Гарри Поттер и учёба на Слизерине.

«Концов счастливых не бывает. Если счастливый, значит не конец». (Михаил Жванецкий).

      С самого раннего детства, — так рано, что даже захотев, я не смогу сказать, когда — ко мне приходили сны, странные для обычного человека, потому что даже мой острый ум и неисчерпаемое воображение не могли придумать тех причудливых сюжетов, которые мне виделись.       Я никогда не говорила об этом до семи лет, но не потому, что боялась — или так я себя успокаивала, — а потому, что считала несущественными. В этих полуснах не было никого знакомого мне, но делалось в них нечто невообразимое: из палочек вылетали огненные драконы, чашки танцевали чечётку под одним взглядом и со взмахом руки на ткани расцветали узоры.       Всякий раз, как приходила я в сознание от полуснов — тогда ещё можно было применить термин «просыпалась», — сердце моё билось чаще от переполняющей его радости и ликования. Я всегда любила волшебство во всех его проявлениях и ценила моменты, когда мама объясняла её оригинальные выдумки и их воплощение. Иногда папа выпускал её изобретения в «Придире».       Немного позже мой ум стало занимать не только волшебство, но и люди. Само человеческое сознание, реакции, их проблемы и почему они считают их чем-то плохим, ведь с ними неизбежно сталкивается человек, занимаясь чем-то.       Тогда в моих полуснах исчезло волшебство, оставив лишь чужие размышления. Людей одолевало беспокойство, и я замечала, как счастливые искры в глазах тускнели и взгляд становился затравленным. Человек мог засмеяться над замечанием о чей-то смерти, пока это не переходило в истерию и по лицу его не текли слёзы. Он мог быть глубоко задумчив, а через несколько минут уже смотрел в стену без всяких мыслей. Иногда в беспокойстве людей одолевали тики. Дёргались глаза, пальцы, люди кусали губы или перья — всегда было по-разному.       Беспокойство приходило из-за проблем — наверное, именно поэтому их и считали плохими — в семье (а именно за семьями я и наблюдала) это чаще всего были финансовые проблемы или несхожие точки зрения по ряду вопросов. Если несхожестей становилось слишком много, вспыхивала ссора; проявления магии людей так отличались от виденного мной ранее — когда чашки танцевали чечётку и из палочек вылетали огненные драконы, — что мне становилось страшно. Эта магия была колючей и злобной, как слова, бросаемые некогда близкими людьми, она вся вытягивалась в боевую стойку и была готова кинуться по команде. А команды никогда не было, потому что нельзя было сказать магии «пли!», — и она бы тут же сразила противника. Нет, магия была своевольным и гордым существом, не подчиняясь приказам и часто действуя так, как ей нравится.       Конечно, даже моё увлечение человеческим сознанием можно было бы назвать беспокойством, потому что я отчаянно хотела понять, как родители отреагируют на мои полусны. Тогда, в семилетнем возрасте, я пожелала папе, чтобы его никогда не одолели мозгошмыги — так я стала называть проблемы, приносящие одну лишь тревогу, или даже возможность таких проблем. И он улыбнулся, одарив меня понимающим взглядом, от которого в груди затеплилась надежда.       Как объяснил папа, полусны назывались «видениями» и видели их провидцы, каких было немало в роде Лавгудов. Он объяснил различия провидцев и пророков; сказал, что именно то, что и волнует провидца, и появляется в видениях, но ничего намеренного увидеть было нельзя. Нельзя было увидеть все мысли человека, как на ладони, ибо тогда раскроются планы, о которых Судьба не предупредила провидца, а потому было это знание запретным. — Нельзя от видений брать больше, чем они дают, — говорил папа, рассеянно поглаживая кулон на шее. — Можно потратить всю жизнь и изготовить зелье, изобрести заклинание или даже прибегнуть к тёмной магии — и тогда, возможно, видений будет больше или они будут об определённых людях или событиях, но какой ценой? Противоречить Судьбе — опаснейшее из занятий, почти такое же опасное, как Смерти или Магии.       Видения приходили и об искусстве. Искусстве танца, где босые ноги фей скользили по мокрой траве, и завывающий ветер колыхал их одежды до земли. Искусстве живописи, где с белыми глазами, будто в них одно молоко, будто замазаны они собственными их белилами, рисовали портреты вечно худые волшебники, вкладывая душу умершего в холст.       Но я иной раз спрашивала себя — душу ли он вкладывает? Как часто слышали вы, что портреты — не живые, что не испытывают они той полноты чувств, не ощущают, как течёт время, — а если ощущают, есть ли им дело?.. Что, если вкладывает он всего часть души? Как страдает остаточный дух, вознесённый на небеса? Отбросим религию! Как страдает половина души, скитающаяся призраком по целому свету, ставшему странно лишённым красок?.. О, жестокий художник!       