Ошибки совершает каждый..

      На территории университета курить запрещено, но разве это когда-то волновало студентов? Воскресенский прятался за стендами с информацией для будущих абитуриентов, неспешно потягивая сигарету. Дым уносило сильным ветром, и никто не боялся попасться. Гранин стоял чуть в стороне, чтобы не дышать ядовитым дымом, сжимая в замерзших пальцах телефон. У него с утра отвратительное настроение, поэтому Рома его не трогал.       Прошло два месяца с похода в клуб. Антон поначалу вел себя сдержанно, руки не распускал, только поцелуи требовал. Вик надеялся, что этого хватит на продолжительное время (это по-прежнему непривычно и достаточно трудно для него), но спустя месяц Осколкин вновь затеял покорять его штурмом. Спокойные разговоры превращались в споры, а следом в скандалы, младший раскрывался не с лучшей стороны.       Вик превозмогал себя как мог, но все равно держался отстраненно. Он карьерист, как оказалось, до мозга костей и впустить в свою жизнь постороннего человека без должного предварительного знакомства - действительно тяжело. Постоянно испытывая эмоциональное потрясение, которое чудом не сказывалось на его учебе, Гранин задавался бесконечным вопросом - почему он терпит это? Почему не заткнет мальчишку, что избалованным ребенком заладил свою песню и бесконечно требует внимания, игнорируя желания самого Вика? Почему позволяет устраивать скандалы и продолжает оправдываться, когда ни в чем не виноват?       Воскресенский не раз пытался поговорить, но Вик раздраженно отмахивался, не желая проходить через это еще и в свободное время. Рома был не в восторге от молчания друга, но настаивать не в его характере: когда захочет, тогда и поделится. - Трахни его уже наконец, он успокоится, - на очередной звук пришедшего уведомления, от которого Гранин устало закатил глаза, Роман не выдержал. Они возвращались в аудиторию, плотнее кутаясь в наспех накинутые куртки. Вместе с морозом неотвратимо приближалась сессия - магистры не успевали дышать от необъятного количества заданий. - Разберусь, - не менее злостно ответил Вик. На том и закрыли тему.       Пары закончились, но никто не спешил уходить домой. Времени оставалось все меньше, из-за чего большая часть практических занятий превращалась в обсуждение публикуемых статей и написание диссертаций. Все окна и свободные минуты их группа проводила за мольбертами, чтобы успеть доделать задания к обходу. Преподаватели будто с цепи сорвались, требовали всего и сразу. На Гранина и Воскресенского, как на активистов, наседали вдвойне: Вик продолжал периодически заменять Домосадова у третьего курса (тот давно выздоровел, но решил, что должен контролировать будущего преподавателя лично, а потому настаивал на этих кадровых перестановках), а Романа втянули в приготовления к зимней выставке в качестве организатора. Его желание никто особо не спрашивал - заведующий кафедрой сказал: "Будет тебе большим плюсом к зачетам".       Вик воткнул наушники в уши, отвлекаясь от трепа женской составляющей группы. Воскресенский еще держался, изредка вставляя свои пять копеек в беседу. Они планировали остаться до закрытия университета, договорившись с заведующим, чтобы тот оставил ключи от кабинета и кафедры. Как магистрам и людям ответственным, Игорь Евгеньевич доверял им сверх нормы, удивительно, что ни Гранин, ни Воскресенский этим не воспользовались в корыстных целях ни разу - возможно за неимением свободного времени.       