С любовью, я.

Аромат полевых цветов становится ярче. Сквозь белые занавески в комнату проникает теплый солнечный свет, падает на деревянные стены и мебель, отражается и заставляет улыбнуться. Мин открывает глаза и тянется, задержав дыхание, а затем, шумно выдыхает на белое, пахнущее стиральным порошком, одеяло. Ещё один день. Вне города время ощущается совершенно иначе, какие-то вещи становятся бессмысленными, какие-то, наоборот, наконец-то приобретают долгожданный смысл. Здесь ночи кажутся длиннее и дни становятся более вязкими, ведь за окном все статично. Высокие, на вид мягкие, деревья, голубое небо с ажурными облаками и земля, что с каждым днём становится все теплее. Этот маленький деревянный дом с небольшим участком остался в наследство от дедушки. Здесь под лучами солнца грелись ромашки и ирисы, яблони и вишни, и трава казалась зеленее, а воздух прозрачнее. Юнги любил это место, ведь здесь он чувствовал себя спокойно и свободно, не обращая внимания на переменную тоску. Он проводил теплые вечера на улице, сидя у крыльца, иногда выходил за пределы участка, направлялся к полям, через лес, купался в чистых омутах, пил из холодного ручья, собирал полевые цветы и просто дышал. Дышал этим воздухом, таким непривычным, но таким родным. Рассекал размашистыми шагами плотный туман, любовался закатным солнцем и позволял слезам стекать по алым щекам. И сейчас наступил ещё один летний день. Он уехал, оставив сообщение на автоответчик. Спокойный голос Мина, за которым он спрятал все свои эмоции, сказал лишь одну фразу: «Мне нужно отдохнуть». Но Шуге и этого было достаточно. Он прекрасно знал Юнги, мог читать между строк и обладал сильной интуицией. Как только неприятный на слух сигнал оповестил о завершении сообщения, Шуга с силой нажал на серую кнопку, невольно испугавшись того, что может ее продавить. Игнорируя волнение и злость, Шуга занимался своими делами. Он вспоминал о парне, представляя его слишком четко, однако, вскоре этого стало мало. Хотелось прикоснуться к нему и прошептать на ухо, что «никому не отдаст». А последние несколько дней Шуга с непривычным усилием пытался погрузиться в работу с головой. Специально, чтобы не терзать себя мыслями о нем. Выезжая на встречу к очередному покупателю, Он дословно цитировал все советы и наставления, которые когда-то давал отец, мысли о котором приносили дискомфорт и тревожили глубоко заснувшее чувство колючей обиды. Встречая клиента, Он нарочно изучал его до тошноты и отвращения, анализировал и запоминал, а во время обратной дороги пытался понять и представить причину, по которой все эти люди решили обменять нормальную жизнь на наркотики. Словом, Шуга делал все для того, чтобы хотя бы ненадолго вытеснить свой собственный наркотик из головы. Тревожными, синими вечерами Шуга думал о том, что хотел бы вновь почувствовать его губы на своей шее, однако каждый раз заменял эти картинки вишнёвой сигаретой. Находиться вдали от Юнги столь длительный срок — слишком сложно для Него, привыкшего к постоянному присутствию младшего. И как бы Шуга ни пытался себя обмануть, привязанность к Мину все же сущестововала, а возможно, это и правда была зависимость. Пятничным вечером, спустя две недели, Он принял решение навестить своего Юнги. Не только потому, что желание прикоснуться достигло максимальной отметки, но и оттого, что за все это время горячее чувство вины, кажется, разъело абсолютно все внутренности. Он чувствовал себя слишком отрешённо, пока цифры на спидометре росли с каждой минутой. За стеклами городские пейзажи плавно перетекали в деревья и предрассветную темноту. Шуга на несколько секунд прикрыл глаза и представил, как бы разбито себя чувствовал Юнги, если… Раньше Шуга часто бывал здесь, помогал Юнги с любимой мятой, которую он выращивал прямо на подоконниках. Он любил это место, но не той юношеской и вдохновленной любовью, какой любил его Юнги. Нет, ему нравилась сама идея отрешённости и невинности этого дома, и если Мин считал, что здесь он чувствует себя свободно, что здесь он может отвлечься и