Гарри Поттер и учёба на Слизерине.

      «Вот и причина довольства», — презрительно подумал я. Конечно, любой слизеринец, если и не будет отрицать мои показания, то подтвердит мои слова с неохотой, с наигранной нерешительностью, будто думая, соврать или нет. Его руки, конечно, задрожат, и весь он покраснеет и будет смотреть на меня с испуганным блеском в глазах, но блеск тот не будет ничем иным, кроме злобного. И обвинят меня, преступника, и скажут: «Мы не ожидали от вас такого, мистер Поттер». И мысль, что меня исключат из Хогвартса, была намного болезненнее, чем когда ты ложишься в свою постель, а под матрасом в ряд выстроились острые кнопки-солдаты. — Я выбираю Нотта, — спокойно заявил я, но спокойствия не чувствовал. Сердце забилось так, что почти оглушило меня.       Мальчик сначала посмотрел на меня, потом на раздражённого Малфоя, и явно сделав для себя какие-то выводы, нарочито надменно встал, разгладил мантию и гордо вздёрнул подбородок. Синие глаза сияли насмешливо-ярко. Потом, показав своё торжество людям, он медленно подошёл ко мне и сделал пренебрежительный взмах рукой, подзывая старосту. Во взглядах многих слизеринцев сквозило точно такое же веселье, но его легко можно было принять и за злость, и за любопытство.       Староста Гриффиндора только покачал головой, и его худое лицо, испещрённое веснушками, приняло выражение крайнего недовольства. Он пошёл впереди нас, не оглядываясь, и мы поспешили за ним. Остальные факультеты бесстыдно хохотали над представлением Нотта, а гриффиндорцы свистели и хлопали, и никто не остался расстроен и обижен.       Вскоре, пройдя множество заколдованных лестниц, мы предстали пред дубовой дверью и сидящей рядом каменной горгульей. Та как-будто на миг ожила, когда Уизли назвал пароль, и сверкнула серыми глазами. В тишине мне послышался взмах кожистых крыльев и быстрая их тень, очерчивающая всю стену, и стекающая по каплям с неё и заполняющая всё темнотой. Я почувствовал неземное восхищение горгульей и вместе с тем отторжение, когда лицо её обезобразил звериный оскал и послышался дикий крик.       Впрочем, удостоверившись, что это моя фантазия, лелеющая всё страшное и ужасное и совершенно загнивающая в скуке, я быстро успокоился, и крик стих. Только дверь открылась, мы увидели самого директора школы, который в запоминающемся красном одеянии присутствовал на сортировке первокурсников. — Здравствуй Гарри, — с улыбкой поздоровался он. — Мистер Уизли, Мистер Нотт, я очень рад, что вы пришли, — и, не впуская нас, бойко спросил: — Были ли вы с мистером Поттером в четверг в библиотеке, мистер Нотт? Растерянность мелькнула у мальчика в глазах, и не было ни следа той уверенности и насмешливости с завтрака. Словесное превосходство и остроумие, которые он демонстрировал перед слизеринцами, пропали. Он, казалось, забыл как лгать, когда поймал взгляд Дамблдора, и сдавленно выдал: — Нет… не был, к сожалению, но, директор Дамблдор, сэр, я могу!.. — Я понимаю, что вы очень смышлёный для своего возраста, мой мальчик, — похвала Северуса дорогого стоит, — но, боюсь, что вы никак не в состоянии подтвердить слова мистера Поттера. Увы, мы не можем иметь дело с предположениями в такой печальной ситуации, — и, пока ошарашенный Нотт застыл на месте, я прошёл в кабинет, и директор Дамблдор с такой же неизменной улыбкой захлопнул дверь. С той стороны послышались невнятные оскорбления. — Ах, чудесная пора — детство, — с весёлой улыбкой сказал Дамблдор, тоже услышавший ругань. — Только в детстве и старости голова не может уследить за тем, что говорит язык.       Решив не возражать, чтобы не произвести плохого первого впечатления, я осмотрелся. Кабинет директора был обставлен… сумбурно. Будто бы человек, много путешествовавший, решил одну комнату выделить для сувениров, и всё поставить на видные места. В конце кабинета друг на друге стояли металлические кубы, а на них — маятник Ньютона почему-то с двумя шарами. Из маггловских часов с кукушкой валил пар. На стенах, кроме недовольных портретов, висели записи на явно придуманном языке, то появляясь, то исчезая.       