Реверсия

Когда Чимину кажется, что Тэхён пошевелил рукой, он больше не клюёт носом, а распахивает опухшие от слёз глаза и смотрит. Долго, упорно, не моргая. Ему очень хочется спать, очень хочется, чтобы этот ад закончился, чтобы Тэхён, его дорогой и самый любимый Ким Тэхён, пришёл в себя. Второго такого нет, Чимин не переживёт его ухода. Глупые врачи говорят, что рано или поздно он придёт в себя. Что для них рано? А что поздно?! Да разве они понимают, каково это – приехать в больницу и увидеть вместо своего друга живую мумию? У Тэхёна сломаны рёбра, пробито лёгкое. У него сотрясение, космические гематомы и кровоподтеки на пальцах, которые Чимин греет в своих ладошках. Он очень много плакал, очень мало спал. Даже Чонгук, имевший для него мало-мальский авторитет, не смог уговорить Пака хотя бы вздремнуть. Хотя бы на диванчике в углу палаты, хоть пару часов. Он тоже ничего не понимает. Чимина вообще никто не понимает, он стал злым и тихим, и только Пич, которого он почти тайком протащил в палату, спасает его от чего-нибудь очень плохого. Они уже трое суток караулят кровать Тэхёна, тихо и смирно, почти неподвижно. Даже животное чувствует его отчаяние, не рыпается. Не может, Чимин держит очень крепко. Он даже обещал себе почти совсем бросить пить, если Тэхён поскорее придет в себя. И его пальцы двигаются снова, а Чимин почти подпрыгивает на стуле, когда Тэхён хрипло стонет. Как будто из последних сил, как будто ему очень-очень больно. Конечно, ему очень больно! А как иначе-то?! Даже Чимину было больно видеть свой расплющенный Мерседес, разлетевшийся по салону цветочный горшок и бежевое пальто, пропитанное кровью. Он едва дышал и сейчас почти не дышит, когда Тэхён осторожно двигает пальцами и морщится. У него в носу какие-то трубки, он весь обмотан бинтами, обставлен какими-то приборами. Чимин в них ни черта не понимает, ему очень страшно! Он закрывает животное в переноске, вытирает и так сухие щёки, а потом Тэхён открывает глаза. Чимин почти плачет. Снова. — Тэхён, ты как? — его голос очень хрипит от долгого молчания и бесконечных слёз. — Очень плохо, да? Плохо – не то слово. Тэхён едва ли понимает, где находится и почему ему так хреново. Он снова болезненно морщится, горло страшно саднит, лёгкие горят огнём. Где ж он в этой жизни так накосячил, чтобы было больно настолько?.. — Тэхён, ты живой? Тэхён ни в чём не уверен. — Я уж думал всё. Конец, — Пак громко шмыгает. — А Чонгук, представляешь, никакой не шарлатан, и его отец самый настоящий доктор. Бывает же? А я не верил. Он тут один из главных, палату вон тебе какую выдал, и всяких компьютеров понатыкал, не подойти. Ты слышишь? — Чимина, кажется, уже не заткнуть. Он очень рад! Он так рад, что планирует отметить это как можно скорее! И всё ещё шмыгает носом, осторожно гладя Тэхёна по руке. — Он, кстати, такой горячий, ты бы только видел. Семейка олимпийских богов, Тэхён, честное слово. Только матушка Чонгука, она прямо ужасная, её тут никто не любит, даже Чонгук. Она ему даже не мать, ты в курсе? Я вот не был. Тут столько всего произошло, пока ты спал... Тэхён кашляет и почти задыхается. Он дышит хрипло, медленно, пока боль не затихает, и едва слышно спрашивает: — О чём ты? — О Чонгуке говорю. Тэхён сейчас с ума сойдёт. Ему вообще не до Чонгука! — О каком, к чёрту, Чонгуке? Чимин смаргивает слёзы и почти шепчет: — Ты не помнишь его? Тэхён бы двинул ему, если бы только мог. Он почти успевает попросить позвать кого-нибудь адекватного, но дверь в палату открывается. Чонгук измученный, осунувшийся и помятый, с чернюшным синяком на скуле, закрывает дверь и отодвигает Чимина в сторону. Тот стоит у подножия кровати и жестами пытается объяснить, что Тэхён, кажется, память потерял. Забыл, капут. Ему очень жаль. Чонгук и половины не понимает, но улавливает главный смысл, и его прошибает холодный