Вся наша жизнь — концерт

Кладбищенскую тишину резко прервал визг тормозов. Черная тойота вынырнула из темноты ночной дороги и остановилась у ворот. Из открывшейся двери вывалилась громкая музыка и невысокий парень в черном. Он пьяно покачнулся, мазнул мутным взглядом голубых глаз по фонарю и ненадолго опять наполовину вернулся в машину. Вытащив из кабины букет и бутылку, он хлопнул дверью и замер у ворот. Какое-то время он всматривался в темноту, а после аккуратно открыл ворота и зашел на кладбище. Кладбища в Японии — дорогое явление. Места мало, особенно мертвым. Но это было кладбище непростое. Ухоженное, с гранитом, с соблюдением всех хотелок тех, кто их уже никогда не увидит. Куроко сел перед одним из надгробий. Отхлебнул из бутылки, мутно и будто безразлично посмотрел на ухоженный гранит. Он казался непозволительно серым для человека, что лежал под ним. — Вот и я здесь, — он аккуратно положил цветы к подножию. — Как ты и хотел. Все желтые цветы тебе. Пусть ты и пошутил так всего один раз, чтобы разозлить Ханамию… Он пригубил ещё, а после прислонился лбом к граниту: — Когда-нибудь смогу прийти трезвым, обещаю. Он замолчал, прикрыв глаза. Пахло ночной сыростью и травой. — Вру. Никогда не смогу. Говорят, что Бог забирает хороших людей первыми. Готов поверить, раз я и Ханамия выжили, а ты — нет. Он открыл глаза. — Ханамия все ещё зовет тебя придурком. В общем-то, главное, что зовет тебя постоянно. Жалко его. Представь, всю жизнь жить без совести, а потом с ним вдруг случился ты. Страшно. — Он не меняется, — донесся до Куроко тихий смех. Тецуя поднял голову и повернулся. Теппей рассмеялся, и растрепал его волосы. — Опять пьешь? — укоризненно весело покачал головой Теппей. — Раньше тебе хотя бы хватало совести прятаться от меня! Куроко долго-долго всматривался в целую челюсть, лоб, блестящие от смеха глаза, запястья. — Скучаю, — выдал он. Иногда Куроко ненавидел алкоголь за то, каким честно-прямолинейным он его делает. Киеши вздыхает, улыбаясь. Он не грустит. Куда ему до мирской суеты. Он, небось, даже не реинкарнируется. Теппей жил как просветленный, неведома ему была тяжесть мирского бытия. Возможно на том свете он играет с Буддой или Иисусом в шоги, смеется и иногда спускается к глупым и грешным людям, которые не могут оставить прошлое в прошлом. Сердце опять заколотилось, Куроко сжал зубы. — Та машина была ошибкой. — Да, — согласился Теппей. — Но то, что вы с Ханамией выжили — не ошибка. Слушай, — Киеши сел перед ним, серьезно на него посмотрев. — От вины я ни тебя, ни Ханамию не избавлю, судя по всему. Но, знаешь, судя по цене твоего ликера и букету, ты неплохо так зарабатываешь сейчас, — он лукаво улыбнулся. — Хочешь новое надгробие? — серьезно поддался вперед Куроко. — Пф. Да кому нужен этот кусок камня? — Киеши отодвинулся, сложив руки. — Сочини. — Что? — Песню. Мне. Чтобы я не в этой серой скукотени жил, а в песне, сочиненной мне, — он кивнул на надгробие. — Надоело, знаешь ли. Взгляд Куроко тут же стал цепким. — Ты ведь ратовал за мой успех, так? Поминальные грустные песни сейчас не котируются. Если это не что-то в жанре хоррор. — Эй-эй, а почему ты сочиняешь по мне грустную песню? Я тебя грустить заставлял? — Киеши печально наклонил голову. — Нет-нет. Я не эмо-бой. И из унылой грустной песни сам в камень вернусь. Куроко наклонил голову. — Сочини самый бредовый бред. Самую заедающую, зажигательную песню, — Киеши поднял палец. — Чтоб она была везде — в магазинах, парках, домах. Чтоб её пели и в Сейрин, и мои родители, пусть даже они и не снимают белое. И на всех спортивных площадках, чтоб я мог посмотреть что там с Кагами и поколением. Куроко вздрогнул. Ведь он только сегодня видел их. Опять. Запястье до сих пор горит от его прикосновения. Даром он думал, что заглушил старые чувства. Они вспыхнули в нем как давно забытые фейерверки. — Им было плевать, когда