Реверсия

Тэхён просыпается в одной постели с Чонгуком уже который день подряд. Осторожно убирает с себя чужие конечности, удобно расположившиеся на его животе и ногах, и тихо уходит из комнаты, даже не щёлкает ручкой. А потом также тихо пьёт свой кофе, который, совсем как раньше, успевает остыть раза три. На часах пять утра, за окнами щебечут птицы, даже ветер перестал выть – подметает своей прохладой углы дома, – только вот на душе скребутся кошки. Тэхён ходит осторожно, потому что нога до сих пор не зажила. Было больно, было неприятно, но Чимин в день трагедии скупил пол-аптеки и записался для профилактики на ещё один приём к психотерапевту. А Тэхёну жаловаться не на что, именно поэтому он встаёт вместе с солнцем и подолгу сидит в тишине, думая обо всём и сразу. Либо не думая вообще. Такая вот у него терапия. А потом просыпается Чонгук, в привычно холодной постели по правую сторону, плетётся на кухню, обнимает со спины так, что в животе всё ухает. Всего лишь обнимает, а Тэхён уже весь горит и не может найти своей реакции объяснения. Всего неделя, как он попросил Чонгука дать ему время освоиться; неделя, как кое-что в их взаимоотношениях изменилось. Они спят вместе с той самой ночи, с той же ночи Чонгук регулярно доставляет ему удовольствие, не брезгует, не просит об ответной реакции. Тэхёну кажется, что к такому он не готов. Может, и готов, а признаться боится. Для него не в новинку быть эгоистом, зато в новинку быть настолько желанным, особенно учитывая нынешние обстоятельства. Завяжись их с Чонгуком отношения полтора года назад, Тэхён скорее всего покрутил бы пальцем у виска и послал бы этого экспериментатора на все четыре, а сейчас не получается. Сейчас даже не хочется. Тэхёну бы просто набраться смелости на ответный шаг, ему бы научиться выражать мысли и чувства, которых очень-очень много, когда вечерами он лежит головой у Чонгука на коленях, слушает включенные им фильмы, может, немного о его жизни, тишину или шум леса. Чужие пальцы ненавязчиво перебирают его волосы, иногда касаются лица, очерчивают скулу, подбородок, а Тэхён позволяет. Лежит, прикрыв глаза, подставляется под прикосновения, под нежно скользящие пальцы по его щеке или шее. Наверное, Чимин был прав: совсем расклеился и стал покладистым, и меняться даже не хочется. А после этого они идут спать, и редко это действительно заканчивается сном, скорее ласками, приятными поцелуями, на которые Тэхён хотя бы не стыдится отвечать. Чонгук много говорит о безопасности, доверяет свои переживания о каком-то совместном будущем, а Тэхён слушает. Лежит, глядя в окно невидящим взглядом, за спиной неизменно – Чонгук. Сторожит, бережёт, защищает. На самом деле спит как убитый и даже не чувствует, как Тэхён выбирается из его рук, как уходит на кухню, не забыв прикрыть за собой дверь. Он хотел бы взять Пича с собой, но скорее всего тот убежит, и Тэхён не сможет вернуть его на место самостоятельно, поэтому он открывает холодильник и стоит, задумавшись. Кухня освещена лунным светом и белой лампочкой железного агрегата, а Тэхён тяжело вздыхает и трёт глаза. Совместное будущее. Чонгук его этим удивил, потому что Тэхён и не думал... не планировал, что всё может быть настолько серьёзно. Что они могут жить вместе как... как кто? Как настоящая пара? Они могут вот так просто взять и начать нормальные отношения? И никаких претензий о скверном характере, о личном недуге, о беспомощности. Чонгук, наверное, совсем отчаялся, раз захотел связать с Тэхёном свою жизнь. Ким, в общем-то, свои недостатки никогда не скрывал, но даже и не думал... Он проводит рукой по боковой полке с напитками, ища сок, но замирает, когда бутылки тихо звякают. Наверное, не надо ему этого делать, но пальцы сами хватаются за горлышко, а там и сами откупоривают недопитое Чимином вино. Тэхён не пьет уже полтора года, он не пил бы и дальше, но сегодня ему, кажется, очень надо. Он не заморачивается с изысками, находит кружку, пихает в неё палец и льёт вино, пока жидкость не коснётся кончика. Оказывается, Тэхён отвык от алкоголя, а после половины первой и единственной кружки даже дышится легче. Мыслей нет, думать ни о чём не хочется, только голова едва кружится. И Тэхён даже не прячет лёгкую улыбку, когда слышит чужие шаркающие по полу шаги. Чонгук не видит этого, потому что не включает свет, становится рядом и сонно хрипит: — Что отмечаем? — на это Тэхён легко пожимает плечами. Да кто знает? Может, победу сердца над разумом? Тэхён сдался ему со всеми потрохами, и ему даже не жаль. Между ними тишина: для Тэхёна – обычная, а для Чонгука – немного напряжённая. По его мнению, нет ничего хорошего в том, что Ким сбежал на кухню посреди ночи, чтобы выпить. Что-то же его на это сподвигло, и Чонгука посещают совсем уж невесёлые мысли, которые, признаться честно, пугают. Ведь не просто так Тэхён встаёт ни свет ни заря, не просто так сбегает из постели которое утро подряд. Пока Чонгук не поселился в его кровати, такого не происходило. Наверное, Тэхён всё-таки не готов и вряд ли будет готов уже хоть когда-нибудь. Неприятно, но Чонгук сможет это пережить, он мальчик большой, многое понимает: насильно мил не будешь. И Тэхён не будет, не