пот. Его взгляд обеспокоенно скользит по лицу Тэхёна, тот глядит в потолок, медленно моргает, выглядит так, словно боится пошевелиться. Чонгук лишь спрашивает больно ли, а Тэхёну больно адски. Повсюду, везде. Как будто его переехал бульдозер, а он это каким-то образом проспал. Он больше не в состоянии ответить словами, едва заметно кивает, и Чонгук, пытаясь не касаться его лишний раз, устанавливает катетер. Его руки впервые в жизни трясутся во время подобной работы. Потому что за Тэхёна было страшно, потому что Чонгук за те три дня, пока Ким был без сознания, прошёл через все круги ада. Видеть Тэхёна в таком состоянии – больно, но знать, что он жив, что ему можно помочь, что он поправится, – успокаивает. Чонгук пытается не чувствовать себя виноватым. Он очень паршиво с этим справляется. Пока Тэхён лежит под капельницей, Чонгук молча сидит рядом. Смотрит на него, кусает собственные пальцы, очень хочет прикоснуться, обнять, согреть, скорее облегчить боль, но он не может ничего. В его силах лишь дать Тэхёну обезболивающее, а дальше... Кто бы знал, что будет дальше? Чимин всё-таки уснул, свернувшись чуть ли не клубком на диванчике. Чонгук накрыл его пледом, в мыслях даже не было ворчать по поводу переноски, о том, что животным в больницу нельзя, что это против правил. Им всем сейчас не до этого. Ему особенно. Он гипнотизирует взглядом неподвижного Тэхёна, сидя рядом с ним. Все показатели в норме, но дышит он очень тяжело, болезненно и хрипло, выглядит таким уставшим, потрёпанным, а потом его ладонь медленно раскрывается. Пальцы как будто подзывают, и Чонгук вкладывает в его ладонь свою. У него гора с плеч, а глаза на мокром месте просто от переизбытка эмоций. Всего лишь. Чонгук последний раз плакал лет десять назад, на похоронах матери. А сейчас чем не повод? Но он всё равно держится, потому что Чимин наревел три океана за всех и сразу. — Что случилось? — хрипит Тэхён. — Хосок протаранил машину, — Чонгук говорит очень тихо. — Когда мы остановились у магазина, он въехал в нас на полной скорости. Тэхён ничего такого не помнит, всё обрывается, когда он сидит в машине с антуриумом на коленках и протирает пальцами пыльные лепестки. А дальше ничего. Пустота. — Ты был без сознания три дня. Твой отец навещал тебя, и миссис Ким. Они вернутся, когда я позвоню. — А я не при параде. Чонгук нервно усмехается. Держит Тэхёна за руку, осторожно перебирает пальцы, он очень устал. Его до сих пор потряхивает от воспоминаний о том, что он увидел, открыв глаза. Думать об этом очень страшно, даже болезненно, всё тело ноет, а особенно под рёбрами где-то в области сердца. Где-то в области души. — Хосок будет под арестом, пока ты не поправишься, а потом – суд, — Чонгук замолкает, чтобы сделать передышку. Слишком тяжело говорить о таком: — Есть вероятность, что его признают невменяемым. — Ты видел его? Чонгук долго молчит, прежде чем собирается духом и отвечает: «Да». Хосока он видел, его впалые щёки, болезненно бледное лицо и ярко-алые губы, растянутые в тёплой улыбке, когда его увозила скорая. Он смотрел Чонгуку в глаза, наверное, не думал, что они встретятся при таких обстоятельствах. А может, надеялся. Всем своим видом он говорил: «Вот он я, Чонгуки, рад меня видеть, а?». Чонгук был бы рад, но не в этом случае. Хосок смотрел так, словно нет в мире вещей, которые волнуют его. Как будто он уже умер, где-то очень-очень глубоко похоронил самого себя, зарыл под толщу глыб обиды и ярости. Как будто он забыл, каким был до. Чонгук потерял с ним связь, от Хосока у него остались лишь воспоминания, старый номер в телефонной книжке и брелок в виде солнца, подаренный на день рождения. А человека, который устроил настоящий хаос, он не знает. Его улыбка будет преследовать Чонгука во снах. — Исполни мою предсмертную волю, — просит Тэхён, и Чонгук почти злится на него