отдохнуть, поцеловать вдохновение, узнать себя, то Шуга избавлялся от грехов. Только здесь Он мог снова почувствовать себя невиновным и чистым. Здешний воздух будто бы очищал Его руки от крови и грязи, а лёгкие — от наркотиков и аромата денег, адреналина, вины и бесстыдства. Однако, если бы не отъезд Юнги, Шуга вряд ли вернулся бы сюда вновь. Здесь все напоминало о прошлом, даже запахи возвращали Его в те времена, когда все казалось таким простым и ненужным. Когда он сам был свободным, когда Юнги был невинен. Эти мысли заставили Шугу скривиться, словно от горечи во рту. И вот Он снова здесь, шагает по заросшей тропинке прямо к дому, освещенному лучами солнца, как ко входу в рай. Под ногами с тихим хрустом приминается трава, что звучит словно отсчёт: двадцать два, двадцать один… Ноль. Шуга в последний раз окидывает взглядом высокие деревья, подходит ближе к домику и, сделав глубокий вдох, аккуратно открывает массивную дверь. Тут, у входа, привычно чисто и пахнет пеной для обуви. Этот запах перебивается ароматом свежего хлеба и трав. Бесшумно, стараясь не нарушать, кажется, кристальную тишину снаружи, он закрывает за собой дверь, невзначай оглядывая знакомые стены, замечает пару потрёпаных кед в углу и невольно улыбается. Шуга выпрямляет спину и старается прислушаться. Его слух улавливает шорох и тихое пение, звон столовых приборов и шум льющейся воды. Признать, что ему не хватало этих звуков Он не может, однако что-то внутри грудной клетки отчаянно рвется наружу, желая окунуться в этот мир Юнги с головой. Ступая по деревянному полу, Он проходит мимо ванной комнаты, боковым зрением замечая кучу мокрой одежды, что лежит в раковине. «Наверняка, по вечерам купался в озере», — мелькнуло в мыслях. Звуки становятся отчётливее. — Юнги? — хрипло зовёт Шуга, сделав пару шагов в сторону гостиной, что плавно переходила в кухню. И все затихает. На мгновение Ему показалось, что Он все испортил, и поступил некрасиво, приехав без предупреждения, но по-другому поступить Он не мог. Вряд ли Юнги добровольно согласился бы на встречу. Теперь же у него просто не осталось выбора. Юнги, стоя лицом к окнам, отставляет чайник, что держал в руках и, зтаив дыхание, даже не повернувшись, закрывает глаза. Он слышит этот голос и теряется, перестает твердо стоять на ногах на границе реальности, ему тяжело и радостно одновременно, это чертовски мешает. «Ты всё-таки приехал…», думает он, проходит несколько мучительных секунд прежде чем Юнги все же решает повернуться. Перед ним и правда стоит Шуга. В той самой желто-черной рубашке, которую так любил Мин. Белые волосы опрятно уложены, на лице ни капли сожаления. — Не ждал? — скалится Он и слегка расставляет руки, приглашая к себе в объятия. Знает, что не ждал. Юнги пробивает током, он инстинктивно наклоняется вперёд, принимая «приглашение», но вовремя останавливается, запускает пальцы в черные волосы и опускает взгляд: — Зачем ты приехал? — Милый, я пришел с миром. Шуга опускает руки, но не может оторвать от Юнги взгляд. Он жадно, однако с долей нежности, впивается в каждый сантиметр, рассматривает предплечья, открытые ключицы, растянутую белую футболку и мягкие шорты. Делая глубокий вдох, Он понимает, что здесь, в кухне, слишком приятно пахнет. Аромат лесных трав и цветов, выпечки и цитруса, все это смешалось в теплый и пьянящий коктейль. — Ах, вот оно что… — шепчет Юнги и медленно поднимает голову. Нет, он не может сдаться сейчас. После всех этих дней, после стольких попыток разобраться в себе. Показать Ему, что он рад — в очередной раз лишить себя гордости. — Тебе удалось отдохнуть? Я подумал, что двух недель будет вполне достаточно, чтобы ты восстановился. Знаешь, жить в изоляции так долго тоже не очень хорошо, — приподнимает брови. — Я в порядке. Вовсе нет, он прямо сейчас разбивается на мелкие кусочки от смешавшихся эмоций и чувств. Интуитивно, он решает перейти в наступление, словно беззащитный зверёк, что не в состоянии защититься. — Юнги, надеюсь, ты не обижен на меня? — спрашивает Шуга и, получив в ответ тишину, продолжает, не опуская глаз, — Я волновался за тебя, скажу честно, и мне важно твое здоровье, как психологическое, так и физическое. Это действительно важно для меня. — Я был уверен в том, что ценность для тебя представляют лишь деньги, они же решают все, правда? — непонятно почему говорит Мин и переступает с ноги на ногу. Шуга удивлённо молчит, затаив дыхание, однако, отвечает спокойным тоном: — Деньги — это возможности, но не панацея, к сожалению. К чему ты это сказал? Мин нервно смеётся и подносит ладонь ко рту, отвернувшись от Шуги, он запрокидывает голову и опускает плечи. — Я всегда любил твои умные фразочки. Юнги ломает до боли в животе, от любви, от радости и боли одновременно. Нервозность, волнение и обида разносятся вместе с кровью по всему телу. Почему он уехал? Ему стало душно от этой прекрасной и самой любимой рамки — от Шуги. От его ревности и упрёков, от его контроля и волнения, от того, что Шуге можно, а Мину — нельзя. Юнги любил его всем сердцем, любил даже с кровью на губах, но ему потребовался отдых. И он не видел в этом ничего зазорного. — Послушай, я догадываюсь, что ты чувствуешь сейчас, но поверь мне… — Что ты сказал? Шуга, слегка озадаченный, запускает пальцы в светлые волосы, а во взгляде уже читается вызов. Мин продолжает: — Ты догадываешься, что я чувствую? Это шутка такая или побочный эффект от наркоты? Внутри Мина с каждой секундой все сильнее разгорается огонь злости, держать себя в руках все сложнее, ведь накопившиеся слова упорно просятся наружу. Юнги опускает голову и кусает губы, не в силах остановить этот поток. — Ты же знаешь, что я не принимаю, — тихо рычит Он. — А я принимал, Шуга, — решает напомнить Юн, зная, какую боль принесут эти слова. Они разбиваются о деревянные стены и ранят Шугу, который и думать больше не хотел о том, что его Юнги причастен к этому, к тому, от чего Он так старательно пытался его защитить, к этой грязи, что мешает спокойно дышать. Шуга ненавидит себя прошлогоднего, ненавидит прошлое лето, и надежда на забвение покидает его только сейчас. Глупый, глупый маленький Юнни. — Ты сохранил его? — ровным, серым голосом задаёт вопрос Он и слегка приподнимает брови. — Это ты виноват, ты же знаешь. Ты тогда втянул меня в это дерьмо. Ты сделал мне этот подарок. Что было у тебя в голове? — уже намного спокойнее произносит Мин и качает головой. Шуга отворачиваться от парня, не в силах выдержать этот давящий укор, исходящий от Мина, который даже не смотрел на Него. Он успокаивает себя и не может отреагировать. Тихий намек на радость от приезда исчезает без следа. Затишье длится слишком долго, парни дышат в унисон, даже не замечая этого. За окном громко крикнув, пролетает птица. Солнечные лучи продолжают греть засушенные цветы ромашки на подоконнике. Мин думает, что сейчас он станет бурей. — Ты поступил очень некрасиво, оставив меня той ночью, — в голосе Юнги слышится раздражение, даже обида. Темные глаза бегают по поверхности стола, бесцельно цепляясь за каждую вмятину, за серебряные приборы и сухие листья мяты. — Думаешь, у меня было время? Я работаю, Юнги, если ты ещё не забыл… — без собственного участия, на автомате выдает Он. Холодный тон Шуги напоминает о воде в роднике, о той, что обжигает губы, пальцы и горло. Юнги жмурится, опираясь ладонями о теплую столешницу. Перед глазами мелькают яркие огни, они будто прожигают сознание насквозь. Дыхание моментально сбивается, а в памяти всплывает та ночная серость, переходящая в утренние слезы. Где-то в районе солнечного сплетения зарождается жжение. Руки сами тянутся к небольшому прозрачному пакетику, что отмечен датой «15.06» прошлого года. Он наполовину пуст. Юнги в очередной раз с удивлением замечает то, насколько же сильно его содержимое похоже на обычный чай. Если измельчить сушёную мяту и положить ее рядом, отличить сможет только знающий человек. Юнги улыбается, оголяя белые зубы, но эта улыбка так похожа на оскал Шуги. Шуга — самый настоящий наркотик для Юнги, а Его кроет от мяты. Мин понимает, что он сам — мята. Мята для