Лепидоптеролог

       Столичная жизнь — роскошь! Весь город изящно расчерчен стрелами элитных новостроек и линейных офисных зданий. Кое-где, среди дорогих стеклянно-бетонных джунглей, изящными росчерками вырастают исторические постройки, как вылизанные холёные аристократы в кругу понаехавших жителей мегаполиса. Торговые центры призывно подмигивают цветастыми витринами и кричащей рекламой на многометровых экранах. Людей здесь так много, что, кажется, можно задохнуться, неосмотрительно затерявшись среди хаотичной толпы. Всё прекрасно, но по утрам я столицу ненавидел.        Первый учебный день в этом году не задался, откровенно говоря. В шесть утра я подорвался с постели от двух раздражающих звуков одновременно: третьего по счёту звонка будильника и заунывного воя соседской собаки. Животных я любил, но этот волкодав за стеной сводил с ума. Всё никак не пойму, за какие грехи эти несчастные себя наказывали, покупая столь шумного питомца и приучая его к ранним прогулкам.        После отвратительных побудок приходить в себя было трудно. С кровати я поднялся с глухим стоном, больше походившим на кряхтение дряхлого старца. Как всегда, нашарил одной ногой тапок, второй — нет. Поэтому, спустя полминуты бесцельного подслеповатого моргания в сторону стены, пришлось нагибаться, пытаясь выловить вечно исчезающий левый тапок из-под кровати. Разгибаясь, я совершенно чудесным образом приложился лбом об тумбу, тем самым завершив свой привычный утренний ритуал. Взбодрился и грубо выругался на предательницу-тумбу, с которой так часто вступал в бой своей многострадальной головой. Переставить её, что ли?        Дальше по расписанию сборов — душ. Когда меня обдало ледяной водой, я даже не удивился. Лишь испытывал слабый проблеск надежды, что стоит покрутить кран туда-сюда и немного подождать, как температура нормализуется. Чёрта с два! Снова какие-то перебои.        Ясно без слов, что из душевой кабины я вышел никак не обновлённым, а скорее обозлённым на весь мир и коммунальные службы в частности. Отражение в зеркале встретило позабытыми синяками под глазами, бледной серостью и свирепо сжатыми губами. Волосы топорщились во все стороны и походили на прямые светлые антенны. Ни дать, ни взять — жертва не то Освенцима, не то шаровой молнии.        Скупой завтрак и кофе скрасили утренние телешоу на небольшом плазменном телевизоре, который посчастливилось выцепить летом у приятеля, купив задешево. Ведущие выглядели весьма благодушно и раздражающе-бодро, как для нормальных живых людей. Я готов был поверить в шаманство и тёмную магию, но никак не в хорошее настроение в половине седьмого утра.        Забросив посуду в мойку, я выглянул в окно. Вид с пятого этажа хрущёвки открывался весьма традиционный: пустая детская площадка, построенная очередным депутатом-чиновником, несколько аккуратных клумб в старых шинах, да сосед, выпускающий клубы сигаретного дыма из окна дома напротив. Идиллия.        Собираться пришлось наспех, надев то, что первым вывалилось из шкафа, кое-как причесавшись и забросив в пустующую сумку одинокую пухлую тетрадь на все случаи жизни. На первых двух курсах обучения я понял, что если твоё лицо видят в стенах университета, то и конспект проверять никто перед сессией не станет. На третьем курсе эта теория подтвердилась, а сейчас, на четвёртом, я даже сомневался, что мне не лень будет записывать хоть что-то. Время покажет, но в первый учебный день я истово верил, что подожгу университет, лишь бы появилась возможность и дальше высыпаться. Ни о каких конспектах и речи не шло.        Стоило выйти из дома, как лицо обдало свежим, ещё тёплым осенним ветром. На ближайшей остановке сбилась в нестройный ряд сонная толпа, ожидающая маршрутку. Беглый взгляд на наручные часы сподвигнул не испытывать судьбу, ожидая своей очереди, а проехаться на метро. Так у меня появился бы шанс на неспешный перекур под университетом в компании приятелей с потока. Может, удастся выловить Серёгу и вытянуть его куда-то после пар, пока он не решился закадрить очередную девчонку с младших курсов. Уж таким был мой лучший друг — непостоянным любителем заглядывать под юбки.        В подземке было сыро и немного прохладно. На эскалаторе меня чуть не сбил с ног какой-то мужик, стремительно несущийся вниз со здоровенным чемоданом и расталкивающий всех на своём пути.        — Урод, — зло прошипел я, глядя ему вслед.        Миловидная женщина средних лет, стоявшая рядом, утвердительно закивала, соглашаясь со мной. Пришлось натянуть скупую улыбку из своих размытых соображений о воспитании.        В вагон довелось пробиваться чуть ли не с боем. Я прижал сумку к боку, словно в ней могло храниться что-то важное, и прислонился к поручню, наивно надеясь, что меня не раздавит за предстоящие несколько станций пути до универа. Время тянулось медленно. Вагон подскакивал и мерно стучал, убаюкивал в своих железных тисках.        