Лепидоптеролог

       Когда поменяли расписание спустя две недели от начала занятий, я готов был нестись в деканат с криками о помощи. Почему? Всё просто! Нам поставили две пары политологии, вместо одной, и теперь я встречался с Сатаной по вторникам и пятницам.        Одногруппники сошлись во мнении, что я его любимчик. Да прям путеводная звезда! Каждый пятничный семинар у Станислава Сергеевича проходил под девизом «удави Заславского». Иначе я объяснить происходившее не мог, обвинения сыпались градом: «Заславский, читать с листа надо было стихи на новогодних огоньках в школе. В вашем возрасте пора уметь запоминать простейшую информацию», «Кирилл, могу вас поздравить! Вы только что присоединились к миллионам обывателей, что не могут отличить легитимность от легальности. Хотя, этого и стоило ожидать, с вашим-то обширным уровнем познаний» или любимое «А на этот вопрос у нас ответит... Заславский! Сможете дать ответ, или снова сыграем в молчанку?». Это его подчёркнутое «вы» при обращении к студентам невыносимо раздражало и проводило черту между ним и группой, не давая и шанса на сближение. И так было каждую чёртову неделю на протяжении полутора месяца, пока моя психика не сдала окончательно и я не решился на рискованный шаг — задержаться в аудитории и добиться правосудия.        Когда всех смело прочь из кабинета, я остался один на один с Голицыным, что проставлял карандашом какие-то отметки в своём журнале. Собравшись с духом, я уверенно преодолел расстояние от своего места до преподавательского стола и замер, буравя взглядом темноволосую макушку Сатаны. Примерно с минуту ничего не происходило.        — Что же вы смотрите, как Ленин на буржуазию? Какие-то вопросы, Заславский? — спросил он, не удосужившись оторваться от своих бумажек.        — Да! Станислав Сергеевич, объясните пожалуйста, почему вы постоянно спрашиваете с меня вдвое больше, чем с остальных? — попытался я облечь свою претензию в рамки приличия.        — Что не так? Вам лень прилагать усилия? — мазнул он холодным пренебрежительным взглядом.        — Да нет же! — воскликнул я, распаляясь. — Вы постоянно пытаетесь задать мне каверзный вопрос или как-то унизить!        Голицын, наконец, отвлёкся от заполнения преподавательского журнала и поднял на меня свои бездонные коньячные глаза, полные абсолютного спокойствия, плещущегося на янтарном дне радужки.        — Вы действительно считаете, что я пытаюсь вас унизить своими репликами?        Я завороженно замер, попав под гипноз глубокого голоса и эстетично-небрежного образа мужчины, что не казался в тот момент хоть маломальски раздражающим. Я кивнул, а Голицын лишь устало вздохнул и зажал переносицу между большим и указательным пальцем, массируя.        — Конечно же я не собирался вас задеть, — покачал головой он, а затем коротко улыбнулся. — Разве что, в самом начале. Потом же я начал преследовать совсем другие цели. Догадываетесь, какие?        — Нет, если честно, — удивлённо ответил я.        — Скажу честно, но заранее попрошу отреагировать адекватно и не воспринимать мои слова как шпильку в ваш адрес, — дождавшись моего кивка, Голицын вновь улыбнулся и продолжил: — Вы, Кирилл, парень неглупый, но бестолковый и очень ленивый. Вы умеете быстро реагировать и достойно импровизировать, что делает вам честь, но учиться не любите совершенно. Мои же подначки вы воспринимаете как вызов и каждый раз совершенствуетесь, повышая свой уровень знаний, доказываете мне, что вы можете больше, чем демонстрируете.        Я опешил от неожиданного откровения Станислава Сергеевича и не нашёлся с ответом, продолжив глупо на него пялиться.        — А если я продолжу в том же духе, вы перестанете меня...        — Третировать? — закончил преподаватель, усмехнувшись. — Вполне возможно. Не попробуешь — не узнаешь.        — Попробую, раз такое дело, — расплылся я в широкой улыбке. — До свидания, Станислав Сергеевич.        — Хороших выходных, — бросил Голицын уже мне в спину и вернулся к своим бумагам.        С того разговора нить напряжения между нами начала медленно разглаживаться.

