месяц

      Голос Гриши Йегера похож в большей степени на противный лязг какой-нибудь металлической херни, а вместе с голосом дедули, имеющим такое же «чудесное» свойство, звук превращается в абсолютно невнятный дребезг, из-за чего Эрен вынужден держать телефон подальше от себя, на расстоянии вытянутой руки. Папаша голосит так сильно, что даже без громкой связи, с уменьшенным звуком, его слышит Зик в другой комнате, буквально через стенку. Что же, у их отца превосходный талант портить настроение после секса, который был после поездки в молл.       Ведь что может быть лучше ситуации, где ты сперва скупаешь всякое барахлишко с легкой руки брата, который за все платит, а потом, по дороге домой, отсасываешь ему прямо в машине, получая согласие на продолжение дома? По мнению Эрена – ничего. Секс – это прекрасно, даже если это простой минет в не самом традиционном месте. Зик терпеть не может всякие выдумки, а младший из братьев всякий раз удивляет его разными придумками. И удивляется, когда легко удается развести старшего на исполнение. Впрочем, неважно, ведь к лязгу добавляется мелодичный мамин голос, но легче совсем не становится. Становится только хуже. — Ага, — безрадостно отзывается Эрен, уже переставший различать слова около получаса назад. — Мы, вообще-то, ужинаем, пап. Еда остывает. — Ничего, погреете... — Только Гриша не успевает договорить, не успевает назвать их "взрослыми людьми", сославшись на то, что они не малые дети, а микроволновка работает. — Передай маме, что я ее люблю. Пока.       Сбрасывать без зазрений совести? Легко. Даже если потом ему выскажут. Младший Йегер печально разглядывает яркий интерфейс, блеклым взглядом цепляясь за красный индикатор с циферками возле иконки проклятой инсты и ещё какого-то мессенджера, название которого не так уж и важно. Зубы неприятно постукивает друг о дружку, причем так, что начинает колотить уже все тело – и гулко взрыкнув, Эрен подрывается с насиженной постели, резво-резво, но всё-таки чуть менее, чем в моменты особого раздражения, и быстрым шагом, даже слишком широким для себя, возвращается к Зику в соседнюю комнату. Кошак, вальяжно развалившийся среди вещей и вылизывающий яйца, только провожает его взглядом и поводит носом. Наверное, умей животное говорить, то точно бы что-нибудь неприятное высказало.       В голове все ещё что-то дребезжит металлически, заставляет вдоль хребта бежать стадо мурашек и нервно кривить губы, дёргая уголками, но все это отступает, стоит только взглянуть, через щель между приоткрытой дверью и косяком, на Зика. Он всегда его радует. Сейчас, почти застенчиво разглядывая умиротворённое лицо, парень не может налюбоваться. В старшем брате прекрасно все – от светлого едва вьющегося волоса до крепкой щиколотки. И это все Эрен любит с самого детства, наверное даже с самого-самого начала, остаётся только понять, где это начало. — Ну и что ты там стоишь? — Йегер отрывает взгляд от телефона и садится на постели, откинувшись после на подушки, спихнутые к спинке кровати. — Любуюсь, — коротко и ясно отвечает, просунув голову. — Папа заебал.