На очередной станции ситуация заметно ухудшилась. Поезд метро раскрыл свою пасть, вобрав ещё с десяток хмурых пассажиров в одну дверь. Человеческое течение грубо оттиснуло меня в угол и вжало в окно. Кто-то чувственно впечатался мне в спину, коротко выругавшись, делая и без того ужасную атмосферу просто катастрофической. За неимением возможности двигаться я повернул голову, едва не уткнувшись носом в белоснежный хлопок чужой рубашки.        — Отодвиньтесь! — прорычал я, раздосадованный вопиющей разницей в росте между мной и близстоящим попутчиком.        — Я бы с удовольствием, — раздался над ухом едкий баритон, — но не получается.        — А вы лучше старайтесь!        — Сам тогда и двигайся, старательный.        — Куда? В стену?!        — Да хоть в соседний вагон. Ты недоволен — ты и двигайся.        — Какой быстрый у нас прогресс! — пошёл я в разнос. — Сначала жмёшься, потом на ты переходишь! Если это такая техника соблазнения, то спешу расстроить — не пробрало.        Мужчина за спиной хмыкнул и хотел было что-то ответить, как вагон ощутимо подбросило, и утренний визави едва не расплющил меня по стеклу, навалившись всем телом.        — Да что ж такое!        — Меня не интересуют маленькие мальчики, — ответил, наконец, попутчик и даже попытался отодвинуться, как очередной скачок вновь решил сделать нежелательную близость до крайности интимной.        — Твою мать! — выругался я. — Ты кого маленьким мальчиком назвал, лось?        — А что? Маленькая девочка? — противно рассмеялся мужчина мне в ухо.        К моей огромной радости адский транспорт остановился и выпустил часть пассажиров, создавая новое пространство в вагоне. Я успел было развернуться и вдохнуть полной грудью, как новый поток людей снова притиснул говорливого мужика впритык ко мне.        С выражением вселенского недовольства я уставился на своего горе-собеседника, нагло разглядывая. Потоки ответных колкостей застряли в горле, стоило мне увидеть красивое хищное лицо с хитрым прищуром коньячных глаз. Незнакомец был высок и статен, чертовски, просто непозволительно хорош собой. В момент, когда наши взгляды пересеклись, я проклял свою ориентацию, потому как вместо достойного ответа зазнавшемуся хаму мог лишь бессовестно на него пялиться.        — И всё-таки ты мальчик.        Я моментально отмер, очарование спало. Никакая внешность не поможет с таким характером.        — Что, возраст берёт своё, сразу не разглядел? — едко осведомился я.        Губа мужчины недовольно дёрнулась вверх, он явно был задет или как минимум раздражён. Эта реакция мне была хорошо знакома по моему старшему брату. На вид ему было около тридцати, а значит, любое упоминание о надвигающемся четвёртом десятке могло легко вывести из себя.        — Подрастёшь — узнаешь.        — Да пошёл ты!        Приложив все мыслимые и немыслимые усилия, я выскользнул из вынужденного плена и начал расталкивать людей вокруг, стараясь протиснуться в середину вагона — подальше от этого странного типа.        Весь оставшийся путь прошёл в относительном спокойствии. Я кое-как надел наушники и отрешённо уставился на однообразный пейзаж за окном — бесконечный тёмный тоннель.        Спустя какое-то время двери в очередной раз распахнулись уже на нужной мне станции, выплюнув меня наружу вместе с кучей сонных студентов. Я поправил ремень сумки на плече и двинулся прочь из подземки, разом выдохнув от исчезнувшей давки, действовавшей на нервы.        Вся территория перед университетом кишела разновозрастными группками молодёжи. Я огляделся, стараясь отыскать взглядом знакомые лица и кивнул парочке приятелей. Одногруппников нигде не было, что неудивительно — до пары оставалось добрых двадцать минут, а значит, из наших прибежал только сердобольный староста, с которым я общался редко и только при крайней необходимости.        Определив свой зад на прогретый утренним солнцем парапет, я выудил пачку сигарет из сумки и, прикурив, сделал длинную затяжку. Я наслаждался временным одиночеством, разглядывая спешащих взбудораженных первокурсников у входа в корпус. Помнится, будучи перваком, я так же торопился к нужной аудитории, боясь опоздать в якобы взрослую студенческую жизнь.        Телефон жизнерадостно тренькнул, оповестив о входящем сообщении из одного занятного приложения. Я расплылся в довольной улыбке, обрадовавшись писавшему. Соцсеть под говорящим названием «Аноним» подарила мне хорошего приятеля, с которым мы переписывались сутками напролёт с начала лета. Я тогда знатно надрался на корпоративе и по возвращении домой повёлся на всплывшую рекламу, где звучный мужской голос предлагал найти единомышленников и людей со схожим мировоззрением, сохраняя при этом анонимность. Среди множества скучных персонажей мне встретился Он, великий и ужасный Zero. Zero: Я сейчас сдохну.        Да, Зеро всегда разделял моё отношение к ранним побудкам. Более того, часто случалось, что если день не задался у меня, то и у него что-то шло не по плану. Прямо таки кармические братья!        Протяжно зевнув, я пробежался пальцами по клавиатуре и отправил ответное сообщение.