Шуги. Тогда почему Он так относится к нему? Характерное шуршание, привычные действия, все это до боли знакомо, до боли заставляет забыться. Юнги встретил рассвет, сидя на кухне, с сигаретой между пальцев. Кожа под футболкой все ещё неприятно саднила, но парень пытался не замечать этого. Все его внимание было приковано к персиковым облакам и слишком прозрачному, слегка желтоватому небу. «Уехать», — эта мысль кружилась в голове, словно ястреб над добычей. — Уехать, — одними губами проговорил Мин и, сделав ещё одну затяжку, потушил сигарету о цветочный горшок, стоявший на подоконнике. Он подумал о том, что это была его последняя сигарета и она, в точности как и первая, была выкурена в одиночестве. — Я считал, что ты можешь уделить мне время, — выдавливает из себя Юнги и бледными пальцами впивается в деревянную поверхность. -…к тому же, ты вновь был пьян той ночью, — продолжает Он, уже повернувшись к Мину лицом. Глухо звенят цепочки на бедре, в унисон с шаркающим звуком от подошвы массивных ботинок. Вновь наступает вязкое затишье, только пение птиц и редкий треск старого дерева, разогретого на солнце. Юнги открывает глаза и, подняв голову, цепляется взглядом за белую и блестящую пыль, которая кружится в воздухе, напоминая хлопья-снежинки. К горлу подступает гневный комок, как обида, скопившаяся глубоко внутри. На слезы сил не находится, зато на крик Юнги не жалеет энергии. Проводив крупную пылинку взглядом, он с силой отталкивается от стола, поворачиваясь лицом к Нему, задевает стоящую на краю белую кружку, она с резким звоном разбивается на десятки осколков. — Ты ушел даже не дождавшись рассвета, Шуга! Трахнул меня, как шлюху и свалил! «Шлюха», — застряёт в мыслях Шуги, он спокойно делает глубокий вдох и смотрит на Юнги сверху вниз. Плевать на кружку, плевать на разлитый чай, плевать на срывающийся голос, Мин продолжает: — Я всегда, блять, доверял тебе! Ты никогда меня не оставлял, мы встречали рассвет вместе! — Успокойся. — Заткнись! Признай, что ты неправ, ты поступил как последняя сволочь! Шуга понимает, что эта ситуация — лишь прикрытие для всей той боли, что испытывал Юнги. Предлог для того, чтобы выпустить все это наружу. — Я не кричал на тебя, когда после встречи с Тэхеном ты пьяным припёрся домой. Имей уважение. — А ты имей совесть! Юнги, задыхаясь, с силой сжимает кулаки, он вглядывается в Его лицо, ищет там эмоции и находит. Шуга напрягся, отчего желваки начали двигаться. Проводя языком по белым зубам, Он сверлит Юнги гневным взглядом и, кажется, срывается, но с силой пытается это скрыть: — Себе это говоришь? Думаешь, мне было приятно осознавать тот факт, что ты шлялся полночи с каким-то придурком? Я же знаю, что все не так просто, я все знаю, Юнги. Хочешь, чтобы я вспомнил о Чимине? То, как ты обжимался с ним у меня на глазах? Тебе нравятся его пухлые губки, ведь так? Я бы разбил их к чертовой матери. Сколько ночей вы провели вместе, а, Юнги? — Откуда мне знать с кем ты провел эти две недели и к кому ты уходил, оставляя меня одного? Громко. Шуга, не в силах больше держаться, замахивается и даёт Юнги пощечину: — Закрой рот! — Не смей, — Юнги, толком не поняв, что произошло, пытается ударить Шугу, но промахивается, не попадает на скулу. Шуга пользуется этим и, с силой ухватив парня за предплечье, тянет его на себя и вниз, к полу. Мин вырывается, неуклюже бьёт Шугу в живот, пытаясь попасть в солнечное сплетение, но получает ответный удар прямо в переносицу. Тягучая боль разливается под кожей, немного ослепляя. Мин чувствует, как Его пальцы хватаются за пояс, тянут к себе, а холодная ладонь прикасаться к шее. — Успокойся, — шипит Шуга накручивая ткань шорт на руку, сильнее притягивая парня к себе. — Отпусти! — кричит последний, ладонью пытаясь убрать кровь, что уже подбиралась к губам. Шуга с долей ненависти оттягивает черные волосы, заставляя Юнги поднять голову, и вглядывается в каждый миллиметр его лица. Вид крови, заполнившей всю нижнюю часть юнгиевого лица, кажется, отрезвляет. — Умойся, — выплёвывает Он и с огромной силой