Эйлин, Эллочка, Элька

      Бам!       Блядь, как же больно-то, сука….       Бам!       Я откатилась в сторону и смогла открыть один глаз. Высоченный неопрятный мужик, от которого разило перегаром, потирал кулак со сбитой костяшкой. Сплюнул на пол и вышел. Видимо, об меня он костяшки и сбил, мразота. Бабу бить. Да хрен бы с ним левую бабу — меня?!       А с хера ли меня? Голова гудела, мысли слипались в кучу и не хотели срастаться.       Мужика я не помнила, да и думать мешало гудение в ушибленной черепушке. Вот же гондон… Чудом сгреблась, поднялась на четвереньки, распрямилась, держась за стену. Стена была обклеена старыми пожелтевшими обоями с выцветшим ржавым узорчиком. У меня похожие когда-то были на съёмной студенческой халупе. Хохотнула, вот странное создание — человек. В голове шумит, кровавые сопли свисают, грудина болит, наверное, ребро сломано, а она обойчики вспомнила времён молодости. От курица!       По стеночке доползла до ванной, тёмной и пошарпанной, в лучших традициях коммуналок. В мутном стекле с белыми неаппетитными потёками отражалась худющая баба с недобрым взглядом из-под кустистых бровей. Глаза тёмные, посажены глубоко, уголки опущены. Губы тонкие, лицо вытянутое, нос то ли сломан, то ли от природы с горбинкой. И вся эта красота расцвечена великолепным кровоподтёком во всю щёку. Баба и так была не ахти, а хуже её делало ещё и то, что это, мать его, была не я! Я, конечно, тоже не королева красоты, но не могла за одну ночь трансформироваться из невысокой рыжухи в эту вороную кобылу! Ну и годков то мне уже далеко за…!       От созерцания удивительного отражения меня отвлекло шуршание у ног. Я опустила взгляд и чуть вздрогнула. У моих ног свернулся лохматый пацанёнок. Маленький, худющий, года три от силы. Он неслышно пробрался в ванну и приобнял меня за ногу.       — Мама? — поднял он на меня чернющие глазищи.       «Приплыли», — подумала я и села на край ванны.