за такие шутки. — Избавься от мыслей о том, что всё это из-за тебя, иначе мне придётся прибегнуть к насилию. — Ты даже пошевелиться не можешь. — Дай мне время, — он кашляет и морщится от боли. Переводит дыхание и говорит: — Или избавь меня от страданий прямо сейчас. Чонгук двигается ближе и осторожно прикладывает его холодную ладонь к своей щеке. Болезненно хмурится, трётся о неё так, как будто просит прощения, извиняется за всё случившееся, пускай и не виноват. Тэхён гладит его большим пальцем, глядит в потолок и рад тому, что хотя бы остался жив. Ему дали третий шанс. Сколько их ещё будет – неизвестно, но жить лучшей жизнью хочется именно тогда, когда понимаешь, что тебя уже могло бы и не быть. Раньше было почти что всё равно, но сейчас Тэхён умирать совсем не хочет. Чувствуя горячие губы на ладони, он понимает, что его жизнь принадлежит теперь не только ему.

*****

Тэхён медленно, но верно идёт на поправку. Через три недели он уже может ходить, через месяц Чимин ходит гулять с ним по внутреннему двору и строит глазки докторам. Он внезапно проникся любовью к белым халатам и мужчинам постарше, забыв о семействе Чон, потому что: «Однажды вы моего Тэхёна угробите, а потом я угроблю всех вас», — ему было больно наблюдать за тем, как стонущего от боли Кима заставляют встать с постели. Отец Тэхёна был того же мнения, но своего недовольства не показывал никак. У них в семье это не принято – выражать неуважение тем, кто тебе помогает, зато Чимин оторвался на всех. Медперсонал обходил его стороной, а если не получалось, то мило улыбался, игнорируя внимательный взгляд, следящий за каждым движением, когда Тэхёну ставили капельницу. Пару раз Чимина пришлось выгнать из палаты. Несмотря на это, он каждый день подвозил Чонгука до больницы, расспрашивал то о том мужчине, ну который такой со странной стрижкой, или же: «А ты точно уверен, что доктор Мин натурал? Он так на меня смотрит!». В общем-то, они всё ещё ладили. Время от времени. Тэхён смог вернуться домой только через полтора месяца. Чонгук вёл его осторожно, как обычно ведя за собой, а когда дверь квартиры закрылась, Ким облегчённо вздохнул. Он по привычке касается стены, скользит по ней пальцами, глубоко вдыхая запах дома. Здесь пахнет свежестью, сладкой мятой и порошком. Чонгук хорошо ухаживал за его цветами, он даже забрал несколько лепестков старого антуриума, чтобы Тэхён смог вырастить новый, как только поправится. Он всё ещё хромает при ходьбе, иногда хрипит, пока дышит, многие синяки сошли на нет, особо страшные пожелтели и тоже почти исчезли. Чонгук был рад наконец забрать его домой. Чтобы без докторов, без его собственной матери, с которой Тэхёну не посчастливилось встретиться – она отношения подобного рода не одобряет. Чтобы без мистера Кима, который, узнав о каких-то там отношениях своего сына с мужчиной, нахмурил брови совсем как Тэхён иногда и не поверил. А потом долго и упорно зазывал на ужин, хотел всё выяснить и серьёзно поговорить. Чонгук изо всех сил отнекивался, а когда отговорки закончились, он извинился. За то, что всё так вышло с полицией, за то, что подверг Тэхёна опасности, но за свои чувства извиняться не стал. Он дал понять, что приватного разговора не будет, лучше решить всё здесь и сейчас, они и решили: мистер Ким пожал Чонгуку руку, с крайне серьёзным лицом поблагодарил за оказанную Тэхёну помощь и не сказал ни слова по поводу их отношений. Это не его жизнь, не его дело, не его выбор. Тэхён решает сам. Он всегда всё сам, иначе не бывает, так его воспитывали. — Я никогда отсюда не выйду, — облегчённо выдыхает Тэхён, опираясь на стену плечом, и прикрывает глаза. Ему дома очень хорошо. — Придётся, — нарушает его идиллию Чонгук. — Не порть момент. — В суд, как минимум, — Тэхён на него шикает. — К тому же ты должен больше ходить. А через месяц повторное