БН-однострочники

Вода была темная-темная, почти черная, а густая ночная синева — такой полночно-шелковой, какой бывает только на исходе лета, когда листья едва тронуты золотым и красным, но цветы цветут уже осенние. Летние ночи светлее и ярче, они напоены ароматами цветов, какие к осени уже отцветают — и от запахов стоишь без вина пьяный под высокой белой луной. К осени все меняется. Цинсюань любил праздники в смертном мире — даже больше, чем в Небесном граде, потому что Небесный град застыл в вечной весне, а здесь, внизу, все менялось. Наверху не замерзнешь, потому что ночи осенью холоднее, не вымокнешь под летним дождем, не поднимешься в снежные горы... И такой темной синевы ночей там не бывает. Лодка плыла медленно, чуть покачиваясь, и звезды отражались в воде — будто плыли они меж звезд по молочной небесной дороге. Правда, небесная дорога в земной реке едва-едва отражалась, зато полная луна, медово-желтая, низкая и крутобокая, пролилась под нос лодки и дробилась искрами в волнах. Деревня стояла за холмом, и там праздновали. Отзвуки голосов, особенно ясно слышные над водой, разносились далеко и четко: гремел призрачный парад. Запахи чего-то пряного и жареного долетали даже сюда, на середину реки, и краем глаза Цинсюань заметил, как Мин-сюн втянул воздух. Улыбнулся, отвернувшись, нагнулся и коснулся ладонью воды. — Хочешь, сходим туда? — Не хочу. Шумно. — Ты не голодный? — Не хочу в толпу. — Прости-прости! Ты это... после плена, да? Мин-сюн изменился, когда Цинсюань вместе с его высочеством вытащили его из Призрачного города. Наверное, если б Цинсюань знал его не так близко, не заметил бы. Но Мин-сюн стал молчаливее. Хмурился, если его взгляд падал на то, как Цинсюань поправляет на шее замок долголетия, и тогда Цинсюань чувствовал уколы вины: ведь будь у них с Мин-сюном такой же парный амулет, как с братом, Мин-сюну не пришлось бы столько вынести в плену. Потому что Цинсюань бы почувствовал его боль и сразу кинулся на выручку. И еще была эта странная тоска в глазах — когда Мин-сюн думал, что Цинсюань его не видит. И еще сильней, чем обычно, он норовил ускользнуть подальше от людей, от чужого смеха, от пиров и приемов, хотя раньше поддавался уговорам и приходил, хоть и предпочитал забиться в угол, где побольше мяса на столе. — Нет. Просто не хочу. Ты устал, что ли? Цинсюань сел прямо на дне лодки. Зачерпнул горстью, свесившись за борт, холодной воды. — Я не устал. Смотри, черная вода в реке... Мин-сюн вздрогнул, и в неверном лунном свете его лицо показалось незнакомым и чужим. — Что? — Я говорю — черная вода в реке, — растерянно повторил Цинсюань. — Но я взял ее в ладони, и она светлая. Потому что никакой темноты на самом деле нет. Видишь, луна отражается. Я как будто держу свет. Лунный свет в горсти стремительно утекал сквозь пальцы прямо на юбку, и прохладный ночной ветерок неприятно остужал пальцы. Цинсюань хотел потянуться и зачерпнуть еще, но чужая рука придержала его за плечо. — Будешь вертеться — вывалишься. Что ты вообще несешь? — Я не несу! Я тебя, между прочим утешаю! Я понимаю, что тебе плохо, но это пройдет! И вообще, у тебя есть я, твой самый лучший друг! Я уже спас тебя из плена и спасу еще раз! Мин-сюн чуть заметно поморщился. — В том и дело, что у меня есть ты, — бросил он с непонятной горечью; это вышло немного обидно, но у Мин-сюна часто вылетали обидные слова, Цинсюань привык. Мин-сюн обычно и не хотел обижать и отталкивать, так уж он общался. — Все еще злишься, что я пришел за тобой в наряде девы из дома удовольствий или как он там? — Не напоминай. И не спасай меня больше. — Ну вот что ты такое говоришь, Мин-сюн? Я не знал, что это ты, я помогал его высочеству Се Ляню, но если бы знал, то первым бы пошел за тобой, даже если Призрачный город был бы в тысячу раз опаснее. Глаза Мин-сюна в лунном свете почти светились. Он тоже наклонился за борт, зачерпнул воды с тихим плеском и дал ей вылиться сквозь пальцы — правда, не на юбку, а обратно в реку. — Ты бы... выбрал меня, если бы что-то пошло не так? Мин-сюн смотрел куда-то в темноту, и голос его прозвучал непривычно взволнованно. Как же ему страшно, подумал Цинсюань, и он носит это в себе, хотя мог бы просто поговорить, мог бы и раньше сказать, что шпионит для Императора — ну неужели Цинсюань бы не помог? Неужели они вдвоем не справились бы? — Ну конечно, я бы выбрал тебя! И знай, тебе совсем не надо от меня таиться! И... — Я есть хочу, — перебил Мин-сюн и обернулся к нему. — Ну тогда поплыли к деревне! Цинсюань достал веер, взмахнул пару раз, и порывы ветерка погнали лодку к берегу, прочь с лунной дорожки прямо в звездную россыпь. «Есть хочу» — это было хорошо, привычно и правильно, это был его Мин-сюн, это было понятно, и что делать сейчас, Цинсюань хорошо знал. Они поедят, выпьют, потом Мин-сюн отберет кувшин с ворчанием, что на закорках домой не потащит, и последнюю булочку они съедят на берегу, перед тем, как подняться ввысь, и брат крайне вежливо — при Мин-сюне — спросит, где это он изволил прохлаждаться, и все будет хорошо, снова хорошо... Уже привязывая лодку, Цинсюань заметил в дереве борта царапины, а на самом краю дерево размочалило в щепы. Там, где Мин-сюн держался за борт, когда они говорили о луне и о том, что Цинсюань у него есть.