Просторное окно открывало вид на опушку Запретного леса, вокруг которой предостерегающе сгущался голубой туман. Ива склонилась к воде, как уставший человек склоняет голову к надёжному плечу (про себя я ещё долго смеялся над пришедшим на ум сравнением), и купала в ней свои листочки.       И лишь чёрное пятно, оказавшееся скучающим профессором Снейпом, смешно смотрелось в ярком и эксцентричном кабинете директора. — И где вы, позвольте спросить, потеряли ещё одного моего ученика? — прищурившись, спросил профессор, когда заметил, что на него наконец-то обратили внимание. — Молодой мистер Нотт решил подождать Гарри за дверью, — невозмутимо ответил Дамблдор. — Конечно, осознав свою беспомощность в данном положении, мальчик отступил. — Отступил, как же, — презрительно скривился декан, но больше спорить на стал. — Присаживайся, Гарри, — тепло сказал Дамблдор после некоторой паузы, небрежным взмахом руки наколдовывая стул. — Это, конечно, всё чистая формальность, мы знаем, что ты не виноват в нападении на юную мисс Боунс. — Яд, Альбус, — прошипел профессор Снейп, явно обрадованный, что не сдаёт позиции. — В её крови нашли яд, а Поттер шатался с ней весь день. Какое интересное совпадение! — Мы также не знаем, — размеренным тоном, будто не слыша мужчину, говорил директор, — когда именно был введён яд и его возможные дополнительные компоненты. У нас есть теория, что яд был получен из цветка Нежной Смерти, из его спирали, если быть точным, который высасывает магию, но не привлекает жертву. — И как вы это поняли, сэр? — По состоянию мисс Боунс, конечно, — и безмятежно-голубые глаза блеснули за очками-половинками, но более он распространяться на эту тему не стал. — Так как я уже сказал «получен», то есть каким-то образом выцежен из спирали — да-да, это нонсенс, почему же ты не выглядишь удивлёнными, Северус? —  то, предположительно, мисс Боунс подлили яд в напиток, вывести который из организма куда труднее, чем в его паразитическом состоянии в виде подкожного червя. Поэтому вывести его может только виновный. Конечно, Гарри, мы не просим тебя заниматься расследованием, но нам необходима вся посильная помощь — знаешь ли ты, с кем девочка общалась в Хогвартсе до этого происшествия, не подходили ли к ней весьма… подозрительные личности?.. По лицу Снейпа расползлась усмешка: — Ну-ну, вам не хватает маггловских детективов в последнее время, директор? Главный подозреваемый ищет виновного путём вычисления всех «подозрительных личностей». И кого же он ищет? Неулыбчивых пуффендуйцев? — Признаюсь, я не могу сказать многого, — вздохнул Дамблдор, сгорбившись, и на чудной его костюм налетели складки, как стая птиц. — Человек этот, если я правильно предполагаю, среднего роста, лицо его, которое он держит опущенным, всегда по-разному изменено косметическими чарами, но чаще всего это блондин с чёрными глазами — то есть человек, безусловно, необычный, — тут складки разлетелись по сторонам, когда Дамблдор иронично улыбнулся на слове «необычный» и выпрямился. Теперь на фиолетовой ткани можно было заметить печально-голубые и торжественно-жёлтые листья. — Но из-за частого использования косметических чар, я заметил одну странность — брови его всегда высоко подняты. — Это, конечно, замечательно, — медленно кивнул я, а затем сделал невероятный шаг, переполненный риском, который раскрыл бы мне больше, чем все эти слова вместе взятые, и взял я за основу две развилки, два тёмных пути, по которым обыкновенно идёт моя жизнь, и не надеялся на что-либо другое. — Но почему же вы думаете, что я, простой ребёнок, пусть и неясным и весьма смутным образом — да-да, будто туман сгущался в тот миг — победивший Тёмного Лорда, справлюсь с возложенной на меня задачей? Конечно, профессор Снейп, любитель маггловских детективов, — я позволил дерзости повиснуть в воздухе — лучше бы справился с ней, сэр. — Да как ты смеешь! — упомянутый мужчина угрожающие сузил глаза. — Двадцать балов с Гриффиндора! — С Гриффиндора? — весело переспросил директор. Злобно вперив взгляд в нашивку со змеёй, тот сказал: — Подобная дерзость и самонадеянность непостижима для слизеринца. Ума не приложу, как шляпа не выкрикнула Гриффиндор, только коснувшись его головы, как в случае с шавкой Поттера и им самим. Его мерзкий папаша в гробу перевернулся бы.       