Игнорируя настойчивую вибрацию мобильника, Гранин, поглощенный работой, жутко перепугался, когда на его плечо легла чужая ладонь. Вздрогнув всем телом, он быстро обернулся, срывая наушники. Перед ним стоял Антон, хмуро разглядывая его из-под отросшей светлой челки, сложив руки на груди. Всем своим видом излучая недовольство, юноша начал отнюдь не с приятного. Неужели не хватает фантазии поговорить спокойно и на отвлеченную тему? - Я уже час тебе названиваю, нельзя хоть раз ответить? - Антон зло щурился, стараясь не привлекать внимание, но кроме Гранина и Воскресенского их группа состоит из девушек, а уж те не упустят возможность обмусолить такое редкое явление, как наличие у Вика друзей помимо Ромы. Даже смеяться перестали, прислушиваясь. Гранин тяжко застонал, предвкушая очередной наезд на пустом месте. Настроение мгновенно исчезло. - Вышел из кабинета, - сквозь сжатые зубы процедил он, выталкивая мальчишку. Тот возмущенно вздернул брови, но поняв, что Вик идет следом, послушался. - Виктор, я соскучился. Ты совсем не уделяешь мне внимания! - только они оказались на приличном расстоянии от аудитории, как Осколкин требовательно вцепился в черную рубашку Вика.       В коридоре отключили бо́льшую часть освещения, поэтому найти достаточно темный уголок, чтобы скрыться от случайных глаз, не составило труда. В такое позднее время оставались только магистры и некоторые преподаватели. Вик облокотился о белоснежную колонну спиной, разглядывая худощавое тело юноши. Если бы не ситуация, он бы обязательно восхитился тем, как плавно скользит свет от дальнего светильника по чужому лицу, очерчивая излишне впалые щеки и выделяющиеся глаза. - Мы недавно ходили на свидание! - напомнил Гранин устало. Он был дико раздражен поведением мальчишки, не понимая вечных попыток поссориться. Его грудь часто вздымалась, пока он считал про себя до десяти, чтобы не вспылить. - Недавно? Это было на прошлой неделе! Я знаю, что у тебя сейчас много дел, но ты можешь хотя бы отвечать на мои звонки? - Я через день по четыре часа удовлетворяю мужиков по телефону, мне еще с тобой этим заниматься? Ладно бы что-то важное, но ты просто отвлекаешь меня! - Гранин терял терпение. Счет, очевидно, не помогал. Данный разговор, как заевшая пластинка, постоянно всплывал на поверхность. Неужели этот ребенок не замечает, как Вик непрестанно ломает себя, чтобы хоть немного угодить ему? - То есть я для тебя не важен? - Осколкин повысил голос, пугливо озираясь, вдруг кому-нибудь приспичит именно сейчас прогуляться по безлюдному этажу. Он умудрялся перевернуть вверх ногами любую фразу Гранина, чем бесконечно сбивал с толку. - Я понял, это твое хобби - выводить меня из себя. Ты не маленький, чтобы холить и лелеять, боясь оставить одного. Потерпи немного, сессия закончиться и будут тебе свидания, - опустошенно произнес Гранин, шумно втягивая воздух носом. Иногда ему хотелось спуститься со своего места “преподавателя” и старшего в их паре и побыть таким-же противным и надоедливым, как Антон. - До конца сессии? Она еще не началась даже! А что после? Диссертация, практика, защита? Сколько мне ждать тебя, вечность? - Осколкин хмурил тонкие брови, продолжая мять чужую рубашку, смотря снизу вверх в силу роста. Еще немного и он начнет истерить. - Тебе что нужно? Секс? И ты успокоишься? - Гранин чувствовал, как гнев охватывает его полностью, дыша через рот, почти отшвыривая Антона от себя. Тот нагло встряхнул плечами, складывая руки на груди. - Одевайся, чтобы через пять минут был на улице.       Антон озадаченно открыл рот в немом вопросе. Вик резко развернулся, направляясь в сторону аудитории. Не успев сориентироваться, он бы продолжил смотреть на широкую спину, но Гранин развернул голову вбок и рявкнул: “Живее” не своим голосом. - От кафедры и кабинета, - достав из сумки ключи, Вик, не глядя, бросил их Воскресенскому, промахнувшись. Те звонко брякнули о пол, заставив вновь замолчать всех. - Закроешь тут все. - Ты чего?       Гранин дергано схватил куртку, висящую на крючке у входа, только с третьего раза попав в рукав. Его потряхивало и, если бы хоть кто-то еще осмелился в эту секунду что-то ему сказать, он бы, скорее всего, впервые в жизни закричал. - Достал он меня, - рывком подняв сумку с пола, он оставил свою незаконченную работу, открытые краски и грязные кисти. Его мысли крутились только вокруг одного человека сейчас. - Убери за меня, пожалуйста.       