Neo:

Утречка! Что не так?

Zero: Умираю.

Neo:

???

Zero: Как ты относишься к детям?

Neo:

О, сладкий! Ты, наконец, решился на этот шаг!

Зеро знал, что я гей. Признаться в этом неизвестному с нарисованным человечком на аватаре было совсем не трудно. По крайней мере, проще, чем родителям, с которыми я из-за этого рассорился в пух и прах. Zero: Если я захочу детей... убей меня.

Neo:

Ты и так умираешь. Смысл мне руки марать?

Zero: Согласен. Мне нужно торопиться. Хорошего дня, малыш.

Neo:

Целую плечи и до встречи.

       Мою симпатию к мужскому полу он тоже разделял. Я не знал, нравятся ли ему женщины в том числе, но на моё пьяное: «Кстати, мне нравятся парни» в день нашего знакомства, его ответом было: «Мне тоже».        — Кир!        Громкий оклик за спиной заставил меня нервно дёрнуться и бегло свернуть окно приложения.        Друг приближался с неумолимой скоростью и с уверенностью ледокола пробивал путь через полчище студентов к цели в моём скромном лице.        — О, Серый! Я думал, ты проспишь.        — Я тоже так думал. Матушка разбудила, представь себе!        — Тамара Васильевна начала переживать о твоих прогулах? Ну и ну.        — Если бы она знала обо всех моих прогулах, я бы битый ходил, — улыбнулся друг, присаживаясь рядом. — То она распсиховалась, как я с работы ушёл. Говорит, мол, я ничего не делаю, только гуляю, да девок вожу. Вот и решила теперь меня контролировать по всем фронтам.        — Наконец-то она узнала, что ты полный балбес.        — Да ну тебя.        Мы дружно расхохотались, понимая без слов, что это полная правда. С приходом Серёги моё настроение заметно улучшилось. Вдвоём сидеть в тени раскидистых каштанов и обсуждать первогодок казалось очень даже интересным занятием. Серёжа мало поменялся со школьных лет, а потому, как и в старые добрые времена, беззастенчиво тыкал пальцем в сторону очередной симпатичной девчонки, обсуждая её с видом заправского знатока. Он был славным малым, обаятельным и каким-то по-летнему тёплым со своими каштановыми вихрами и забавными, едва заметными веснушками. Девочки велись на его смазливое лицо и задорный юмор, а я знал Серого слишком давно, — с первого класса, — чтобы он внезапно встревожил моё сердце. Да и более натурального натурала я ещё не встречал.        Заболтавшись, мы не заметили, что судный час уже пробил, и мы опаздывали на первую пару.        — Может, прогуляем? — с надеждой поинтересовался друг, изобразив скорбное выражение на бесноватом лице.        — Не может. Говорят, на кафедре политологии преподы — звери. Своих любят, а международников валят. Надо на глаза появиться пару-тройку раз, а там уже прогуливать.        — Ну ладно, — лениво протянул Серый, спрыгнув с парапета. — Только я тетрадь не взял. Дашь листик?        — Дам-дам, никуда не денусь.        Мы поднимались на нужный этаж без лишней спешки, будучи уверенными, что на четвёртом курсе за опоздание по голове не прилетит.        Остановившись перед нужной дверью, мы с Серым переглянулись. Разыграли на чуваши, кто первым зайдёт в аудиторию — Серый проиграл. Первая удача за день! Обиженно глянув на меня, друг приосанился и громко постучал, после чего мы сразу вошли в аудиторию с единогласным: «Извините за опоздание, можно войти?».        Я что-то говорил про удачу? Чёрта с два! Когда я увидел стоявшего у доски преподавателя, присланного по наши души с кафедры политологии, моей первой мыслью была мгновенная эвакуация через окно.        — Назовитесь, — глубокий баритон пронёсся по всей аудитории, вибрацией отражаясь от стен.        — Соколов, — бойко отозвался Серёжа.        — Заславский, — убито прокаркал я, предчувствуя грядущий армагеддон.        Развернувшаяся на нас с Серым группа меня волновала от слова никак. А вот препод, чьё выражение лица за полминуты сменилось от холодно-безразличного до сардонической улыбки, пугал похлеще страшилок Стивена Кинга. Осознание того, что я устроил в метро перебранку со своим преподавателем, накатывало медленно и лениво.        — Что ж, Соколов и Заславский, присаживайтесь. Только вас и ждём.        