обследование. — Ты это специально? — Я всего лишь озвучил твои планы на ближайшее будущее, — Чонгук становится к нему совсем близко, разглядывает профиль, излюбленно тычется носом почти в самое ухо. Горячо дышит. Так и стоит, обнимая за талию, а Тэхён подставляет под его губы щёку, затем и свои губы, сам целует: невесомо, долго, много и неторопливо. Чонгук ему всё позволяет: и мучить себя, и кусаться, потому что у Тэхёна замечательное настроение, и даже отпускает его в душ, чтобы смыл с себя запах больницы. Тэхён похудел на больничном питании, его кожа почти прозрачная, чуть ли не светится. Теперь дома он ест куда больше, почти без каких-либо возражений Чонгук водит его гулять, а потом Тэхён подолгу возится со своими цветами. В один из дней он посадил новый антуриум, попутно отпихивая ногой Пича, скачущего вокруг него. А потом Пич опрокидывает горшок, и Тэхён кидает на него взгляд, ругается и ворчит себе под нос о том, что этот зверь всё никак не может угомониться, а Чонгук, наблюдая за этой картиной с дивана, дёргает головой и настороженно хмурится. Поднимается с места, подходит к Тэхёну и спрашивает в лоб: — Почему ты не сказал мне? Ким на секунду замирает с землёй в руках, но кидает ту в горшок, лениво отряхивает руки. Как ни в чём не бывало выпрямляется и смотрит Чонгуку прямо в глаза. Не просто смотрит – видит. И как Чонгук почти не дышит, не верит, тем более не понимает. Он выглядит таким потерянным, как самый настоящий щенок, Чимин не врал. Его руки тянутся к лицу Тэхёна, берут в ладони, он смотрит, очень долго смотрит, пытаясь понять. — Почему ты ничего не сказал мне? — Думаю, это временно, — Тэхён говорит без капли сожаления в голосе. Он привык к бесконечно бесцветному фону, было странно открыть глаза и увидеть потолок больничной палаты. Он долго не смотрел Чонгуку в лицо. Почему-то боялся. — Как давно? — Почти сразу же как очнулся, — он пожимает плечами. — Хочешь сказать, что два месяца ты просто делал вид? — Я не делал вид, — его голос звучит спокойно, хотя Чонгук, кажется, действительно злится на него. — Рано или поздно это закончится. Не хочу привыкать. Не хочу, чтобы ты привыкал. — Ты адекватный вообще? — Теоретически. — Не смешно, — отрезает Чонгук, а Тэхён впервые видит его лицо так близко. Он правда старался не привыкать, потому что знает – будет скучать. Однажды он рискнул понадеяться, что зрение вернулось к нему, что жизнь станет чуточку лучше. Надежда умирает последней, её безжалостно добивает утреннее осознание того, что он снова не может видеть. Так было тогда, так будет и сейчас. Но тёплый взгляд всё равно скользит по широкому лбу и бровям, по щекам и губам, задерживается на них, потому что красивые. Тэхён представлял себе Чонгука совсем не так. Он как будто заново к нему привыкает. — А если этого не произойдет? — Чонгук продолжает хмуриться. — Зрительный нерв был защемлён, у тебя была черепно-мозговая травма, ты это вообще понимаешь? Ты сейчас можешь быть абсолютно здоров. До каких пор ты бы молчал об этом? Может, тебе надо провериться, вдруг это не временное? Почему ты всегда настолько наплевательски относишься к таким серьёзным вещам? — Дашь мне сказать? — интересуется Тэхён. — Два месяца. Два месяца, Тэхён, чёрт бы тебя побрал! Он терпеливо выслушивает весь бубнёж Чонгука, впитывает его недовольство, негодование и злость, потому что: «Ну как так можно?!». Тэхён просто ждёт, растирая пальцем точку между бровями, но не выдерживает: — Замолчишь ты уже или нет? Да, я вижу тебя. Не настолько хорошо, как ты думаешь, но вижу. Этого достаточно. Мне было нормально и пока я не видел тебя, а теперь соблазн заткнуть твой рот тряпкой, потому что я знаю, где он находится, слишком велик. Я ничего не знаю, и врач мне ничем помочь не сможет, если однажды я снова проснусь слепым, сам ведь знаешь. Так и какого хрена истеришь? — Потому