Лепидоптеролог

       Если существовали в этом мире слова, способные передать все оттенки моего душевного раздрая — я их не знал. Сотни мыслей и эмоций разом заковали в тиски, не давая шанса ничему, кроме вынужденного бездействия и игнорирования десятков поступающих сообщений.        Удивление. Первое чувство, сразившее наповал. Какова вероятность, что человек, с которым ты познакомился на анонимном ресурсе, окажется в одном с тобой городе? Если речь о столице, то шанс, разумеется, присутствует. Но подозревать о том, что этого человека ты видишь в стенах университета, учтиво с ним здороваешься и знаешь лично — попахивает паранойей. А уж представить, что это строгий и требовательный преподаватель, с которым ты ведёшь холодную войну, и вовсе в голове не укладывалось.        Шок. Он туманной дымкой проник в голову, не давая мыслить рационально. Вскрывшаяся правда казалась нереальной. Неудачной шуткой, раз уж на то пошло. Ведь в Зеро я был влюблён, а Голицын с первого дня вызывал желание огрызаться, открутить ему голову и с пеной у рта доказывать свою правоту в каком бы то ни было вопросе. Моё отношение к этим двум личностям было полностью противоположным, а потому я совершенно не представлял, как соединить их в целостный образ. Это подобно попытке вывести гибрид бабочки и тиранозавра — пофантазировать можно, смеха ради, но не сопоставить с действительностью. Хотя, если на гибрид динозавра и бабочки моя фантазия была готова, то на Голицына и Зеро её не хватало.        Смущение. Станислав Сергеевич был чертовски привлекателен и харизматичен, выглядел уверенно и эффектно всегда и везде. Голос его доставлял удовольствие каждым бархатистым переливом, цепляя и завораживая. Но он не прекращал быть моим самым проблемным преподавателем, от которого у всех студентов в радиусе сотни метров тряслись поджилки. Разве мог этот колкий на язык мужчина быть дружелюбным и романтичным Зеро, который всегда оказывал поддержку и чувственно звал меня малышом?        Стыд. Из всего выходило, что человеком, с которым я обсуждал самые каверзные темы, обменивался нежными смсками и даже, чего греха таить, занимался развязным секстингом в поздний час, являлся мой преподаватель. Тот самый человек, который с начала семестра валил меня на семинарах заковыристыми вопросами, в мельчайших подробностях расписывал в анонимном чате, как бы он довёл меня до исступления своими губами и ловкими ласками умелых рук. Как бы страстно он жаждал обладать и отдаваться. Мой. Чёртов. Препод!        Страх. Что делать, если Голицын догадается? Поймёт по моей реакции после просмотра блокнота, что дело нечисто. Или вспомнит, как, стоило ему пожурить нерадивого студента за использование телефона в учебное время, из сети внезапно пропал влюблённый мальчишка Нео? А если мужчина сложит два и два, отметив для себя, что некий студент-международник Заславский увидел его рисунки, а Нео с тех пор игнорировал все входящие сообщения от Зеро? Страшно было представить.        В виду сложившихся обстоятельств я не мог мыслить здраво, а все идеи сводились к первобытным рефлексам — бежать и прятаться. Я исправно посещал университет и молился на скорейшее наступление сессии, лишь бы зарыть голову в песок и не сталкиваться с возможными последствиями вскрывшейся правды.        