Серый лучезарно улыбнулся и отправился к среднему ряду, где маячили лица наших друзей. Я же шёл как на расстрел, чувствуя подвох во вполне мирном решении сложившейся ситуации. Пока мы продвигались к своей компании, в аудитории висела глухая тишина. Даже мухи не решались взлететь — настолько ужасающей была аура нового преподавателя.        — Нам конец, — шепнула мне на ухо Света, освободившая для меня соседнее место от своей сумки.        Серый развалился рядом, не прекращая давить идиотскую улыбку, так неподходящую к угрожающей атмосфере пары.        — Для начала представлюсь, — начал преподаватель, вернувшись к доске. — Меня зовут Станислав Сергеевич Голицын. Основной род деятельности — журналистика, политический обозреватель. Своё время ценю и того же требую от вас. Впредь за каждое опоздание я ставлю пропуск, независимо от того, явитесь вы или нет. Больше пяти пропусков — недопуск на экзамен. Это понятно?        Если бы рядом с нашей аудиторией было кладбище, оно показалось бы фестивальной площадкой в противовес звенящей тишине кабинета. Я скосил взгляд на Серёгу, отмечая, как уголки его губ стремительно опускаются. Правильно! Нечего улыбаться, когда рядом этот страшный мужик.        Я вывел на обложке тетради имя преподавателя и, подумав, приписал рядом с инициалами «СС» сдвоенную руну «зиг» и звание «рейхсфюрер». Вышло забавно: «рейхсфюрер СС Голицын». Описание вполне подходящее.        — Станислав Сергеевич, — правая рука старосты взмыла ввысь, подогревая и доводя до кипения мои фантазии о Третьем рейхе.        — Да?        — А если есть справка от врача, это не считается за пропуск?        Я закатил глаза.        — Рубрика дебильных вопросов от Степашки, — тихо хихикнула рядом Света.        Станислав Сергеевич смерил старосту нечитаемым взглядом, поленившись изобразить хоть какую-то эмоцию.        — Разумеется. Есть ещё вопросы?        — Скажите, а в каком журнале или газете вы работаете? — кокетливо поинтересовалась Арина Протасова — наша активистка всех студенческих мероприятий. — Хотелось бы почитать.        — Похвальная тяга к знаниям, — усмехнулся Голицын и снова развернулся к доске, чтобы изящным размашистым почерком вывести название издания.        По группе прошёлся поражённый возглас. Ещё бы! Кто бы не удивился преподавателю, пишущему статьи для популярнейшей в стране газеты, экземпляр которого видел едва ли не каждый у своих родителей? И что этот щегол делал с утра пораньше в забитом вагоне метро, спрашивается?        — Если вопросов больше нет, перейдём к занятию. Наш курс называется «История политических учений и политология». Каким образом это хотят вбить в ваши головы за один год — неизвестно. Но поверьте, я сделаю всё, чтобы материал вы запомнили.        Угроза в голосе Голицына была ничуть не скрытой. Он вкрадчиво обещал все девять кругов ада по Данте Алигьери, выглядя при этом сурово и — совсем немного — искушающе.        — Кто из вас имеет чёткое представление о том, что же такое политология?        Пока староста снова зашёлся в партийном приветствии Третьего рейха, Голицын смотрел в упор на меня. Я чувствовал себя бабочкой, которую пригвоздил к стене булавкой лепидоптеролог-энтузиаст.        — Заславский!        «Кто бы сомневался, что ты выберешь меня, сын Сатаны!» — пронеслась в голове унылая мысль.        — Наука о политике, — скупо выдал я, почесав подбородок.        — Ёмко, как для четвёртого курса.        — Стараюсь отвечать лаконично и по делу, — огрызнулся я сухо, мгновенно выходя из себя.        — Есть кто-то, чьи познания уходят дальше уровня младших классов? — с монолитным спокойствием на лице обратился к аудитории Голицын.        Одногруппники дружно рассмеялись над моим «удачным» выступлением, некоторые тянули руки для ответа. Я прикрыл глаза и медленно посчитал до десяти, стараясь успокоиться и не разразиться громким матом на весь университет. Серый, что с моим взрывным характером был знаком как никто другой, похлопал меня по плечу в знак поддержки. Пока я занимался неким подобием дыхательных техник, кто-то из девочек успел дать устроивший Голицына ответ. Лекция началась. А я впервые почувствовал, как во мне просыпается острое гадкое чувство, похожее на ненависть.