается тревожной и немного отталкивающей. — Хочешь мне что-нибудь рассказать? — тихо интересуется он, а Шуга в очередной раз замечает изменение в привычном голосе. Звучит как… — Нет, вроде бы, — мальчик делает глубокий вдох, очевидно испугавшись, что папа мог узнать о поцелуе с Юнни. …алкоголь. И правда, теперь вся эта комната заполнилась ароматом терпкого спирта. Мальчик будто бы прозревает, наконец-то определяя этот аромат. Обычно, так пахнет вино, которое изредка пьет Агуст, но сейчас этот запах в несколько раз резче, в несколько раз глубже. Шуга невольно морщится и в первый раз переводит взгляд на Агуста, который все это время пристально вглядывался в лицо сына. Сморщенный носик мальчика вызывает у него улыбку, отцовские руки слегка болезненно сжимаются на нежной коже. Золотистый свет блеклет с каждой минутой, Шуга чувствует себя неуютно, детская интуиция явно отвергает пьяного отца, пытаясь «уберечь» мальчика. Отцовские руки быстро и с нечистой нежностью пересаживают хрупкое тельце, поворачивая лицом к лицу, для удобства раздвигая бледные колени. У Шуги в миг перехватывает дыхание, к горлу подкатывает комок, руки будто бы немеют. Это не то, чего Он ожидал, не то, чего хотел. И Он не понимает, что ему нужно. — Ты до безобразия похож на нее, — выдыхает папа и притягивает Шугу ещё ближе, прислоняется грубыми губами к мягкой детской щеке. Крепкая ладонь ложиться на поясницу и давит с неприятной силой. Шуга, вздрагивает, замычав от неожиданности опускает голову, прикрывая глаза. Отец перестает контролировать себя, подкошенный недавним звонком, под действием большого количества алкоголя, он теряет рассудок. — Ты даже пахнешь… — шипит Агуст и, припадая губами к черным волосам, вдыхает их аромат, — Как она. Невольно, пытаясь вырваться из неприятных объятий, Шуга трется пахом о низ отцовского живота и эти движения становятся заключительным аккордом. Тело пробивает током, Шуга чувствует, как к глазам подбираются слезы. Ему хочется убежать, спрятаться, но сильные ладони сдерживают Его, прижимают к массивному телу, поглаживая, с силой сдавливая мягкую кожу. Все происходит слишком быстро. Мальчика постепенно накрывает паника, Он отчаянно уворачивается от пахнущих алкоголем поцелуев, громко выдыхает, когда горячие ладнони проникают под рубашку и проходятся по ребрам. — Пап… Не надо… — шепчет Шуга, в горле пересыхает. Это продолжается, кажется, целую вечность. Агуст, не ослабляя хватки, припадает губами к сладкой и тонкой шее, оставляет на ней противные засосы, мычит в поцелуи и упивается изяществом Шуги. Золотые лучи исчезают бесследно, оставляя гостиную в полутьме, которая покрывает молящий голос Шуги и невнятную речь Агуста. По красным щекам стекают горячие ручейки горьких слез. Шуга отчаянно кричит и отталкивает отца, что пальцами пробирается под ткань испачканных шорт. Мальчик чувствует, как внутри Него что-то разрывается, внутренности будто бы скручивают в тугой узел, голос срывается и хрипнет. Острая боль насквозь ранит сознание и тело. Он понимает, что все разрушилось, все те яркие картинки, что недавно мелькали в его мыслях сгорают до тла в совершенно отвратительном, и самом худшем в жизни, костре. — Потише, — строгим голосом просит Агуст, но Шуга замолкает только спустя несколько минут. Не потому, что повинуется приказу. У него просто напросто кончаются силы.

***

Юнги вернётся домой лишь вечером, держа в руках маленькую коробочку со спелыми яблоками, и будет чувствовать себя виноватым за столь поздний приход. Он застанет Агуста на диване прямо в гостиной, спящим, в рубашке и брюках. «Наверное, он очень устал после трудного дня», — с улыбкой подумает Юн и осторожно откроет дверь в спальню, только чтобы не шуметь. А затем, заметив укутанного в одеяло брата, отвернувшегося к стене, Юнги с облегчением выдохнет, оставит коробочку на кресле и, тихо переодевшись ляжет на свою кровать. И ещё долгое время он будет вслушиваться в тихое сопение Шуги, вспоминая сегодняшний день; мечтая о том, как завтра утром, поделившись эмоциями, с гордостью угостит братика вкусными яблоками.