отталкивает Юна от себя. Мин бьётся поясницей об уголок стола, но тело будто блокирует боль. Он поднимает на Шугу глаза, полные злости и солнечного света и выходит из кухни, нарочно задевая Его плечом. В раковине — мокрая одежда, что лежит здесь со вчерашнего вечера, но Мин ее не замечает, он будто ненадолго разучился видеть. По горячим щекам текут соленые слезы, они смешиваются с металлической кровью. Лицо Юнги невозмутимо, даже губы не дрожат. Вода из крана течет прозрачная. В слив стекает уже бордовая. Юнги подставляет под нее свои ладони. Он как Иисус — превращет воду в вино. В отражении криво скалится кто-то, кого ему не удается узнать. Юнги возвращается из ванной в пустую кухню, где все так же светло. Неприятные ощущения не смылись потоком холодной воды. Мин осторожно ступает по тёплому полу, слегка шатаясь из стороны в сторону, то ли от усталости, то ли от внутренней боли. Шуга наблюдает за ним из гостиной, пальцами отбивая незамысловатый ритм на одной из книжных полок. Они оба смазаны, оба выбиты из колеи, только у Юнги больше нет никаких сил на слезы, а Шуге хочется биться в истерике. Мин, будто бы не замечая Его присутствия, входит в гостиную, не такую светлую, как кухня, но все такую же уютную и летнюю. Здесь всего один подоконник, что заставлен маленькими ростками неизвестных Мину цветов, мягкий диван, пара кресел, старый журнальный столик с пятнами от кружек и большой книжный шкаф у стены, рядом с которым стоит Он и все так же пристально смотрит на парня. В воздухе витает аромат бумаги и доброй пыли. Юнги, желая поскорее успокоить тугую боль, делает всего несколько шагов по направлению к креслу, но ноги его предают — он опускается на пол, хватаясь правой рукой за приятную на ощупь обивку. — Черт, — беззвучно произносит он и опускает голову. Слабость накрывает в одно мгновение, мир становится похожим на фотопленку. Неслышный стук Его пальцев, тихое пение птиц, какие-то непонятные звуки и собственное дыхание, что заполнило все вокруг. Мин безрезультатно пытается унять головокружение, концентрируясь на одной точке где-то там, внизу и не замечает исчезновения Шуги, который решает добить и себя, и Юна. Он отходит от шкафа, не сводя глаз с тонкой фигурки Мина на полу. Что стоило сделать сейчас? Помочь подняться? Проигнорировать? Шуга не знает, Он, словно мальчишка, что лишился внутреннего тормоза. Словно Он сам, сидящий за рулём автомобиля, размышляющий о своей гибели, чувствующий, как в жилах горит, а возможно, стынет адреналин. Он расстроен, измотан и находится на грани апатии, Ему необходимо продолжать. И если Юнги позволяет ломать себя другим людям, то позволит и Шуге. От этой мысли в Нем сильнее разгорается злость. — Ты находишься в очень удобном положении, — резко выдает Шуга, опускаясь в кресло, немного задев ногой сидящего на полу Юнги. Тот сверлит взглядом половицы, пытается подавить растущий страх и чувство беспомощности, игнорировать ноющую боль в носу, выйти из состояния призрака. — Уверен, ты не забыл как это делается. Голос Шуги идёт будто бы извне, гулкий и бархатный. Юнги тяжело сглатывает и закрывает глаза, упираясь рукой в кресло, пытается встать, но Шуга одним движением опускает такого слабого Юнги обратно на пол и без намека на улыбку, шепчет: — Сделай мне приятно, сладкий. Юн, окончательно потерявший связь с реальностью и собственным телом, сдавленно мычит и отрицательно машет головой, делая лишь хуже себе самому. Он не может сопротивляться, не может защититься, сейчас он полностью подвластен Ему, из-за чертового разбитого носа. Так ведь? — Я сказал, — чеканит Шуга, — Сделай мне приятно. И что-то внутри Юнги ломается. В очередной раз, а может впервые. Он закрывает глаза, вслушиваясь в наступившую тишину. Дыхание растворяется в приятном древесном аромате, что перекликается с туманом Шуги. Этот туман намного лучше чем тот, который Юнги рассекал по утрам и вечерам. Шуга щурится и раздвигает ноги, прикасаясь пальцами к холодным щекам Юнги, который понимает, что пути для отступления сожжены. Ему остаётся лишь