***

Neo:

Эй! Где ты?

Zero: Прости. Много дел, не мог ответить.

Neo:

...целый месяц?

Zero: Прости.

Neo:

Серьёзно, Нолик. Если это из-за предложения о встрече — то она мне и не сдалась! Не пропадай только.

Zero: Чёрт. Чувствую себя последним уродом, малыш. И буду долго просить прощения. Я соскучился.

Neo:

Я тоже. Очень. Чего ты так не хочешь видеться? Расскажешь?

Zero: Есть сразу несколько причин, Нео. Когда-нибудь расскажу.

Neo:

А в общих чертах?

Zero: Как всегда настырный. Терпеть это в тебе не могу, но и люблю в то же время. Ты только не обижайся, но меня устраивает нынешнее положение вещей. В жизни у меня хватает знакомых, дел, проблем и общения, а здесь я такой, какой я есть, и я твой со всеми потрохами. А ты так трогательно хочешь встретиться, что я уже устал говорить тебе «нет».

Neo:

Так и не говори. Скажи «да».

Zero: Маленький, только не снова. Только что ведь объяснял.

Neo:

Извини. Но когда-нибудь..?

Zero: Возможно. Не буду загадывать.

Neo:

Хорошо. Люблю тебя.

Zero: Мой хороший, снова ты за своё.

Neo:

А что бы изменилось?

Zero: Много чего. Мир большой, Нео. Не всё же влюбляться во взрослых мужчин, живущих неизвестно где.

Neo:

А разве есть разница, где ты? Я ведь влюбился в тебя, такого, какой ты есть — сам сказал. Я имею право на это чувство больше всех остальных, кто бы ни крутился рядом с тобой.

Zero: Твой юношеский максимализм меня глубоко пробирает, малыш. Как мне загладить вину за своё исчезновение?

Neo:

Поцелуй меня, Нолик.

Zero: Как тебя поцеловать?

Neo:

Как тебе бы хотелось.

Zero: Какого цвета твои волосы?

Neo:

Ммм... светлые.

Zero: Скоро поцелую, подожди немного.

Neo:

Ok.

       Прошло от силы минут десять. Zero: /прикреплённый файл/        Два человека, изображённых по грудь на белоснежном листе, слились в поцелуе, трепетно скрывая лица друг друга в объятьях ладоней. Эти чёрно-белые наброски-человечки явно радовались встрече. У первой фигуры волосы были тёмные, у второй — светлые, едва затронутые карандашной штриховкой.

Neo:

Теперь я хотя бы знаю, что ты брюнет.

***

       Если ты долго общаешься с приятным тебе человеком, то волей-неволей к нему привязываешься. Ежедневные переписки становятся рутиной, такой же привычной и нужной, как утренний кофе. В случае с Зеро я не просто привык, а стал буквально зависим. Его своеобразная манера общения никогда не давала понять, чего ждать в следующую минуту — это и цепляло. Зеро мог быть грубым, жёстким и саркастично-язвительным, а иногда — ласковым, понимающим и карамельно-нежным. Я не мог представить, ни как он выглядит, ни сколько ему лет, ни чем он занимается. Знал наверняка лишь о его страсти к рисованию: Зеро ещё летом признался в своей слабости к графическим изображениям, — живопись ему давалась с большим трудом, — часто присылал неожиданные зарисовки чего-то, что могло ему приглянуться, или же интересные композиции. Бывало и так, что вместо простого ответа он отправлял какой-то скетч или мультяшный комикс, что просто не могло не забавлять. До середины сентября я подрабатывал баристой и часто тормозил в процессе обслуживания клиентов, получая свежие рисунки Зеро и слишком ими увлекаясь, за что огрёб по шапке от администратора.        Жаль только, что пришлось уволиться — я любил весь коллектив нашей небольшой уютной кофейни от всего сердца. Помещение выкупили под какой-то магазин, и всем сотрудникам пришлось искать себе новое место работы. Так что в октябре художества своего сетевого друга я рассматривал уже с кресла в колл-центре службы поддержки банка.        Как я смог влюбиться в незнакомого человека? Сколько ни думал об этом — так толком понять и не смог. Возможно, дело было в том, что с ним я мог быть абсолютно откровенным и не бояться осуждения. Зеро никогда не критиковал мои пристрастия и вкусы, мог что-либо оспорить, но осуждать — никогда. Он всегда готов был оказать мне поддержку или дать дельный совет. В конце концов, его смешили мои шутки, а это уже не могло оставить меня равнодушным. Я влюбился в чёртов неясный образ и не мог его вытравить из головы никем и ничем. Пытался даже завести мимолётную интрижку, обхаживал одного симпатичного паренька на студенческой вечеринке и стремительно разочаровался, когда понял — мне скучно. И абсолютно не о чем с ним говорить. Подобное повторялось из раза в раз и я совсем отчаялся, смирившись с тем, что здоровых отношений мне не видать, как и пятёрки по политологии.        А Зеро шанса не давал. Никогда. Я даже не мог быть уверен, что это действительно взрослый парень, а не престарелый извращенец или девчонка-подросток, скрывающая своё я.        Стоило мне заговорить о встрече, как сетевой друг пропадал, грозясь исчезнуть насовсем, отчего моё сердце тревожно сжималось в крепких тисках собственной беспомощности перед прихотями этого человека. Узнать бы его... если бы.