из-за аварии я больше не смог играть в баскетбол. Им было плевать, когда ты умер. Им было плевать, что с нами было все это время. А ты… все ещё хочешь знать как они? — Ты ведь мне принципиально не расскажешь, — с детской обидой протянул Киеши. — Но, знаешь, на том свете у меня и обид не осталось. Мы иногда такие глупые проблемы создаем из-за молчания или каких-то условностей. Мне просто интересно, что с ними раз уж я никогда не смогу с ними сыграть. Свои люди они всегда возвращаются, знаешь ли. Пусть я не был для них своим, но, думаю, я бы попытался опять с ними сойтись. Куроко медленно поднялся. Многочисленные цепочки блеснули и звякнули в темноте. Лицо его было спокойно, но в глазах была какая-то неуверенность. — Возвращаются, говоришь? Посмотрим, — он на секунду прикрыл глаза, а когда открыл, то смотрел уже более решительно. Он настучал ритм на деревянной дощечке, а после напел пару нот. — Это будет в припеве. Готовься. Песня будет таким хитом, что тебе мир живых надоест. Теппей удивленно заморгал, а после рассмеялся. — Ловлю на слове, Куроко! *** — Поднимайся. Куроко поднял голову сонно щурясь. Темная фигура с омерзительной улыбкой нависла над ним. — Опять ты заставил меня притащиться за твоей тушей на кладбище, хотя ты знаешь, как я его ненавижу. — Кладбище? Так и знал, что ты однажды захочешь меня убить, — пробормотал Тецуя, протирая глаза. — Ты в который раз возле его могилы засыпаешь? А ведь самый воспитанный из нас был, а, Тецуя-кун? — протянул Макото, сложив руки. Куроко поднялся и поплелся к выходу, не обращая внимания на его слова. — А прощаться тебя тоже не учили? Пошел к мамочке, которая так и не научила тебя правилам этикета? — Не, я в Гранд отель. Ждите к вечеру. Что Куроко забыл в Гранд отеле при том, что во время концертов по Токио он живет у матери, Макото уточнять не стал. Все было до омерзения очевидно. Ханамия фыркнул и перевел взгляд на могилу Теппея. Серая и скучная даже в предрассветных лучах. Ханамия ненавидел себя за ту внутреннюю слабость, которую он испытывал глядя на деревянную табличку. Они с Теппеем знали друг друга как враги больше, чем как друзья. Но почему-то… — Черт, — менеджер подобрал бутылку, что оставил Куроко и поплелся к выходу. Горло сжималось, он сглотнул. Когда он уходил, то все ещё чувствовал несуществующий взгляд добрых, печальных, влюбленных глаз. А ведь эти глаза сгнили, мать их. Давно и стали кормом для червей. Но не душа. Он изумленно обернулся, будто ветер донес до него чей-то шепот. Но на кладбище по-прежнему было пусто. — Идиот, — выдавил он. Ему казалось, будто кто-то пытает его и пытается выдавить глаза. Но у него не получается и только глаза жжет, будто скоро из них польется влага. Макото страшно признавать силу этого невероятного зверя — вины, что бьется за его ребрами и жрет внутренности. Он никогда не знал такого сильного чувства. Ни злое торжество, ни страшная горечь от поражения — они и в подметки не годились этой страшной вине, что теперь жила с ним, как вторая тень. Ханамия был наполовину уверен, что если он и ляжет однажды под землю рядом с Теппеем, как ему и полагается, то именно из-за этой твари. — Я знаю, что ты меня не винишь, — выдавил он сквозь зубы. — Ни за то, что я жив, ни за то, что я тебя… За то, что не мог бы относиться к тебе так, как ты ко мне. Ты родился таким, что мог бы полюбить кого угодно и как угодно. Я могу любить только себя. Он глубоко вздохнул и обернулся. На мгновение он почувствовал себя ужасно глупо и слабо — какой-то камень оголил его самое слабое. Ханамия прижался к бутылке, но, как и ожидалось, Куроко ничего ему не оставил. Макото усмехнулся. Маленький хитрый айдол. — За то горе, что ты принес своей смертью, ты наверняка сейчас жаришься в Аду, — Макото усмехнулся. — Так что мы встретимся, зараза. Иди к черту. И, сплюнув, он пошел к выходу. Над кладбищем поднималось солнце.