что ты мог сказать мне об этом сразу, например, а не два месяца спустя? — Чонгук повышает голос. Понимает, что злиться бесполезно, но всё равно злится. Жмурится, чувствуя руку на талии, обнимает Тэхёна в ответ: крепко, зарываясь носом в волосы, вдыхает его запах и сглатывает вязкую слюну. Вкусно, очень сладко. И шепчет: — Потому что я эгоист и хотел, чтобы ты хоть раз на меня взглянул, — и снова душа шиворот-навыворот. Тэхён так привык к его откровениям. Он только учится быть таким же. — Мне страшно, Чонгук, проснуться однажды утром и сказать тебе о том, что всё вернулось на круги своя. Что я снова не вижу, что мне снова нужна помощь. Ты не понимаешь, каково это, — его голос звучит очень тихо. — Чимин хотя бы знает? — Он бы уже спился на радостях, если бы знал. Чонгук дышит горячо, крепко прижимает к себе, касается носом виска, целует. Тэхён его понимает, но так ему и правда было проще. А теперь у него будет эта глупая надежда на полноценную жизнь, потому что всё-таки он очень хочет быть как все. Хочет небесно-голубой над своей головой, абрикосовые восходы и персиковые закаты, очень хочет солнце на своей коже, чтобы до слёз слепило глаза. Чтобы вдалеке бесконечная линия горизонта, реки, дома и деревья. Птицы, люди, зелёные огни светофоров, вывески закусочных и много ненавистных рекламных стендов маячили прямо перед глазами. Хочет видеть то, насколько ужасно всё-таки Чонгук режет овощи, видеть его и посреди ночи, когда луна серебряным блеском ложится на его волосы, когда пальцы Тэхёна безуспешно этот блеск пытаются собрать. Больше всего он, кажется, хочет Чонгука именно в эти моменты. Различать его очертания, видеть сквозь кромешную тьму безмятежное лицо и рассыпанные по подушке волосы. Хочет узнавать не только по звукам шагов и голосу, но и по фигуре, чтобы видел издалека – идёт его человек. У Тэхёна очень много надежды, но только одно желание – чтобы больше в их жизни ничего не менялось. Неважно насколько хорошо могло бы быть, тем более плевать насколько плохо, Тэхён хочет остаться здесь и сейчас, вот так, стоя посреди кухни в объятиях своего самого невыносимого, который всегда верит в лучшее. Наверное, Чонгук верит за них двоих. Он много шепчет о том, что понимает, что это очень больно – потерять то, без чего обходиться не хочешь. Гладит руками, целует, извиняется за своё раздражение и снова тысячу раз целует. Потом и тысячу первый, а там и до бесконечности недалеко, он покрывает огнём губы, скулы, шею. Чонгук его однажды точно сожжёт, а пока что не жалко, можно даже зарыться пальцами в волосы. Можно попробовать приласкать это пламя. И Тэхён впервые своими руками ласкает, а не изучает, в постели при дневном свете ему кончики пальцев ни к чему. Он чувствует взглядом, с каким беспокойством и трепетом Чонгук на него смотрит. Как глазами ест его голое тело, как уверенно касается, не боясь навредить. Видно – присвоил. Видно, что знает всё, что нужно знать об удовольствии. Тэхён не стесняется своих стонов, не стесняется смотреть Чонгуку в глаза, целовать глубоко и жарко. Не пренебрегает своими привилегиями: наслаждается, хочет, чтобы как в их первый раз – получает желаемое. Чонгук под ним, обнимает поперек талии липкими руками, марает грязными пальцами взмокшую от долгих ласк кожу. А Тэхён, как и всегда, жмётся плотнее, двигая бёдрами, стонами вымаливает разрядку и получает её: как лёгкий удар тока, как будто электричество по венам, и на секунду даже кажется, что удовольствие длится бесконечно. Потом медленно отпускает, становится легче, как будто свободнее. Остаётся много нежности, много прикосновений к мокрой коже и сухие поцелуи с привкусом сладкой соли. Наверное, Тэхён впервые искренне боится кого-то потерять. Впервые планирует привязать человека к себе навсегда. Уже не отпустит. Хочет себе – забирает. Не отпустит. Это его.