***

       С ноябрём в столицу пришёл и адский холод, пробирающий до костей. Учиться по такой погоде было до крайней степени лениво; горячий аппаратный кофе из университетско-столовских стратегических запасов помогал мало. Преподаватели становились всё противнее и противнее, готовясь к изнурительной битве с горемычными студентами за отметку в зачётке. Про зажравшегося политолога и думать не хотелось — Сатану словно просквозило изнутри, выветрив из его угольно-чёрной души остатки былой человечности.        Поблажек после нашей с ним беседы тет-а-тет я не дождался, зато получил устрашающее количество дополнительной работы. В основном это были аналитические доклады на выбранные Голицыным темы, что поддавались его сильнейшей критике. Скрипя зубами я признался самому себе в его правоте — чем больше он подбрасывал невыполнимых на первый взгляд задач, тем больше становилось и моё желание утереть его ровный острый нос, показать, насколько я хорош.        Я втягивался всё сильнее, получая удовольствие от своеобразного состязания, взахлёб читал десятки различных статей и научных работ по интересующим темам, чтобы выдать свой максимум и сдать идеальную по всем канонам работу. Времени на общение с сетевым другом практически не оставалось, я существовал в безумном графике из взрывоопасной смеси университетских хвостов, рабочих часов и аналитики для Голицына, будь он неладен. Зеро интересовался причиной моей пропажи и присылал свои чудесные рисунки, пропитанные непониманием и беспокойством в каждом обманчиво-небрежном штрихе. Быть может, мне стоило рассказать ему и о своей регулярной переработке ради возможности свести концы с концами, оплатив наметившиеся долги по коммуналке, и о занозе-преподавателе, заразившем меня необъяснимой тягой ко всему, что касалось политики, но гордыня брала своё. Зеро долго выстраивал между нами определённый барьер условностей, так отчего же разрушать его должен был я?        Потому я отмахивался от загадочного и такого дорогого сердцу собеседника десятками ничего не значащих фраз и множественными обещаниями по-человечески выйти на связь, если перепадёт свободный денёк. Голицын же, перевернувший моё ученическое «я» с ног на голову, становился всё холоднее и требовательнее и цеплялся уже ко всей группе, чем подстёгивал меня лишь сильнее, заставляя по уши закопаться в его чёртов предмет.