Со школьного выпускного Гранин жил один. Во-первых, он желал самостоятельности, во-вторых, так легче скрывать свои сексуальные предпочтения и работу, в-третьих, младшая сестра Наташа слишком любопытна и очень любит брата.       Родители неожиданно подарили ему скромную студию, недалеко от университета, куда он подал документы. С первой зарплаты Вик затеял ремонт, перестраивая все под свой вкус: приобщил отца и Воскресенского с его родителем. Вчетвером они ловко избавились от обоев в цветочек, задекорировав большую часть стен под камень, а другую - под художественную роспись, перестелили паркет. Громкое слово “кухня” (на самом деле всего лишь трубы под сантехнику) передвинули в дальний угол, оборудовав мини-гарнитуру с барной стойкой вместо обеденного стола, чудом вместив холодильник. Остальную часть комнаты заняли большая кровать, открытая вешалка для одежды и угловой компьютерный стол. Окна мама любезно украсила тюлем и шторой, по просьбе Гранина без рюшек и “других штучек”. В просторной прихожей, отделенной от единственной комнаты аркой, Гранин любовно поставил диван на всю стену и журнальный столик. За шесть лет в его берлоге добавились только деревянные полки над диваном, ломящиеся от книг и учебников.       Как и в одежде, в интерьере преобладали черные цвета, с одним исключением в виде росписи у кровати. Изобразили они с Ромой внутренности древней пещеры с наскальными рисунками. Получилось мрачновато, зато оба были в восторге - когда Воскресенский переехал в свою квартиру, они заделали ему похожую.       Доехали до дома Гранина в полном молчании. Каждый в своих мыслях, с недовольными лицами. В прихожей даже свет включать не стали: Вик зло разоблачился, вслепую толкая Антона в нужную сторону. Заткнул его рот грубым поцелуем, кусая до крови и оттягивая губы. Осколкин колотил в плечи и грудь, пытаясь что-то промычать, но тщетно. -Ты же сам просил, уже передумал? - ядовито оскалился Гранин, повалив мальчишку на кровать. Он уже успел расстегнуть чужую рубашку, сбросив на пол и перешел к джинсам. Разум застилал гнев и недостойное: “сам напросился”. Хотелось заставить пожалеть о потраченных нервах, пусть и таким низким образом. Он ведь тоже не железный, чтобы бесконечно терпеть. - Поворачивайся, - Вик свой голос даже не узнал. Он впервые был так зол на кого-то. Осколкин боязливо перевернулся на живот, ощущая как холодные с улицы руки обхватили его под тазовыми косточками, потянув вверх. - Виктор, я девственник! - успел сказать Антон, почувствовав как небрежно смоченный слюной палец уже проник внутрь, доставляя дискомфорт и тупую боль. Юноша тихо охнул, задерживая дыхание и пряча слезящиеся глаза в покрывале. Не так он себе это представлял, но боялся остановиться: вдруг следующий раз вообще не наступит? - Значит, тебе не понравится, - такая подробность умерила пыл. Буквально вся злость разом испарилась. Гранин наклонился к бледной спине, утыкаясь губами в светлый затылок. Надо же, как его накрыло, раз он додумался насиловать ребенка. -Прости, мне остановиться? -Н-нет, - тихое и смущенное. - Будь нежнее.       Вик с трудом вспомнил, где у него хранятся смазка и презервативы - настолько давно ими не пользовался. Вернувшись на кровать, он почти нежно перевернул первокурсника лицом к себе. Осколкин весь покраснел, взгляд затуманился. Первоначальный страх сменился томным предвкушением, грудная клетка быстро вздымалась и опускалась. Ребра выпячивались от худобы, ключицы и тазовые косточки остро выпирали. Вик обещал себе откормить несносного мальчишку, пока оглядывал бледное тело. - Постараюсь, - шепнул в порозовевшее ушко. Умело отвлекая от боли поцелуями по всему телу и поглаживанием по бедру, Гранин щедро выдавил смазку на пальцы, размазывая и вновь толкая в горячую тесноту. Антон поджал губы от боли, сжимая мягкое покрывало в кулак.       