Во время небольшой речи профессора Снейпа директор встал с кресла и подошёл к странного вида птице. Она была красного цвета с жёлтым брюхом. Грудь птица гордо выпячивала, а крылья её, словно руки, были заложены за спину. Тёмная её мордочка выражала бесконечное удивление и задумчивость. — Северус всегда сердится, не обращай на него внимания, Гарри, — беспечно сказал Дамблдор, и рука его всегда замирала, когда он подносил её к перьям своего любимца, а глаза блестели больше обычного. Наконец, птица слетела с жёрдочки и села на его плечо, издав высокую трель. Тот, кажется, перестал дышать и сдавленным голосом произнёс: — Что ты чувствуешь, мой мальчик? — и, увидев моё недоумение, добавил: — Что ты чувствуешь, когда слышишь песню Фоукса?       Я не понимал причину этого вопроса, его подтекста, скрытого за взволнованной улыбкой директора (но я точно понимал, что мои вопросы никогда не будут приниматься во внимание), поэтому быстро оглянулся на декана. Тот, казалось, пребывал в исступленном шоке, странно побледнев, но не выражал столь открытого благоговения. Какая… интересная загадка. Должен ли я скопировать реакцию профессора Снейпа или директора Дамблдора? И почему реакции различаются?.. — Это очень интересное имя, сэр, — улыбнулся я, стараясь тянуть время. — Что это за птица? — Феникс, — нежно протянул он. — Птица Солнца, Птица Радости, как называли её индейцы. «Птица Смерти!» — испуганно или восхищённо говорили другие. И все они были по-своему правы. Сгорая, феникс возрождается вновь из пепла — и более нетерпеливо добавил: — Так что же ты чувствуешь? — Довольство, — медленно сказал я, но довольства не чувствовал, как и противоположного ему чувства. — Я чувствую довольство в своей душе и своём сердце. Разве это нормально?.. Дамблдор выглядел немного разочарованным моим ответом и горько сказал: — Песня феникса взывает к каждому.       И сразу после этого, как по команде, раздались три панически громких, но точных стука в дверь, и крики, и возгласы. Директор побежал к двери и быстро открыл её. Профессор Снейп встал и моментально вытянулся, как струна. Я остался сидеть на месте и с любопытством наблюдал за происходящим.       Первой в белом, как девственный снег, халате, вошла мадам Помфри, что-то взволнованно объясняя директору под неопределённый гул учителей, хвостиком плетущихся за ней. Директор, в свою очередь, внимал каждому её слову и изредка кивал с решительным видом. Нотт, стоявший до этого в коридоре, последним шагнул в кабинет с крайне мрачным выражением лица.       Вскоре после этого нам сказали идти на занятия, и ходил я на них, вопреки ожиданиям, в приподнятом расположении духа, исправно записывал лекции, и пьяный от свалившихся на меня известий, даже шутил с профессорами, когда меня спрашивали. Но ничто не вечно.

***

 — Что ты думаешь о человеке с седой бородой, Тенебра? — задумчиво спросил я. — Встречала я множество людей с седыми бородами, — заявила она, — но все они были без бороды. Я покачал головой, не пытаясь вникнуть в змеиные рассуждения, но спросил: — Этот был с бородой? — Ещё с какой! — неожиданно возбуждённо зашипела та. — Давно я не видела таких густых бород! Если бы только у говорящего когда-нибудь была такая!       И последнее было произнесено неожиданно ядовито, под стать её клыкам, что у меня странным образом закололо сердце, но я терпеливо слушал, ожидая конца хвалебной речи. Но разве не мне она должна петь дифирамбы и не меня хвалить? Ведь что сделал для неё этот Дамблдор? И отчего она называет меня «говорящим», но не «хозяином», как обращалась Кара к Эрнмасу? И назвала бы она Дамблдора так с его «невиданно густой бородой», будь тот змееустом? Тенебра привычным любовным жестом потёрлась о моё запястье, но показалось это действие мне отравою и кислотою под следующими её словами: — И ведь как же это было бы прелестно, говорящий, если бы воззрился ты на меня тёмными очами и с длинной густой бородой! Недруги наши кусают нас, человек же с седой бородой выдавит яд из своих клыков и обольёт нас им, когда мы не ожидаем. — Тогда я постараюсь, чтобы он остался ужом, — моментально заверил я, вцепившись пальцами в одеяло. Она медленно кивнула в явном сомнении, и глаза и сердце мои на миг заледенели.