Каждая пара политологии была подобна пытке. Хотел бы я не смотреть на Голицына, не замечать его хищной мужской красоты, но не мог, как бы ни старался; отвести от него взгляд было выше моих сил. Станислав Сергеевич (или же мне на правах сетевого любовника звать его Стасом?) по-королевски восседал за преподавательским столом, забросив ногу на ногу с небрежным изяществом и покачивая носком ботинка в такт своему неспешному повествованию по теме лекции. Задумчивый янтарный взгляд отражал хмурое зимнее небо за широкими стёклами окон. Мои глаза против воли следили за Голицыным, словно приклеенные, в попытке запечатлеть его образ в радужке или даже глубже. Преподаватель резко обернулся, успев перехватить мой ставший вмиг испуганным взгляд; от неожиданности я случайно выронил ручку, которой и так ничего не записывал, и стремительно юркнул под парту, пользуясь подвернувшимся шансом на спасение. Вынырнув из своего убежища, всякую надежду я растерял и судорожно сглотнул, понимая — он всё ещё смотрит.        Я не чувствовал себя, как кролик перед удавом, нет. Скорее — как муха в кольце турбореактивного двигателя самолёта. Бледнея, краснея и зеленея с каждым мгновением, я старался отвлечься, чтобы не выдавать себя с головой своим поведением и выглядеть непринуждённо, но эффект получал противоположный.        — Тебя что, диарея схватила? — шёпотом поинтересовался Серый, пихнув меня локтём в бок. — Не дёргайся ты так, парта трясётся!        Да, актёрское мастерство никогда не причислялось к списку моих талантов. Если бы Серый знал, в какой дерьмовой ситуации я очутился — и сам бы трястись начал. Правда, уже от смеха, а не из-за переживаний.        Наша с Голицыным молчаливая игра в гляделки знатно расшатывала и без того некрепкую психику, заставляя всегда быть начеку и старательно избегать встреч с преподавателем вне аудитории. Дошло до того, что, стоило мне завидеть высокий силуэт в конце коридора, как я забивался в кучки студентов из другой группы и один раз, за неимением иных вариантов, даже заскочил в чужую аудиторию и простоял там добрых две минуты под недоумёнными взглядами сокурсников. Словом, вёл я себя настолько подозрительно и неадекватно, что друзья стали подшучивать и нервно посмеиваться, комментируя мои прятки от преподавателя.        — Кир, у тебя крыша поехала? — спросил как-то Серый, следуя за мной в мужской туалет после очередной моей попытки смыться с траектории Голицына.        — Ой, заткнись! — прошипел я, выглядывая за дверь из-за Серёгиной спины.        — Бешеный какой, — фыркнул тот. — Ты чего от Сатаны бегаешь? В тапки ему нагадил?        — С чего ты взял, что я от него бегаю?        — Не делай из меня идиота. Ты от начала декабря чуть ли не на стены лезешь, чтобы от него спрятаться.        — Причины имеются, — я пожал плечами, не желая врать Серому.        — Какие? Ты же получил зачёт в этом семестре. Или всё дело в том, как ты его получил? Что, шантажировал Сатану и грозился его изнасиловать?        Я аж закашлялся, ошалело взглянув на расфантазировавшегося друга.        — Чего?!        — А что? Я же вижу, как ты на него смотришь постоянно. Влюбился ты в Сатану, это и слепому заметно. Всегда догадывался, что вкусы у тебя, мягко говоря, своеобразные, но сердцу не прикажешь. Он хоть мужик неглупый.        — Придурок! Ты ж не дочь свою сватаешь за видного жениха, чего распинаешься?        — А того, Кирилл, что в какую бы задницу ты не влез, вытягивать тебя придётся мне, — резонно отметил Серый, назидательно подняв указательный палец. — Так что стряслось, расскажешь?        — Нет! Точнее, да, но потом. Желательно — после выпуска из университета. Если, конечно, Голицын меня до этого не убьёт.        — Смотри мне. Если вдруг что, ты не забывай, я всегда на твоей стороне. Даже если наш враг — Сатана.        Мы дружно рассмеялись, и я в который раз поразился тому, насколько у меня замечательный друг.        Вся проблема заключалась в том, что я просто боялся и прекрасно это осознавал. Я смог, пускай и не сразу, принять Зеро в Голицыне, но не мог быть уверенным в его реакции на себя. Голицын писал завуалированные и обтекаемые признания в чувствах Нео, ласкал его сотнями печатных символов, но транслировать влечение на вполне себе живого и реального Кирилла Заславского — сомнительно. Я даже не знал, в его ли я вкусе! А с манерой Станислава Сергеевича воздвигать бетонные стены условностей между собой и студентами я не видел и тени шанса на взаимность. Неожиданная самоубийственная решительность проснулась во мне остро и внезапно.        Как-то раз, возвращаясь вечером с работы домой, я неспешно брёл по проспекту к станции метро, лавируя в потоке прохожих и огибая заледеневшие участки тротуара. Украшенные к надвигающемуся празднику улицы переливались разноцветными огоньками гирлянд и прочим многообразием пёстрых висюлек, побрякушек и шариков. Царила особенная атмосфера, приправленная звучанием ленивого джаза и вкусом горячего шоколада с ноткой корицы. Я любопытно разглядывал людей за подмёрзшими окнами цепочки ресторанов, отмечая всеобщее приподнятое настроение. Когда до станции осталось каких-то жалких полквартала, я поражённо замер у порога уютной кофейни, не обращая на недовольные возгласы вынужденных огибать меня прохожих.        У столика за широким панорамным окном сидели двое: прекрасная молодая девушка и мой чёртов преподаватель. Его лицо сияло невиданной мною ранее широкой открытой улыбкой, а глаза лучились уютным ласковым теплом, согревающим всё на километры вокруг. Этот взгляд, предназначавшийся не мне, нещадно сжигал, перемалывал и выплёвывал. Я, мёртвый и высушенный до дна, не мог сдвинуться с места, словно прирос к одной точке, пытаясь впитать хоть искру от чужого пожара. Словно в замедленной съёмке, лица за стеклом оборачиваются и растягиваются в удивлении, застав неудавшегося воришку своего счастья. Встретившись с серьёзным внимательным взглядом Станислава Сергеевича, я, будто сомнамбула, следил за тем, как он достаёт свой телефон и бегло что-то в нём набирает, походу выглядывая — сбежал я или ещё нет. Мой телефон в этот момент предательски звякнул и я потянулся за ним, чувствуя леденящее душу оцепенение вперемежку с паникой. Zero: Попался.       Зря я не убрал оповещения с этого идиотского сайта, ой зря!        Я дал стрекача так, словно от этого зависела моя жизнь, а свора адских гончих взяла след. Разумеется, никто за мной не гнался, но телефон устрашающе звенел в кармане, осыпая всё новыми и новыми сообщениями.        Я решился взглянуть на экран лишь когда дверь собственной квартиры осталась за спиной, надёжно запертая на ключ. Руки дрожали, как у алкоголика с многолетним стажем, а сердце отбивало чечётку в горле, мешая дышать. Zero: Так и знал. Да стой ты, идиотина! Вот это скорость, Заславский! Твои длинные ноги идеально подходят для бега на дальние дистанции. Ей-богу, восхитился бы, если бы не вся комичность ситуации. Даже Аня в восторге от твоих талантов. Если ты снова пропадёшь, я тебя за уши в университете оттаскаю, так и знай.        Я попал хуже некуда и прекрасно это понимал, но больше всех навалившихся разом проблем меня интересовала лишь одна единственная. Ревность застилала глаза багровой пеленой.