***

— Папа заебал, — Хистория разглядывает ногти, которые сделала вчера. — Меня тоже.       Девушка на друга поднимает взгляд полный непонимания. Знает? Нет, о Грише она была наслышана, как и о его своеобразном сумасшествии, но Эрен в последнее время страсть какой неразговорчивый, особенно после их блестящего трипа, такой загадочно молчаливый и отвечающий односложными сообщениями. Даже привычные эмоджи в лице «👁️👄👁️» и клоуна куда-то исчезли, будто бы ее замечательный дружбан никогда ими не пользовался. — Че такое? — Она садится и наклоняется к его лицу, загораживая собой и без этого тусклый, но от этого и приятный, свет. — Ты ничего не ешь и молчишь, это стрёмно. С простатой брата проблемы? Перестала быть сладенькой ваткой?       Эрен открывает сперва один глаз, потом второй. Смотрит на Рейсс рассеяно и как-то особенно уныло – Хистория видит, как у него дёргается зрачок, то сужаясь, то расширяясь, и ей становится противно, но вида не подает. Молчит, и она тоже молчит, закусив изнутри щеку до крови, солоноватая горечь которой растекается красным по языку. Порой друг очень неприятный, но она любит его любым. Даже такого унылого, с немытыми волосами и парочкой выскочивших, на нервной почве (наверное), прыщей на обыкновенно гладкой щеке. — Эрен, — вздыхает и кладет маленькие ладони на гладкие щеки. Молчать не получилось. — Ты– — Отсекайся, письки глазки. — Эрен, — при желании эта девушка могла быть настойчивой. Видеть Эрена таким было тяжело, такое состояние у него казалось ей чем-то противоестественным, чем-то абсолютно неправильным. Казалось, будто его либо отравили, либо подменили. Зная йегерские пристрастия: могло быть и одно, и другое. — Что случилось? Ты выглядишь ужасно. Я беспокоюсь о тебе, милый мой. — Все хорошо. Зик думает о том, как же хорошо, что мы друг у друга есть.       Когда на лице Эрена появляется кривая, как плохая стрелка, улыбка, едва оголяющая очаровательно кривоватые зубы, Хистория понимает, что он не признается, не поделится из нежелания ее нагружать, ведь ей и так мозги трахают особенно сильно и без ласки. Девушка склоняется и прижимается губами к его переносице, оставляя за собой красивый красно-розовый помадный след.

***

      У младшего из братьев Йегеров в душе и голове лязг. Он эхом отражается от стенок черепа, всячески отказываясь их покидать. У него перед глазами – белые сонные мухи, белый шум. Эта маленькая неприятность, маленькая мерзость мешает ясно смотреть на вещи, да и вообще приглядываться к чему-то. Потому что глаза режет.       Ещё ему одиноко, у Зика какие-то дела на работе. Брат засиживается там до поздна последние два дня, до самого утра иногда, работая над этой дурацкой газетой. Думается, что он должен проводить время с Эреном, а не с унылым графическим планшетом и мягким светом старого монитора в лицо. Ей-богу, будь парень собакой, то давно бы дверь, ведущую в офис редакции, облаял и, может, попытался сгрызть. Однако ничего не поделать, остаётся дальше проживать эти тревожные деньги, надеясь, что скоро вселенского масштаба спокойствие вернётся к нему.       Шагая по пустой улице, освещаемой через раз дрожащим светом фонарей, Эрен беззастенчиво зевает в ладонь, абсолютно не боясь, что его заметит в окно какая-нибудь престарелая соседка. Сухой кошачий корм в коробке, прижатой локтем к боку, по-дурацки гремит. Не будь этого проклятого лязга, то он бы наслаждался тишиной, иногда раздражаясь, проедь где-то вдалеке машина. У Йегера скрипят зубы, а по спине, вдоль всего хребта, противно бегает стадо мурашек, постоянно заставляющее дергать плечом или вызывая какую-нибудь судорогу, сковывающую руку или ногу. Когда виднеется их дом, на мгновение отлегает: парень прибавляет шаг.       И по мере приближения становится хуже: лязг делается громче и навязчивей. Потеют ладони, окурок не попадает в урну – позор какой, а пролетает рядом то ли на свеженький газончик, то ли на асфальтированное покрытие рядом. Дрожит. Если бы Эрен со стороны увидел, как у него сейчас дёргаются чуть в треморе руки, как сильно сбито дыхание и стиснуты зубы, то ужаснулся. Зрелище ведь не самое приятное, не самое светлое и нежное. Это концентрация тревоги, тоски и боли, накопившейся за какой-то определенный промежуток времени, конечно, не без помощи его дорогой семьи. Сидя на крыльце и хныча в свою ладонь, в жалкой попытке справиться со стрессом, парень не замечает шума подъезжающей к дому машины. Он не слышит и шагов, определенно принадлежащих его брату, и голову поднимает только тогда, когда касаются его макушки по-доброму и присаживаются напротив. — Эрен, — Зик смотрит на него грустно, но ласково, протянув свою аккуратную крепкую руку. — Пойдем в дом.       У них больше никого нет.