***

       Серёга — олицетворение всех проблем дружбы — сидел на диване у меня в гостиной, скрестив ноги на турецкий манер и по-щенячьи заглядывая мне в лицо, силясь отыскать в нём остатки альтруизма.        — Неужели, снова? — простонал я.        — Это в последний раз! — умоляюще произнёс друг.        — У тебя же как у наркоманов и алкоголиков — не бывает последнего раза.        — Кирюх, ну ты чего? С кем не бывает! Подумаешь, из дому выперли. Ты-то как раз должен меня понимать!        — Меня выгнали раз и навсегда, Серый. Мне нереально повезло, что брат уехал на постоянку в Штаты и не продал эту квартиру. Иначе, если б не Тоха, жил бы я у мусорки под твоим домом.        — Зато рядом!        Серёга всегда видел во всём плюсы, пускай и довольно-таки своеобразные.        — Так, не слазим с темы! Что теперь стряслось с железной психикой твоей мамы?        — Вернулся поздно со вписки у Виталика. Синий в хлам. Споткнулся на пороге, снёс случайно обувной шкаф, вот её и понесло.        — У Ерёменко была вписка? А я чего не знал?        — Ты меня пугаешь, Кир, — экспрессивно всплеснул руками Серый, глядя на меня со смешливой искоркой в глазах. — Ты знал и даже обещался прийти.        Я непонимающе уставился на друга, пытаясь воскресить в забитой разными делами башке нужное воспоминание. Серый фыркнул и покачал головой.        — Вангую! Ты опять готовился к еженедельному батлу с Сатаной и забыл.        — Ага, — пристыженно согласился я. — Совсем из головы вылетело.        — Не удивлюсь, если Сатана Сергеевич уже склепал с десяток статеек в свою газету из твоих аналитических мемуаров. Но не о том! Пустишь к себе на недельку?        Глядя на то, как Серый сменяет одно просительное выражение лица на другое, я смог только досадливо вздохнуть. Мы оба прекрасно знали исход этого разговора, и я лишь напрасно оттягивал неизбежное.        — Куда я денусь? Баб не водить, сильно не шуметь. Жрать готовишь ты, посуду за собой моешь, а не складируешь в раковине!        — Эй! Это что за усиление режима?        — В моей квартире тоталитаризм, Серый. Смирись и живи на здоровье.        — Ну и ладно! — бодро согласился друг и принялся копаться в здоровенном рюкзаке с вещами, разбрасывая свои шмотки по дивану. — Вот! — достал Серый пластиковый судочек, доверху набитый кексами. — Матушка вчера напекла. Принёс в качестве взятки.        За это я друга и ценил. Была в нём ещё со школы какая-то светлая доброта и целый океан непосредственности. Чего греха таить, он всегда задабривал меня едой, если хотел что-то выпросить, и у него всегда получалось — набить желудок я любил!        Когда я признался ему в своей ориентации, Серёжа лишь пожал плечами, бросив «Я так и думал, мне без разницы — голубой ты или серо-буро-малиновый» и добавил грустное «Жаль только, девчонок с тобой не обсудишь, раз ты из другой лиги».        — Давай, раз уж ты здесь, подготовимся к групповому проекту по политологии?        — Ой, нет, Серый. Твою страсть к сатанинским обрядам я не разделяю. На неделе сделаем, когда остальных соберём.

