И руины станут домом

Тэхён ошибается насчёт того, как рушится мир Хосока — он не рушится. Парень идёт на предварительное соревнование с одним из соперничавших с ними университетов. Их настоящее состязание не продлится дольше двух месяцев, но должно охватить все команды. Каждый год появляются новые люди, и это меняет всю динамику. Таким образом, по предсказуемому повороту судьбы, их команда танцевала последние несколько недель, готовясь к своему первому публичному соревнованию, желая победить другую команду и напугать их раньше. Хосок, отрываясь от своего обычного расписания занятий и поздней смены накануне вечером, играет ключевую роль в их группе в качестве одного из со-капитанов. Сыльги, забравшая другую половину лидерства, довольно сильно ругала его с тех пор, как он подобрал Чонгука за его убывающую энергию и беспечность. — В один прекрасный день ты поранишься, — суетилась она, даже не подозревая, что это произойдёт в такой ответственный момент, как время первого конкурсного выступления в сезоне. Он спотыкается, сбиваясь со связки, и чувствует сильную боль в правой голени, около минуты за танец. Остаток ночи для него размывается в пятно, утопая в собственной панике и сокрушительном разочаровании, с неодобрением посторонних глаз, впивавшихся в него со всех сторон. Члены команды видели, как сильно он давил на себя, и теперь они видят плоды его достаточно несерьёзного отношения к успеху своей команды. Это его вина. Он знает, что это его вина. Команда соперника даже не утруждает себя злорадством, как по обыкновению происходит. Вместо этого они стараются быть милыми и уверяют их, что будут ждать их в лучшей форме на настоящем соревновании. Ну ладно… может быть, звучит немного насмешливо. Но отношения между ними могли стать настолько пассивно-агрессивными, что капитаны чуть ли не пару раз пожимали друг другу руки лишь в прошлом году. Теперь они могут слушать, как другая команда жалеет их. Боль до какой-то степени заглушает всё происходящее, и член его команды, Хаг-ён, помогает ему, а затем пытается вызвать такси. Стыд пронзает его насквозь. — Нет… мне действительно не стоит, я поеду на автобусе. — А ты вообще сможешь самостоятельно подняться по ступенькам автобуса? — В голосе Хаг-ён слышится нетерпение и разочарование, и всё, чего хочет Хосок, — это добраться домой и поплакать. — Ты же знаешь, что, если навредишь себе ещё сильнее, это никому не поможет. — Я… Мне жаль, — Хосок прочищает горло, сердце тяжело бьётся в груди. Уже поздно. Плата за такси будет в два раза дороже. — Я справлюсь с автобусом, обещаю. Тем не менее, несмотря на его язвительные слова, Хаг-ён помогает ему добраться до остановки и протягивает руку помощи, чтобы взобраться по ступенькам, оба игнорируют нетерпеливые слова водителя. Он едва доковыливает до первого сидения, как автобус резко рванул вперёд, и Хосок едва успевает удержаться, сместив вес на здоровую ногу. Прикусив нижнюю губу, он опускается в кресло и в мгновение ясности встаёт за две остановки до своей, давая себе дополнительное время, чтобы доковылять до дверей. Когда видит, как приближается его остановка, он спускается на первую ступеньку, затем тянется назад, чтобы нажать кнопку, чтобы выйти прежде, чем двери закроются на нём. Чтобы добраться до своей квартиры, ему требуется вдвое больше времени, и он, спотыкаясь, идёт через гостиную, бесконечно благодарный, что Тэхёна там нет. Слёзы, которые щипали его глаза с тех пор, как он травмировался, от боли и стыда, начинают скапливаться и скатываться по щекам. Рука прижимается к собственному рту, стыд переполняет его грудь от осознания того, что он сейчас заплачет. И в первый раз с тех пор, как он привёл его домой, Хосок забывает о Чонгуке, когда пробирается в свою комнату, задыхаясь от сдерживаемых рыданий, готовый выпустить их наружу. И всё же, когда первые капли падают на его щёки, силуэт садится на кровати. Свет выключен, так что он не смог бы его раскусить, и Хосок на мгновение пристыженно смотрит, как Чонгук смотрит на него, выражение его лица непроницаемо в плохом освещении. Заставив себя рассмеяться, Хосок извиняется: — Прости, я забыл, что ты, вероятно, будешь здесь. Он пытается отступить, но Чонгук вылезает из постели, навострив уши, что Хосок видит внутренний пушок. — Хосок? Даже