Мысли мои, как и положено всякому мечтателю, уплывали, но вскоре снова возвращались к скалистым берегам. Так я на какой-то момент забыла об искусстве, о маленьких ножках фей и жестоких художниках, и стал меня занимать тот единственный диалог с папой о моём даре. Да-да, он один, бедный, дрожал в моей голове, как осиновый лист, опасливо косясь на совершенно непохожие на него воспоминания! Он летал в моей голове, как белая ворона, что-то крича мне, плача и стуча в каждую дверь, которую мог найти, и я, наконец, пожалела юродивого и пригрела. И вскоре он расцвёл в моих нежных руках.       Тогда я вспомнила сказанные папой слова: «Нельзя увидеть все мысли, как на ладони, ибо тогда раскроются планы, о которых Судьба не предупредила провидца, а потому знание это запретно». И почему-то эта строка очень заняла меня, выкрала мои сердце и душу, и несколько месяцев ходила я сонная и рассеянная. Я видела одну и ту же сценку все эти несколько месяцев: два человека сидели в каком-то кабинете (особенно мне запомнилось окно, где можно было заметить иву с её тонкими листочками), один был человек преклонного возраста, знакомый, но странно далёкий, а второй — худенький мальчик. И долго-долго смотрели они друг другу в глаза, не моргая. Первым отвернулся мальчик, и лицо его было бледно и сердито. Я даже ловила себя на мысли, что Судьба как будто хочет рассказать мне только ей понятную шутку, если судить по частоте, с которой приходило это видение.       Но вскоре я забыла и мальчика, и старика, и перестала отдаваться всецело видениям. Мама, никого не предупредив, в один день ушла из дому в поиске новых знаний о магии. Сначала я восприняла это благосклонно, но всё-таки очень опечалилась, потому что мама не только не взяла нас с собой, но и не дала попрощаться. Потому, вскоре после маминой выходки, я попросила папу написать ей письмо, но только слово в слово как я скажу. Папа выглядел крайне плохо, почему-то восприняв это намного хуже, чем я, но, кинув на меня странный взгляд, принялся писать.       Проходили недели. Папины руки теперь всё время были в чернилах, и выглядел он хуже прежнего. Под его бледным лицом залегли тени, а волосы потеряли свою густоту. Он становился совершенно измождённым, — видимо, ему очень не нравилось писать. От мыслей, что я врежу папе, я чувствовала себя злобным существом, потому строго-настрого запретила ему даже подписывать бумаги из Гринготтса, объявив больничный режим.       Каждый день я варила ему лечебные супы из маминой книжки. Несложные в приготовлении, но действенные — я помнила, как очень быстро мне становилось лучше после них. Домовых эльфов я к этому делу не подпускала, потому что это была только моя вина и загладить её должна была только я.       Папа только понимающе улыбался, — он теперь очень полюбил этот вид улыбки — и исправно ел лечебные супы. Прошло время, но ему не становилось лучше. Кажется, он воспринял мои слова насчёт больничного режима слишком буквально, и зачем-то стал настоящим больным.       Часто я садилась у папиной постели и гладила его худое лицо. Я заметила, что это даёт более благотворный эффект, чем лечебные супы. Он очень любил перебирать мои волосы — в такие моменты в его глазах появлялась жизнь и улыбка становилась счастливой. И в такие моменты он нежно звал маму по имени. Я понимала его. Я тоже скучала, но не опускала рук.       Полгода я в ускоренном режиме учила алфавит и читала книжки по слогам. Мои первые письма не блистали красноречием. Часто они были сжатыми и натянуто-дружелюбными, представляя собой ряд вопросов и фактов. К примеру: Дорогая мама, ты где? Ты скоро приедешь? Я жду. Папа ждёт. Люблю, Полумна.       Через некоторое время письма отличались лишь тем, что я каждым словом будто старалась уверить маму в моей бесконечной любви. Выходило неумело, нескладно и несвязно, что меня очень злило. Как бы я хотела поместить все мысли на бумагу! Но я ли виновата, что слова не играли по моим правилам?..       Все мои письма были таковы: Дорогая мама мамочка, где ты находишься? Мне это интересно узнать, потому что мы с папой очень любим тебя и хотим с тобой встретиться (и обнять). Люблю, Полумна. Моя дорогая мамочка, я очень волнуюсь за тебя и потому пишу это письмо. Когда ты приедешь? Папе уже плохо от любви к тебе В последнее время папа стал бледным и больным от беспокойства. Люблю, Полумна. Моя дорогая мамочка, пожалуйста, если ты в состоянии, а не как папа если это не чрезвычайно секретно, скажи мне, где ты находишься и на моей душе станет спокойнее. Папе тоже — в последнее время он очень бледен. С любовью, твоя Полумна.       