окунуться в омут с головой и постараться не задохнуться. Вот одна его ладонь ложится на колено Шуги, опираясь, он садится лицом к светловолосому и с большим трудом поднимает на него усталый взгляд полный тусклых искорок. Шуга смотрит холодно и безучастно наблюдает за тем, как Юн медленно тянет дрожащие руки, все в мелких царапинках, к Его ширинке. Некоторое время Шуга смотрел на то, как блестящие губы Юнги прикасаются к головке Его члена, затем, поддавшись приятным ощущениям, откинул голову на спинку кресла. Юнги слишком правильно и слишком ловко проводил языком по всей длине, пускал приятные вибрации, когда стонал в то время, когда член Шуги касался его нёба. Эти ощущения слишком опасны и похожи на те, что Шуга испытывает во время каждой их близости, но… Кто не рискует, тот не трахается с Юнги. Одна рука Мина вновь оказалась на колене, второй он упирался в пол, с закрытыми глазами, блуждая языком по горячей коже, он думал о лесе и светлячках, что окружали его почти каждый раз, пока он бродил среди деревьев. В очередной раз поблагодарив судьбу за отсутствие рвотного рефлекса, он брал все глубже, все громче постанывая. Юнги слишком часто отсасывал, этот процесс больше не вызывал у него смущения. Сделать приятно Шуге — сделать приятно самому себе. Даже если перед этим тебе разбили нос, а намного раньше — сердце. Поглубже вдохнув, что вызывало некий дискомфорт, Юнги останавливается лишь на несколько секунд, но, недовольный даже этой остановкой, Шуга подает бедрами вперед и закусывает губу, шумно выдыхая. Юн же, не открывая глаз, выпускает член изо рта и одними губами невесомо прикасается к головке, зная, что так делать запрещено. Шуга напрягается, когда чужой язык проходится по самому кончику, а мягкие губы оставляют ненужные поцелуи с таким громким причмокиванием. Старший злится, заставляет взять хотя бы наполовину. Ни Юнги, ни Шуга не знали сколько прошло времени до того, как Он грубо схватился за черные волосы младшего, в предвкушении скорой разрядки. С силой надавливая на затылок Мина, Шуга следил за тем, как Юнги берет член в рот, до основания, за его спокойным лицом. Шуга не может больше терпеть, поэтому, впиваясь пальцами одной руки в ручку кресла, расслабляется и с низким, громким стоном кончает, давая младшему понять — он хорошо постарался. И без того обессиленный, Юнги опускает голову, чувствуя на языке и небе вкус спермы старшего. Головокружение не прошло, а от характерных движений головой, лишь усилилось. Сейчас ему хочется сплюнуть, даже из вредности, от обиды, но Он в очередной раз будто перехватывает эти мысли: — Глотай, — на выдохе приказывает Шуга и, закрывая глаза, вновь опрокидывается на мягкую спинку. Мин не может ослушаться, ему необходимо закончить все это как можно быстрее. Юнги подносит ладонь ко рту, забывая о неутихающей боли в переносице, сглатывает слюну вперемешку со спермой и прерывисто выдыхает. Он хорошо постарался. За окнами сгущались тучи, постепенно выгоняя медовый свет из теплой кухни, где все ещё стоял аромат Юнги и леса. Тишина давила с одной силой на обоих, но оказывала разный эффект. Шуга аккуратно и медленно постукивал подушечками пальцев по собственному бедру, сидя на полу, откинув голову на деревянные панели стола, что несколько часов назад горели жёлтым, а теперь растворяются в серости. Мин сидел рядом, возможно, даже слишком близко, своим плечом он касался Его плеча, коленом — его колена. Лениво переводя взгляд с собственных ног на правую ладонь, Юнги понимал, что стоит ему оторвать мизинец от пола и он прикоснется к руке Шуги. В чашках, что стояли на столе, дымился свежий Молочный Улун. Никто не прикоснулся к ним, Юнги машинально приготовл чай, по привычке добавил несколько листьев мяты в одну из чашек. Часы в гостиной отсчитывали секунды, минуты, Юнги считал вместе с ними: «двадцать один, двадцать два…» Почему тиканье часов стало таким привычным звуком? И почему его так легко игнорировать? Ведь Шуга для Юнги тоже привычный, почти как счёт стрелок, но игнорировать его призрачное присутствие