не думая упрекнуть его за то, что тот не воспользовался почтительным словом, Хосок машет рукой, настолько готовый заплакать, чтобы не может снова заговорить без надрыва в голосе. Но когда он тянется к ручке, рука Чонгука смыкается вокруг его ладони, возвращая её на место. Хосок тупо разглядывает свою руку, удивляясь, когда гибрид стал таким сильным. Был ли он всегда таким сильным, или Хосок действительно настолько ослабел. — Ты хромаешь. — Чонгук прочищает горло, хотя и не отходит. — И… плачешь. — Так, ладно. — Его улыбка становится хрупкой. — Мне нужно позаботиться о травме. Без малейшего труда, широко раскрыв глаза, Чонгук отпускает дверную ручку, и Хосок заставляет себя перестать смотреть. Он выходит, направляясь в ванную, но напряжение не исчезает, и Чонгук следует за ним. — И что же случилось? — Ничего. — Хосок выдавливает из себя смешок, — я просто глупо поступил на сегодняшней тренировке. Чонгук что-то бормочет, и Хосок клянётся, что не собирается переспрашивать, но не может остановиться, потому что его нога снова болезненно дёргается. — Что ты сказал? — Я сказал, у тебя сегодня не было тренировки. У тебя было то мероприятие. Хосок морщится, часть его усталого сердца поражена тем, что Чонгук каким-то образом знал об этом, но решает промолчать. — Ты травмировался во время выступления? Он наблюдает, как человек проглатывает пилюлю насухо, роется в нижнем шкафу в поисках компресса, хмурится, когда ему приходится странным образом держать равновесие, чтобы поискать. — Вот, — Чонгук дотрагивается до его плеча, — позволь мне. Что ты тут ищешь? Желая возразить, Хосок поднимает глаза и обнаруживает, что проглатывает собственные слова, застигнутый врасплох искренним, глубоко взволнованным светом в глазах гибрида. — …свой компресс. Кажется, я что-то потянул в ноге. Чонгук хмурится, и на мгновение это выглядит пугающе, но он прижимается к плечу Хосока, уговаривая его отойти от ящика, и опускается на колени, чтобы рассмотреть поближе. Он ищет в тишине, не говоря ни слова, даже когда находит компресс, хотя и не передаёт его Хосоку. Встав, он протягивает руку Хосоку, который переводит взгляд с неё на лицо Чонгука. Когда ни один из них не двигается, Чонгук уточняет: — Обопрись на меня. Хосок, должно быть, выглядит так, будто собирается протестовать, потому что тогда происходит немыслимое: черты лица Чонгука искажаются в гримасе недовольства, и он добавляет: — Пожалуйста, хён? Расплавляя всякое сопротивление к его крайнему огорчению, и Хосок обхватывает его рукой за талию, прижимаясь к нему, когда рука Чонгука опускается на его плечи. Сделав свой первый шаг вперёд, Чонгук терпеливо наблюдает, как Хосок повторяет его движения, только мыча, когда Хосок извиняется. Они бредут в его спальню, Чонгук игнорирует его протесты, пытаясь перенаправить их на диван, и Хосок не может ничего сделать, кроме как сесть на край кровати, когда гибрид почти бросает его туда. — Правда, я знаю, что ты привык спать здесь… — Он всхлипывает, слёзы отказываются стихать. Чонгук бросает на него быстрый взгляд, а затем спрашивает: — А бандаж обязательно должен быть поверх одежды? — Да, так и надо, всё пучком. Мои боксеры не опускаются так низко. — Надевай бандаж. Хосок краснеет, подумывая напомнить Чонгуку, что ему надо раздеться, но вместо этого сдвигается, чтобы обмотать его поверх спортивных штанов. Пока Чонгук не останавливает парня, хватая за запястье. — Снимай свои штаны. Смущение захлёстывает его, и Хосок пытается снова: — Ты правда не обязан. Со мной всё будет в порядке, у меня болеутоляющие таблетки и бандаж. И вместо ответа Чонгук поворачивается и выходит из комнаты. Он недоверчиво смотрит ему вслед, что больше всего на свете заставляет его слёзы литься быстрее и сильнее. Хосок поднимает ладони вытереть глаза, хотя и знает, что это напрасное занятие, и всхлипывает, тяжело дыша. Всё болит, и теперь даже гибрид, которого он принял, решил, что он жалок. Не стоит здесь торчать. Поэтому он определённо чувствует себя ослом, когда Чонгук возвращается через минуту с коробкой салфеток, его взгляд твёрд и полон сочувствия. — Вот. — Спасибо. — Он берёт салфетку и сморкается в неё, не отрывая глаз от пола. — Я думал, что ты наденешь бандаж, пока меня не будет, — говорит Чонгук, поджав губы, словно