Апокалипсиса не будет, расходимся

Они целовались. Страстно и немного неумело в силу того, что Михаил ещё не успел привыкнуть к телу, в котором находился. Впрочем, умения не имели значения, потому что желание было так велико, как и нежность, буквально ощутимая в воздухе, что это затмевало собой всё. Они целовались немного грубо, прикусывая губы и языки друг друга, царапая ногтями кожу, вовсе не боясь причинить боль, но отчаянно желая подарить это странное, мелкое человеческое удовольствие. Кровь, проступившая на губах, не имела значения. Она не делала поцелуй менее нежным, потому что в нём присутствовал такой шквал огромной и самой настоящей любви, что окружающих, ставших невольными свидетелями этого поцелуя, должно было просто снести. Эта любовь была так огромна и ярка, что никто кроме них двоих не мог бы выдержать её, как не могут видеть истинный облик ангелов и слышать их голос обычные люди. Они целовались так, как могут целоваться только очень соскучившиеся друг по другу архангелы. Ненасытно, бесстыдно, наплевав на любые условности и рамки. Как могут целоваться только те, кто простил друг друга после долгой обиды, кто обрёл друг друга после долгого расставания. В поцелуе было прощение, было обещание, была надежда, было стремление к другому существу. И, конечно, любовь, из которой они сейчас были сотканы больше, чем из любой другой материи. Любовь не братская, не та обязательная и безусловная, которую ангелы должны испытывать друг к другу, к людям, к отцу... Это была любовь свободного выбора и личного стремления. Та самая огромная и единственная, о которой так любят говорить люди. Эта была любовь, которую они не могли подарить никому другому, кроме как друг другу, а потому не имели значения сейчас ни прошлые обиды, ни те вопросы, которые остались нерешёнными. Михаил, который понимал, как долго его младший брат был одинок, как долго он нуждался в ком-то, кто просто оказался бы рядом, старался подарить ласку. Он хотел окутать собой младшего, спасая его от прошлого и обещая будущее, которое только можно было вообразить. Он хотел дать Люциферу почувствовать, что тот любим, что тот всегда был любим, а потому воспоминания прошлого, терзавшие Дьявола, должны быть оставлены. Люцифер упивался близостью брата, возможностью снова видеть, быть рядом, касаться и любить, до боли и бесконечности. Ему становилось хорошо и смешно, словно он снова стал всего лишь мальчишкой, не натворившим ещё всего того, за что он оказался там, внизу. Он ловил язык Михаила своим, раздвоенным, он кусал губы, потому что стал немного жесток за время своего заключения, он вцеплялся в плечи, боясь, что его оставят снова. Они целовались и жались друг к другу не потому, что ими овладела простая человеческая страсть. Да, сексуальное желание, влечение, было, уйти от этого было нельзя. Но оно не имело решающего значения. Они просто хотели оказаться друг к другу как можно ближе, прикасаться, а ещё они не хотели снова обсуждать то, что было в прошлом. Не хотели испортить всё словами, старыми обидами, неумением вести диалог. Если они любили друг друга, а они любили так сильно, что эта любовь варьировалась до ненависти и возвращалась на исходную, они должны были быть вместе. Если они хотели быть вместе, они должны были простить друг друга. Если они хотели простить друг друга, они просто должны были забыть старые обиды и не думать о них впредь. Обсуждать, кто тогда был больше виноват, требовать извинений и приносить их - всё это значило бы сдерживать обиду внутри себя, не отпуская её, и лишь делать вид, что всё прощено и всё осталось в прошлом. Они любили друг друга так сильно, что один поцелуй, как и миллион поцелуев, не могли бы удовлетворить их, но они жадно вцеплялись друг в друга, игнорируя свидетелей и мешая отстраниться, потому что сейчас пусть эта мелочь, но была необходима. И хотя поцелуй не удовлетворял, оставляя горький привкус обманутых ожиданий, он был нужен хотя бы из-за возможности что-то сказать вновь обретённому возлюбленному. Михаил и Люцифер целовались. И это было так странно, что просто не могло вызывать никаких сомнений. Если что-то столь странное вообще происходит, значит, оно должно происходить. Значит, оно не может не происходить. Но Захарии почему-то всё равно было странно и неудобно от того, что он застал эту сцену. И вопросы, которых не должно было появляться, всё-таки родились в его голове, мешая просто принять случившееся. Исчезнув проигнорированным подальше от жаркого поцелуя, ангел осознал, то если он не полный идиот, а он идиот, но не полный, он должен немедленно отыскать Винчестеров. Потому что если происходит что-то столь странное, и при этом происходит в зоне влияния этих неутомимых братьев, значит, они приложили к этому руки, головы и вообще всё, что можно было приложить. И если раньше найти Дина было необходимостью, то теперь это превратилось в острую необходимость. Потому что спрашивать у занятого Архангела "Миш, чё за фигня?" было бы немного неуместно.