Второй входил с большим сопротивлением. Гранин обхватил чужой опадающий член, нежно лаская. Он увлеченно рисовал узоры языком по бледной коже, пересчитывая родинки. Когда Осколкин привык к дискомфорту внутри, Вик укусил его ключицу, вынимая пальцы.       Он входил медленно, давая возможность расслабиться. Антон задыхался от боли, сбивая покрывало. Инстинктивно зажимаясь, пытался отстраниться. Гранин обхватил его под поясницей, поднимая выше, чтобы было удобнее, продолжая губами касаться тела везде, куда дотягивался. - Я могу...? - оказавшись полностью внутри, он остановился, чтобы перевести дыхание. У него не было секса полтора года, он желал втрахать податливое тело в кровать, а потом, может быть, повторить. Но приходилось сдерживаться, чтобы не навредить. Антон неопределенно хмыкнул, ребром ладони смахивая слезу.       Гранин толкнулся на пробу. Осколкина подкинуло на кровати, и тот вцепился в его худое плечо, крепко сжимая. Ощущения юноша испытывал совершенно неприятные - непривычно и больно. - Я же говорил, тебе не понравится, - сцеловывая очередную слезу, Гранин хотел выйти. Он не собирается причинять ему боль, каким бы нетерпимым тот ни был в жизни. - Не надо! Пожалуйста, - надрывно всхлипнул Антон, резко насаживаясь обратно. Зря он это сделал, по перекошенному лицу было ясно, что ничего приятного в последнем движении не было. Вик даже не успел перехватить его бедра, чтобы остановить. - Перетерплю, - едва прошептал дрожащим голосом. - Мы можем остановиться, не надо превозмогать себя, - Гранин не смел шевельнуться, только безостановочно гладил бледное лицо, зачесывая светлую прядь за ухо. Антон дышал глубоко, успокаиваясь, подставлял голову для ласки, постепенно расслабляясь и переставая зажимать мышцы. Вик только сейчас обратил внимание на собственный дискомфорт, но быстро отбросил эту мысль - мальчишке намного хуже. - Только не останавливайся, - хрипло прошептал Осколкин, явно из последних сил. Казалось, прекрати они сейчас, и Антон просто исчезнет, таким умоляющим и отчаянным он выглядел. Гранин взволнованно схватил тюбик со смазкой, щедро выдавливая еще, размазывая почти везде, даже где не нужно. - Давай без резких движений, - потерянно согласился Вик. Он аккуратно поменял угол, надеясь найти простату.       Этот секс по праву можно назвать самым неловким и отвратительным - Гранин не мог уже смотреть на непрекращающиеся слезы, покрасневшие глаза и трясущиеся руки. Антон вцепился в его плечи намертво, до синяков, не позволяя отстраниться. Это мучение для обоих, и Вик совершенно не понимал для чего оно нужно. Он двигался медленно, часто замирал, давая возможность отдышаться и уже начал чувствовать, как его возбуждение опадает. - Твою мать, - чуть слышно произносит Вик, делая, как он считает, последний толчок, и внезапно Антон несдержанно охает, выгибаясь в его руках. Неужели? - Повтори, - хнычет тот, но Гранин уже и сам двигается, с облегчением слыша стоны удовольствия, вместо жалобных всхлипов. - Бро, ты чего такой хмурый? - Воскресенский встречает у проходного пункта, докуривая сигарету. Друг одет в капюшон и мелко подрагивает на холоде. Гранин неприятно хмурится от воспоминаний прошедшей ночи и отмахивается рукой. Он не хочет вновь переживать это - неприятный холодок прошелся по спине, едва перед газами всплыло заплаканное лицо младшего.       Антон не мог ходить весь вечер, и Вику пришлось нести его на руках в ванную, чтобы вымыть. О возвращении в общежитие и речи быть не могло, поэтому он разогрел купленный в магазине готовый ужин и скормил первокурснику, укутывая одеялом, чтобы отдохнул. И хотя их первый секс закончился блаженством на лице Осколкина, у Гранина шок не прошел даже спустя день. Ему до скрежета зубов хотелось забыть то выражение лица, полное непереносимой боли и отчаяния. Нельзя было что-ли сразу сказать, что болевой порог настолько низкий?