*****

Погода и не думает подстраиваться под хмурое настроение Чонгука, который, сидя на корточках перед чёрной каменной плитой, вертит в руках брелок в виде солнца. На гранитном камне имя Чон Дживона, в тире длиной в пару сантиметров между датами хранится вся его жизнь. Чонгуку не плачется. Может быть, потому что рядом с ним Тэхён, может, просто потому, что не хочется. Скучает ли он по Дживону? Бесконечно. И по Хосоку, которого всё-таки признали невменяемым, будет скучать тоже. В суде тот улыбался, с самой тёплой и солнечной улыбкой рассказывал о Дживоне – его ответ на любой вопрос. Он даже не узнал Тэхёна, только помахал Чонгуку рукой, вспомнил, увидел, улыбнулся. Было больно, но терпимо. Чонгук, кажется, вообще уже привык к этому режущему душу чувству, это никогда не заживёт. За Хосока будет болеть пожизненно – такой приговор ему вынесли. Он оставляет искусственное солнце на надгробии, пихает руки в карманы куртки и смотрит на щурящегося от уже настоящего солнца Тэхёна. Искренне улыбается ему, покрытому золотым светом, взгляд говорит о многом, о самом главном: о том, что Чонгук ему очень благодарен. Они гуляют в тишине, Тэхён просит вернуться домой через мост, а потом он долго стоит и смотрит на вечернее солнце. Рассказывает о том, что именно здесь это и произошло, по пути домой, по ощущениям целую вечность назад. Наверное, так и было. — Не хотел бы я снова оказаться там, — он опирается локтями на перекладину и смотрит в самый низ: вода почти чёрная, солнце обманчиво накрыло озеро золотым полотном. Вся природа, по мнению Тэхёна, заодно, и цель у всего неживого одна – утащить на самое дно, избавиться, если угодно. — Тебе туда и не надо, — пожимает плечами Чонгук и задумчиво интересуется: — Как думаешь, у нас правда что-нибудь выйдет или это так, временно? — Мнительный, глупый, влюблённый мальчишка, — вздыхает Тэхён, поворачиваясь к Чонгуку лицом. — Что-нибудь и хоть как-нибудь не хочу. Имею наглость хотеть только самое лучшее. Кажется, мы это заслужили. Я затрахался платить за ошибки прошлого, второй наезд не переживу, понимаешь? Сам сигану с моста, если выживу. — Думаешь, пущу? — улыбается Чонгук. — Не пустишь – пойдём ко дну вместе, как тебе идея? — усмехается он. — Отвратительная. Не шути так. — Как хочу, так и шучу. — Не шути, — Чонгук хмурится почти по-настоящему, а Тэхён давно так хорошо себя не чувствовал. Он почти смеётся: — Захочу и буду. У Чонгука взгляд тёплый, влюблённый, а Тэхён туда не вернется никогда, никто не заставит. Ему теперь только вперед, прямиком на двадцать первый этаж. Пускай его жизнь – это бетонные стены, писк шлагбаума и редкий щебет птиц. Его жизнь – это небесно-голубое над головой и персиковые закаты. Это забытое загаданное желание на дне фонтана о простом человеческом счастье. О том, чтобы было ради чего просыпаться по утрам, о том, чтобы было ради кого. Его жизнь о том, что есть череда неудачных дней, даже лет, которым рано или поздно всё равно приходит конец. Тэхён подставляет лицо под лучи весеннего солнца, идя с Чонгуком под руку вдоль мостовой. Он искренне улыбается. Его жизнь, знаете, не так уж и плоха.