***

       Одногруппники разбились на кучки по всей аудитории, громко переговариваясь между собой и кутаясь от холода в верхнюю одежду. Они были похожи на умостившихся на ветке нахохлившихся воробьёв.        Мы с Серым быстро отыскали ярко-красный пуховик Светки и полетели на него, как мотыльки на свет. Девчонка широко улыбнулась и одарила каждого приветственным поцелуем в щёку, оставив на наших сонных лицах следы от насыщенно-алой помады. Под Светкин заливистый смех я принялся яростно оттирать этот кошмар ладонью, сетуя на неуёмную страсть подруги к термоядерным тонам.        В паре метров от нас Виталик Ерёменко нависал над надувшимся старостой, с которым накануне разругался в чате нашей группы по какой-то бессмысленной причине. В этом весь Витаха — лишь бы с кем-то в чём-то разобраться да «перетереть за жизнь». С друзьями Ерёменко был сущим ангелом, простым и добродушным, пускай и пугал людей с непривычки своей коротко выбритой квадратной башкой и крепкой мускулатурой.        — Ве-е-еталь! — громко окликнул товарища Серёга, забарабанив руками по парте. — Оставь человека в покое, иди к нам!        Долго упрашивать Виталика не пришлось, он мгновенно отлип от Стёпы и плюхнулся на соседнее с нами место, довольно здороваясь со всеми.        Гомон и общий шутливый настрой в аудитории мгновенно затих, стоило раздаться хлопку двери, впустившей хмурого Станислава Сергеевича. Начался семинар.        Разглядывание кислой преподавательской мины вот уже больше месяца являлось моим новым хобби. Он выслушивал проекты студентов с абсолютно безэмоциональным выражением на суровом лице, изредка делая короткие заметки в своём блокноте. Если что-то в выступлении Голицыну нравилось, он заинтересованно щурился и задумчиво вертел карандаш в руках. В эти моменты я жалел, что не обладаю талантом Зеро к рисованию — так хотелось перенести завораживающую хищную красоту преподавателя на бумагу.        Настал наш черёд выступать. Захватив распечатки с необходимым текстом и флешку с презентацией, мы дружным шагом приблизились к доске, располагаясь по обе стороны от белого экрана. Пока Виталик настраивал проектор, я копался в ноутбуке, перекачивая данные с флешки на рабочий стол. Когда наша фантастическая четвёрка была готова, я прочистил горло и начал выступление, краем глаза отметив пристальное внимание Станислава Сергеевича к себе.        С каждым новым словом я распалялся всё сильнее, активно жестикулируя, подхватываемый статистическими данными от Светки и информативными вставками Виталика с Серым. Слайды на проекторе сменяли друг друга, выводили фотографии и графики, а преподаватель с интересом слушал и периодически что-то спрашивал по смыслу текста. Всё шло идеально, пока не раздался слишком тяжёлый вопрос, адресованный, увы, не мне, а Серёге, который никогда не обременял себя учёбой и ответа, разумеется, не знал.        — Ну Сатана Сергеевич, это же прямо вопрос со звёздочкой!        Звенящая тишина, повисшая в аудитории, продлилась недолго. Вся группа разом взорвалась громким хохотом, потешаясь над самоубийственной оговоркой зардевшегося Серёжи. Друг явно хотел провалиться сквозь землю, краснея всё сильнее под взглядом Голицына.        — Вот, оказывается, как меня называют студенты! Мне даже лестно, Соколов.        — И-извините, — пролепетал Серый.        — Жаль только, я так и не получил ответа на свой вопрос.        В целом, если забыть о небольшом казусе друга, наша команда выступила отлично, заработав похвалу от позабавленного ситуацией преподавателя. На радостях я, счастливый и довольный жизнью, решил в кои то веки написать своему интернет другу, пока всевидящее око Голицына сконцентрировалось на следующей группе отвечающих.

Neo:

Утречка! Скоро у меня появится больше времени и я смогу чаще тебе писать.

       Ответа я ожидал долго, но не успел отчаяться — слишком уж занимательно было наблюдать за Станиславом Сергеевичем, что вполуха слушал очередную презентацию и увлечённо что-то чертил в своём блокноте.        Стоило мне на минуту отвлечься на шуточную перебранку Светки с Ерёменко, как телефон в руке раздался вибрацией. Zero: Так это не месть за моё длительное отсутствие?

Neo:

Разве что совсем чуть-чуть. Шучу!) Как ты?

Zero: Я уж было переживал. Всё как обычно. Много работы.

Neo:

Много новых рисунков накопилось?

Zero: Слишком. Понятия не имею, что с ними всеми делать. Скоро начну раздаривать их прохожим или сжигать, как Гоголь.

Neo:

Даже не думай! Они мои!

Zero: Маленький собственник.

Neo:

Я жду!!!