не получается, никогда не получалось. Ровно как и отсутствие. Только сейчас, сидя на полу, вслушиваясь в лёгкий ритм Его пальцев, исчезая в синей темноте, словно пение птиц за окном, Юнги чувствует то же самое, что чувствовал когда-то давно. В то время, когда в его голове звучала та самая мелодия. «Неужели она возвращается?», — думал он все так же лениво, почти безучастно, пока его сердце отбивало четкие ритмичные рисунки, до боли похожие на те, что заставляли его улыбаться. — Юнги… — шепчет Он, не открывая глаз. — Да? — моментально отзывается тот, его взгляд застывает на ящиках, прямо напротив. В них, кажется, спрятан любимый шоколад Шуги — клубничный. — Ты нашел ту мелодию? — будто бы прочитав мысли черноволосого, сдавленно спрашивает Он. И этот вопрос застает Мина врасплох. Нашел ли? Кажется, она родилась только что, такая тихая и привычная, как особенный знак смирения. Помедлив всего несколько секунд, Юнги отвечает: — Нет, — медленно качает головой из стороны в сторону; врёт. Слышится первый раскат грома. Пальцы Шуги замирают в воздухе. Большие прохладные капли с силой разбивались о бледную кожу. Вода звонко хлюпала в мокрой обуви, от шеи к пояснице текли тонкие струйки. Парни бежали по широкому серому полю, трава, доходившая почти до колен, больно царапала открытые щиколотки Юнги. Небо над ними, кажется, стало в несколько раз глубже, окрасилось в синий, белый, черный, а там, за деревьями, облака отражали желтый, ненастоящий свет. Мин слегка улыбался, часто моргая, пытался скинуть с ресниц дождевые капли, что попадали в нос, касались губ и языка. Боль в переносице наконец-то немного утихла, однако горечь во рту никуда не ушла. Он бежал, вглядываясь в пустоту перед собой, над головой, под ногами. В его сознании вырисовалась мелодия, которая звучала тепло и сладко. Прохладный воздух окутывал, как одеяло. Шуга остался позади. От скопившихся в уголках глаз слез, дышать стало в несколько раз тяжелее, Он с силой сжимал кулаки, бежать получалось прерывисто, а каждый новый рывок заставлял согнуться пополам и со жгучей болью где-то внизу живота, выдохнуть последний воздух из лёгких. Силы были на исходе. От шума воды Он и Юнги потеряли связь с реальностью, для них существовала только гроза и бесконечно большое поле, запах влажной зелени, земли и озона. Мин бежал и чувствовал, как из-под ног уходит почва, мокрая, холодная футболка прилипает к горячему телу, а с каждой вспышкой молнии сердце замирает, словно у ребенка. Он любил грозу, любил свободу. Любил те моменты, когда голову не терзают навязчивые мысли, любил призрачное присутствие старшего, который сейчас бежит где-то позади, наверняка, чувствуя ту же лёгкость. Однако Шуга, не в силах больше сдерживать горячие слезы, зажмуривает глаза и почти до крови прикусывает губу. Из груди рвется крик, но наружу выходят лишь всхлипы. Обида и горечь за себя самого, за Юнги, кипит где-то внутри и впервые это место не очищает. Наоборот. Шуга тонет в этой пустоте и эмоциях, что так долго жили в полной тишине, без возможности выйти наружу. Слова, что он не сказал тем утром, что он не произнес спустя неделю, две, месяц. Слова, что следовало говорить всегда. Сейчас они разрывают лёгкие и горло. Он останавливается и опускает голову, ногтями впиваясь в собственные предплечья. Выйти в поле в такую погоду — идея Юнги. И Шуга был не против, ведь Он заранее знал, что произойдет. Заранее чувствовал, что свобода Юнги превратится в свободу Его эмоций. Этот странный танец под музыку грозовых туч, который, казалось, никогда не прекратится, закончился прямо сейчас. Младший, будто почувствовав Его остановку, замедлил бег и, все так же неуловимо улыбаясь, повернулся лицом к Нему. Гром пробирает до костей, Мину кажется, что небо вот-вот упадет, мир тоже закончится здесь, в этом поле, в эту самую секунду. Улыбка исчезает практически мгновенно, и только сейчас Юнги понимает как он замёрз. Видеть Его таким — до невозможности страшно и необъяснимо больно. Несколько шагов на негнущийхся ногах, с застывшим внутри страхом, и