Я очень старалась подчеркнуть нашу с ней принадлежность друг другу словами «моя» и «твоя», будто взывая к маминой совести. Ведь как она может не написать в ответ, если я явно укажу, что я всё ещё её дочка, а она — моя мама? Моя дорогая мамочка, я буду очень рада, если ты ответишь на это письмо, так как мы с папой уже почти потеряли надежду. Он в последнее время стал очень болен, поэтому я варю ему лечебные супы из твоей книжки, но они не дают видимого результата. Может, их не стоит варить я варю их не так, как нужно? Может, ты приедешь и покажешь мне, как это сделать правильно? С любовью, твоя Полумна.       Письма пусть и без обмана, но с явной хитростью писала будто бы не моя рука, а чья-то другая, будто бы какой-то человек из моих видений решил помочь мне, собрал все свои уловки и поместил в письмо. Я же смиренно принимала подобные ухищрения — я была готова даже к прямому обману, даже к чистой лжи, пусть сперва неумелой, что и покажут последние письма. В своём отчаянии я была готова написать что угодно — лишь бы мама вернулась… Моя дорогая мамочка, где бы ты ни была, я прошу тебя вернуться! Это не детские пустяки, как ты иногда говоришь, а очень серьёзно, — если ты не вернёшься хотя бы через месяц, на меня нападёт смерть гриндилоу! В моём видении или ты спасала меня, или я умирала. С надеждой на спасение, твоя Полумна. Моя дорогая мамочка, ты когда-нибудь приедешь?я приношу тебе радостную весть: мы с папой нашли клад под большим дубом, у которого, прислонившись, ты так любила сидеть! На самом деле, это произошло случайно… Я думала о тебе и неосознанно капала землю под дубом, пока не наткнулась на сундук. Он был позолоченный, хоть и выглядящий наверняка не так красиво, как раньше, а в нём мы нашли древние свитки на иврите! Хочешь приехать и посмотреть? С любовью, твоя Полумна.       Эти и последующие письма я отсылала с нашей совой Янкой. В свою очередь Янка, только услышав имя адресата, почему-то разочарованно ухала, но исправно куда-то летела. Когда она возвращалась без письма в когтях, меня одолевало отчаяние, и в моей голове даже зарождалась идея проследить за совой, но я тут же отмахивалась от неё, признавая безнадёжность этой затеи. Я пробегу километр, два, даже шесть километров, но как дальше?..       Я писала всё более серьёзные и красноречивые письма, к десяти годам я могла похвастаться прекрасным почерком, но мама всё так же не признавала моих заслуг, — Янка прилетала без письма в когтях. Идея проследить за совой казалось всё более и более заманчивой. Так я, за неимением лучших вариантов, и сделала.       Я со всех ног бежала за безмятежно летящей совой, мои щёки раскраснелись, дыхание сбилось, а запотевшую шею холодил ветер, но я не обращала ни на что внимания. Я смотрела лишь на сову, на эту точку в голубом небе, уже неуверенная, что бегу за Янкой, так как не могла различить цвет. Колени подкашивались, — им был непривычен столь долгий бег, — а ступни горели, но я бежала, бежала…       Я бежала через зелёные поля, не обращая внимания на их красоту, губила цветы и не чувствовала жалости, во мне горела лишь одна цель — добежать. Я ловила себя на мысли, что хорошо бы остановиться хоть на секундочку, упереться руками в колени, хоть немного передохнуть, но гнала эти мысли прочь. Я знала, что если остановлюсь, то уже не побегу.       Ранее я тешила себя мыслями, что мне и море по колено, что я могу пробежать хоть континент, но вскоре поняла, что была далека от реальности, поэтому была очень рада, когда Янка, наконец, спикировала на землю. Я же облокотилась на что-то каменное, совсем рядом с Янкой, стараясь отдышаться.       Но не успела я счастливо улыбнуться, как заметила, что то, к чему я прислонилась было надгробием, и совсем рядом с ним лежали уже не такие белоснежные письма. Они образовывали аккуратную стопку, будто воображая себя Вавилонской башней, мечтая взмыть высоко к небу, к богам. Но только я сделала неосторожный шаг, как она обрушилась, заставив меня подскочить от неожиданности. Но именно надгробие привело меня в ужас: Пандора Лавгуд (1965-1990) Та, кого никогда не забудут       Я понимала и осознавала смерть, но почему-то совершенно не могла предположить, что это случится с моей мамой. С ней! Такой красивой и молодой! Зачем смерть протянула к ней свои костлявые руки? Мало ей было стариков со всего света? Я осела на холодную землю, уткнулась в колени и зарыдала.