       Пару минут спустя диалоговое окно заполонили десятки входящих сообщений со множеством карандашных зарисовок на желтоватой клетчатой бумаге. Я долго их разглядывал и комментировал, присылая Зеро бессвязные восторженные отклики.        — Заславский! Мы вам не мешаем?        Я чуть не подскочил на месте от голоса Голицына, чересчур увлечённый художествами сетевого друга в своём смартфоне.        — Прошу прощения, — вздохнул я, забросив мобильный в сумку, чтобы не отвлекаться.        Серёга похлопал меня по плечу в знак поддержки, вызвав мою благодарную улыбку. Остаток пары прошёл почти незаметно. За несколько минут до звонка все принялись незаметно скидывать вещи в сумки, наивно полагая, что Станислав Сергеевич этого не заметит. Наивные!        — Не торопитесь, — хмыкнул преподаватель. — Доставайте свои рюкзачки обратно. Сдаём конспекты.        По кабинету пронёсся коллективный раздосадованный вздох, заметно позабавивший Голицына.        — Что за плач Ярославны? Романенко, уж вам точно грех жаловаться, должен же я хоть за что-то вам оценку рисовать.        — А за красивые глазки? — пошутил Слава под одобрительные смешки одногруппников.        — А за красивые глазки, Вячеслав, я вас могу пригласить в ресторан. Хотите?        От неожиданной шпильки Голицына всех буквально порвало от смеха. Толпа дружно заулюлюкала вместе с самим Романенко, не ожидав подобного выпада со стороны строгого преподавателя.        — А пока Вячеслав празднует расцвет своей личной жизни, я жду ваши тетради у себя на столе.        С хорошим настроением мы все передали конспекты Голицыну и, попрощавшись с ним, покинули аудиторию, задорно поддевая Славу чередой глупых шуток. Уже на лестничном пролёте мне в голову запоздало пришло ужасающее понимание того, чем мне может аукнуться сданный конспект и я, разом побледнев, бросился обратно в аудиторию.        — Эй! Ты куда? — крикнул мне в след Серый.        — Идите без меня, я догоню! Узнать, как отреагирует Голицын на шутливые надписи в моей тетради не хотелось от слова совсем. Я пулей пронёсся по коридору и сбил кого-то на ходу. К своеобразной удаче, жертвой моего скоростного пике стал никто иной, как Станислав Сергеевич, едва успевший выйти из аудитории. От судьбоносного столкновения все тетради и папки, что преподаватель держал в руках, разлетелись и рухнули на пол.        — Ой, извините! — воскликнул я. — Сейчас всё соберу!        — Ну вы даёте, Заславский! — усмехнулся мужчина, глядя с высоты своего немалого роста, как я ползаю по полу, собирая разбросанные вещи. — Докатились от горя до покушения на мою жизнь?        — Скажете ещё, — я рассмеялся. — Я просто случайно сдал вам не тот конспект, хотел забрать тетрадь.        — Тетрадь вы сдали как раз нужную. Если вас беспокоит то, как я отнесусь к вашему креативному подходу в обозначении моего имени — можете расслабиться. Это однозначно меня повеселило. Рейхсфюрер! Забавно даже. Вы с Соколовым сегодня не прекращаете меня удивлять.        — Слава богу! — я облегчённо выдохнул, поднимая последим преподавательский блокнот, отлетевший дальше прочих тетрадей и неудачно упавший на развороте. — Думал, мне грозит казнь.        — Расстрел? — лукаво улыбнулся Голицын.        — Ага.        Я развернул блокнот к себе, смахивая грязь с желтоватых страниц, и поражённо замер. На расчерченных клеткой листах были отнюдь не преподавательские заметки, а хорошо знакомые мне рисунки. Как загипнотизированный, я принялся листать страницу за страницей, угадывая знакомые композиции и так часто веселившие меня небольшие скетчи. Стоило мне перевернуть очередную страничку, как сердце пропустило удар, грозясь остановиться насовсем. Перед глазами стояла картинка, ежедневно рассматриваемая мною в папке сохранённых фотографий — две фигуры, слившиеся в сокрытом от посторонних глаз поцелуе. Я забыл, как дышать.        Резким движением Голицын вырвал блокнот у меня из рук, закрыв его и определив среди пары десятков студенческих тетрадей.        — Это ваше? — подняв ошарашенный взгляд на Станислава Сергеевича, хрипло спросил я.        Голицын кивнул, глядя на меня сухо и как-то даже враждебно, отчего я судорожно сглотнул, поднявшись на ноги.        — Очень красивые рисунки, — сказал я тихо, поднявшись на ноги и всё ещё отказываясь принимать прояснившуюся действительность. — Простите ещё раз за... ну, вы поняли. До свидания.        Когда я уходил, мои руки дрожали. Пришлось засунуть их поглубже в карманы куртки, чтобы скрыть свою нервозность от посторонних глаз. Особенно — от Голицына. Ноги были ватными, голова — пустой, а предательское сердце пустилось в пляс.        Мой таинственный возлюбленный из сети — Станислав Сергеевич Голицын, он же Сатана. Вот чёрт!