вот он стоит рядом с Шугой, который, жмурясь, поднимает подбородок и подставляет лицо глубокому небу. Капли смешались со слезами, даже Он сам не понимает, плачет ли Он до сих пор. Ноги подгибаются, тело рассыпается, Шуга и сам боится. Мин растерян. Растерян из-за того, что он видит эти эмоции, от осознания своего бессилия, он тянет к Нему дрожащую руку, пытаясь прикоснуться к горячим щекам, но не успевает. В следующую секунду Шуга падает на колени. И наконец-то из самой глубины, Он выпускает истошный крик, что разрывает в клочья вязкий воздух. Мин смотрит на Него, не отрывая взгляда, не пытаясь понять. Шуга, согнувшись, кричит и скомкано плачет, упираясь ладонями в землю, а Юнги наблюдает за тем, как грязь окрашивает Его колени и руки в черно-серый цвет. Мир исчезает. Мин будто потерял дар речи, потерял счёт времени, потерял смысл. Видеть, как Он, у ног, разрывается на части, и никак не помочь. Юнги ненавидет себя. Гром оглушает обоих, но даёт толчок Шуге, который быстро выпрямляется и, хватаясь руками за бедра Мина, прислоняется щекой к низу его живота. Силы покинули Его тело, кажется, он сорвал голос, но слезы остановить не выходит и Он, полный горячей боли, забыв о ливне и грязи, закрывает глаза, цепляясь за Юнги, маленькими порциями вдыхая воздух. — Юнги, — хрипит Шуга и сглатывает горечь во рту. Мин закрывает глаза, не осмеливаясь прикоснуться к Его плечам. — Я, — шум дождя перебивает слабый голос Шуги, но Мин все слышит. Замерев от страха, он опускает голову и чувствует, как к горлу подкатывает ком. — Я всегда буду рядом… Рядом с тобой, Юнги, — рычит Он и подаётся вперёд. Это он должен был сказать в той рассветной тишине, но почему-то, смог только сейчас: — Я найду ту чертову мелодию, Юнги, я буду искать везде, в каждой секунде, — слова старшего прерывает раскат грома, Он переводит сбитое дыхание и переходит на крик, — Я буду искать мелодию в каждом вдохе, в каждой твоей улыбке, в каждом прикосновении! Теперь руки Мина неаккуратно касаются дрожащих плеч Шуги, с силой сжимают их, Юнги пытается притянуть Его ещё ближе, как можно ближе. Запускает холодные пальцы в мокрые, спутанные волосы и чувствует, что вот-вот с ресниц упадет слеза, словно дождевая капля. — Ты сказал, что такое не возвращается, но я готов обмануть Вселенную ради тебя, — голос Шуги вновь становится слабым, Он жмурится и с большим усилием отстраняется от Мина, поднимает голову, но все ещё держится за его бедра, сжимая их в своих бледных пальцах. Это зависимость. Юнги — Его мята, Его пряные травы с побочным эффектом — любовью. Юнги несколько секунд вглядывается в лицо старшего, наблюдая за тем, как большие капли разбиваются о Его лоб, щеки, губы, смывают слезы. Шуга никогда не говорил ничего подобного… Так. С такой болью, так отчётливо и правдиво. Это выбивает из колеи, опьяняет. Мелодия, которая звучала холодно и пасмурно, та, что превратилась в солнечный свет, она тихо играла где-то глубоко в сознании, но на то, чтобы услышать ее отчётливее не хватало сил. Юнги чувствовал, как он пустеет, в следующую секунду — наполняется. В голове собственный голос произнес: «Я думал, что она родится в моем одиночестве, а она родилась в нашем.» Небо обрушилось на них, раскатами грома и вспышками молний. Оно разломилось для того, чтобы вновь набраться сил, вновь стать легким. Юнги теряет первую слезу и опускается на колени прямо напротив Шуги. Прижимая Его к себе, Мин чувствует тепло, всепоглощающее, необъяснимое. Шуга, на мгновение открывая воспалённые глаза, пытается как можно глубже вдохнуть аромат цитруса и мяты. Он разрушается сейчас только для того, чтобы вновь стать сильным. Мин, чувствуя, как биение сердец будто бы соединяется, обнимает Шугу с ещё большей силой, пытаясь слиться с ним воедино. Он хочет помочь. Он действительно хочет помочь своему Шуге, хотя бы своим присутствием, хотя бы своими чувствами. Юнги закрывает глаза, позволяя слезам целовать бледные щеки. И совсем тихо, касаясь губами холодной мочки Его уха, так обжигающе нежно шепчет: — Давай вернёмся домой.