Neo:

Кто такая Аня?

Zero: Как быстро мы перескочили кучу важных вопросов и драматический момент разбора сложившейся ситуации. В твоём духе, Заславский.

Neo:

КТО ТАКАЯ АНЯ?

       Пару минут никакого ответа не было, и я совсем уже отчаялся его дождаться. Zero: Боже! Я своим смехом только что распугал половину кафетерия. Ты бесподобен!

Neo:

ВЫ ИЗДЕВАЕТЕСЬ? КТО ТАКАЯ, ЧЁРТ ВОЗЬМИ, АНЯ!!!!

Zero: Моя младшая сестра. Я даже как-то упоминал о ней в нашей беседе.        Весь запал мгновенно сдулся, как резиновый шарик. Голова вставала на место, а ворох тех самых вопросов, о которых говорил Голицын, лавиной обрушился на сознание. Было чертовски стыдно.

Neo:

Не знаю, что сказать. Извини.

Ой. ИзвиниТЕ*

Zero: Вот мы и пришли к тому, что ты перескочил в плену своей умилительно-дьявольской ревности. Я уж было заволновался.        Я полностью утратил нить реальности и понятия не имел, что писать, и что вообще делать.

Neo:

Вы меня убьёте?

Zero: Да. И закопаю под старым дубом у себя во дворе. Подожди немного. Я отвезу Аню домой, и мы вернёмся к разговору. Надеюсь, ты не выбросишь телефон из окна в очередной попытке избежать неизбежное. Дождись, и мы всё обсудим.        Легко ему было сказать это своё «дождись»! Я нервничал и мерил широким шагом гостиную, рассекая по квартире в полном душевном раздрае. Не существовало в мире вещи хуже, чем ожидание приговора.        За то время, что Зеро молчал, я успел принять душ, переодеться в домашнее и сделать чашечку отвратного на вкус бодрящего молотого кофе. Он горчил на языке и заставлял периодически морщиться, напоминая о давнем желании купить себе небольшую кофемашину.        Сообщение от Зеро пришло, когда я нервно пускал в окно кольца дыма от второй сигареты подряд. Zero: Ну что, не выбросил телефон в окно?

Neo:

Не дождётесь.

Zero: Отлично. Тогда с чего бы ты хотел начать?

Neo:

Как вы догадались?

Zero: Полагаю, одновременно с тобой. Видел бы ты своё лицо, когда рассматривал те рисунки! Но утвердился в подозрениях я лишь после того, как ты убежал, а затем начал странно себя вести. То следил за мной на парах, то прятался и убегал. Я всё ждал, что ты захочешь поговорить, ответишь на сообщения. Но ты их, как я понял, даже не открывал. Иначе мы бы уже давно всё обсудили лично.

Neo:

Ну, знаете ли! Не каждый день узнаёшь, что человек, в которого ты влюблён, и препод-садист — одно лицо! Zero: Так ты не станешь отрицать влюблённость, зная, кто я?        Я неуверенно глядел на экран, думая, сбрасывать ли карты на стол, или же стоит промолчать.

Neo:

Как говорила моя бабка — «сгорел сарай, гори и хата». Не стану ничего отрицать. Я всё так же влюблён в вас. Дайте угадаю, сейчас вы начнёте перечислять причины, по которым мои чувства не имеют и шанса? Можете себя не обременять, я их насчитал много, но они ничего не меняют! Вы отбривали любое предложение о встрече задолго до того, как узнали меня. Ничего толком не изменилось, перспектив всё ещё не больше нуля.

Zero: Этот чат видел столько развратных сообщений, Заславский, что твоё «выканье» совершенно не к месту. Я отказывался от встречи, потому что боялся взаимного разочарования. Не больше и не меньше. Да, я тот самый преподаватель, которого вы с другом называете Сатаной, думая, что я не слышу. Скажи, чего ты хочешь и ждёшь?        Чего я хочу? Я хотел непозволительно многого. Больше, чем Зеро мог себе представить. Короткий вздох — прыжок в пропасть — и пальцы уже сами набирают ответ:

Neo:

Преподаватель? Так учи меня! Научи меня разнице между легитимностью и легальностью! Научи меня сексу. Или научи, что такое Бразилия. Научи хоть чему-нибудь, чтобы я смог оказаться рядом с тобой.

Zero: Дай мне свой номер.        Раздавшийся в тишине звонок предзнаменовал болезненную и трагическую развязку моей наивной истории любви с сетевым другом. Что ж, деваться было некуда.        — Алло.        — Снова здравствуй, Заславский, — знакомый горячий баритон обдал мой слух томительной негой бархатного голоса.        — Ты ведь сейчас скажешь что-то плохое, да? Не надо, я же не тупой, и так всё понима...        — Да, я скажу нечто вполне себе грубое, — перебил моё блеяние мужчина. — Грубое нарушение норм университетского устава. Но с этим мы как-нибудь, да разберёмся. Малыш, — ласковое прозвище, произнесённое низким игривым тоном, мурашками пробежалось по коже, — что ты имел в виду, когда просил научить тебя сексу?        Звонок, предполагавшийся стать концом всего, ознаменовал начало чего-то нового и абсолютно прекрасного. А Стас оказался великолепным учителем.