дуется. — Ох. Я думал, что ты… ушёл. — Хосок смеётся, звучит жалко даже для него самого. — Я бы не стал тебя винить. Чонгук хмурится, выражение лица недоверчивое, и он качает головой, удивляя Хосока ещё больше, когда его руки опускаются, чтобы потянуть за пояс спортивных штанов Хосока. — Да..? — Снимай. — Гибрид свирепо смотрит на него. Это настолько абсурдно, что Хосок почти смеётся по-настоящему. — Что ты… Маленькое подёргивание. — Снимай их. — Ты… — но Хосок смеётся и плачет, и тает в большую, глупую эмоциональную лужицу, и он снова откидывается спиной на кровать в процессе всего этого, слегка краснея, когда Чонгук стягивает с него штаны. Затем гибрид хватает бандаж и застёгивает его на липучку, чтобы всё держалось на месте, оставляя Хосока привыкать. Самое долгое, когда Чонгук когда-либо касался его по собственной воле, кроме всего прочего, что произошло той ночью, Хосоку стоит поразмыслить. Удивляясь, когда Чонгук спрашивает: — Ты хочешь, чтобы я оставил тебя одного? Задавая себе тот же вопрос, он честно отвечает: — Нет. Чонгук кивает, как будто предвидя это, и с мягким выражением лица непринуждённо садится рядом с Хосоком. Их бёдра соприкасаются, но Хосоку нравится лёгкая физически ощутимая поддержка. — Ты хоть понимаешь, что натворил? — Чонгук бросает взгляд на его ногу. — Потянул что-то. — Тебе придётся прекратить танцевать? — Не знаю, — голос Хосока дрожит, — надеюсь, что нет. Затем Чонгук, уже во второй раз за эту ночь, обнимает парня за плечи, хотя на этот раз Хосок пользуется возможностью, чтобы заключить его в объятия. Он перестаёт сопротивляться и утыкается лицом в плечо Чонгука, позволяя себе выплакать всё смущение, разочарование и даже гнев, так сильно цепляясь за гибрида, что позже тот обнаружит следы ногтей. Чонгук держит его на протяжении всего этого, будто скала, за которой можно спрятаться от невзгод, прикосновения его ушей бархатно-мягкие, когда они случайно задевают его руки. Ему кажется, что прошла целая вечность, прежде чем он выплакался, и он отстраняется, чувствуя себя измождённым и отчаянно нуждающимся в хорошем ночном сне. — Я ждал, пока накоплю достаточно денег, — бормочет Чонгук, как раз, когда Хосок начинает спрашивать, куда теперь ему идти. Ему по-прежнему хотелось бы лечь рядом с гибридом, но он заставляет себя не думать об этом. — Я нашёл работу, когда только начал поправляться. Я знаю, что финансово напрягаю тебя. Хосок моргает. — Что? — У меня есть работа. — Щёки Чонгука порозовели. — Вот почему я почти не ем дома. И почему иногда у тебя в кармане оказывается лишних двадцать тысяч вон. Теперь руки Хосока похлопывают его по бокам, представляя те восхитительные, глупые моменты, когда думал, что переложил их. — Ты… — Прости, — голова Чонгука наклоняется вперёд, — я хотел подождать, пока не накоплю на два больничных счёта, но с деньгами на автобус и еду это заняло больше времени, чем я думал. Хосоку кажется, что он смотрит на совершенно другого человека, чем тот, которого он подобрал. — Ты… мне жаль, что ты пошёл искать работу, пока ещё был болен. — Он ненавидит себя ещё сильнее, но не пытается отрицать, что лишние деньги помогли ему. — Я не возражаю. — Взгляд Чонгука пронзителен — самый глубокий из всех, что Хосок когда-либо видел. — Но теперь, когда ты всё знаешь, ты можешь вернуться к работе по три-четыре дня и отдыхать. — Он бросает взгляд на колено человека. — Я помогу тебе расплачиваться за продукты, так что не волнуйся так сильно. — Чонгук… — он сглатывает. Упомянутый гибрид качает головой. — Я серьёзно сейчас. Если ты не прекратишь, я запру тебя в твоей комнате, а потом тебе придётся писать в окно, и кто-нибудь подаст на тебя жалобу в полицию, и это будет очень неловко. Так что перестань валять дурака, или я так и поступлю. Самая длинная речь, которую он когда-либо толкал за один раз, и всё настолько абсурдно, что Хосок не может удержаться от истерического хихиканья. Но Чонгук продолжает сидеть рядом с ним с мрачной физиономией и со сцепленными на коленях напряжёнными руками. У Хосока появляется странное желание поцеловать его в нос, но он отбрасывает его прочь, когда перекладывается с ногами, чтобы лечь на подушки. И всё же желание возвращается с удвоенной силой, когда Чонгук настаивает на том, чтобы уложить его в постель.