в его это характере, стелиться под других. Терпеть может, разумеется, бесконечно, потому что на самом-то деле он очень спокойный и сдержанный, но сомнительное это удовольствие – делить постель с тем, кого ты не воспринимаешь как своего человека. Наверное, Чонгука судьба решила наказать именно так за то, что он однажды отказался от Дживона. Может, стоило дать им шанс, может, тогда никто не пострадал бы. Чонгук мягко проводит ладонью по спине Кима, пытаясь не чувствовать себя так паршиво, и всё также сонно хрипит: — Иди в постель, я посплю в гостиной. Тэхён удивлённо вскидывает брови, потому что чего? С какой это стати его вдруг оставляют вот так просто, а ещё несколько часов назад обнимали и ласкали как в последний раз? Он чувствует горячую ладонь на спине и почти тает, но не признаётся, только делает шаг в сторону Чонгука, несмело жмётся ближе, касаясь чужой щеки своей горячей. И Чонгук обнимает его так крепко, как будто отчаянно, как будто сам не понял, что за глупость сморозил. Он и правда не понимает. Ни черта не понимает, что происходит между ними. — Объясни мне, — тихо просит, а Тэхён трётся о его щеку как ласковый кот, обнимает за талию. Доверяет, разнежился, потому что ему иногда очень хочется любви, сейчас хочется... Немного. — Что всё-таки между нами происходит? — Не всё ли равно? — Нет, мне не всё равно. — Называй как хочешь, — руки Тэхёна скользят под футболку, очерчивают ногтями бока. Он ещё ни разу Чонгука не трогал, непривычно, интересно. Кожа по-прежнему горячая, как будто Чонгук никогда не остывает и горит, горит, горит. Может, поэтому от него всегда так жарко? — Я могу назвать это как угодно, — говорит он. — Но хочу, чтобы ты сказал мне. — Что мне тебе сказать? — губы Тэхёна совсем близко к его уху. — Почему ты, например, убегаешь каждое утро? — Чтобы выпить кофе в тишине и спокойствии. — А сейчас что? — Чонгуку совсем не весело от происходящего. Он не уверен, что всё это всерьёз. — А что сейчас? — Ты ушёл посреди ночи, чтобы выпить. Типичная ситуация? — Я ушёл подумать. — И до чего додумался? — Чонгук хмурится, но Тэхёна из рук не выпускает, позволяя тому гулять руками под футболкой. — Моя сиделка меня не уважает. — Об уважении заговорил. Ты? — И чего пристал? — вздыхает Тэхён. — Потому что мне страшно, — тихо признаётся Чонгук. И снова откровенничает, выворачивает душу. Вдруг Тэхёну тоже пора? — Ты просил дать тебе время. Время на что, зачем тебе его столько? Чтобы освоиться с чем и в чём, если мы так и делим постель на двоих? Не надо давать мне надежду, Тэхён, и чувства мои тоже жалеть не надо. Лучше скажи мне обо всём прямо, я пойму... Чего ты хочешь? — Прямо сейчас – тебя, наверное, — сказано легко, а на деле в душе настоящий ураган. Тэхёну и правда хочется: снова нежности, снова ласки, ответить на все вопросы Чонгука, чтобы тот перестал забивать себе голову всякой ерундой. Разве Тэхён даёт поводы сомневаться в его словах? — Пошли спать. Завтра поговорим, — Чонгук говорит устало и трёт глаза пальцами. Не верит, не воспринимает его желание всерьёз, и понятно почему. Тэхён никогда инициатором не был, он со стороны, наверное, и на поцелуи отвечал через не хочу. И он не даёт Чонгуку утянуть себя в спальню, тормозит, цепляясь пальцами за футболку, решается: — Тебя хочу. Себе. Знакомое чувство? Чонгук замирает. Ему оно, разумеется, знакомо, только вот разве Тэхён может?.. — Любишь ты всё усложнять своими вопросами. Тебе и меня, и все мои чувства подавай на блюде, — Тэхён стоит близко, говорит почти громко, как будто взрывается. — Может, я правда хочу, но говорить об этом мне не нравится? Я даже с твоей наглостью смирился, позволяю всё, чего по-хорошему не должен бы, а сказать «нет» не могу. — В чём у тебя проблема сказать мне «нет»? — хмурится Чонгук, а Тэхён становится ещё ближе, смотрит как будто в самую душу, хоть и ничего не видит, язвит: — Ты один такой тупой или это у вас семейное? — Я один, — озвучивает и ответ, и самый большой свой страх. Он уже очень давно один, поэтому и боится. — Глупый, но честный, — говорит Тэхён. — Не могу сказать «нет», потому что не хочу. Достаточно исчерпывающе для тебя? — Не хочешь мне отказывать? — заторможенно уточняет Чонгук. — Не хочу, — его руки касаются предплечий, ласково скользят на шею. — Не хочу, понимаешь? Не хочу, — продолжает шептать немного пьяно, зарываясь пальцами в волосы. Облизывает губы и целует наугад, попадая в уголок рта, а Чонгук разрывается: хочет остановить и очень хочет не останавливать. — Мне нужно было время понять: смогу я или не смогу. Могу, как видишь, — он впервые целует Чонгука так: с искренним желанием, наслаждаясь его телом, их близостью, напряжением. А тот не шевелится. — Хочу, если ты ещё не понял, — выдыхает в самые губы. — Тебе всё надо вслух озвучивать или дальше сам додумаешь? — Я же глупый, как я могу сам додумать? — Чонгук стоит ни жив ни мёртв, он ровно где-то посередине пытается верить в свою удачу. — Я за тебя держусь и не представляю, что будет, если мне придется искать очередную сиделку. — Жалко терять такого удобного меня? — Жалко терять тебя, — искренне выпаливает Тэхён, почти ласково. Впервые. Сегодня многое впервые. — Ты и правда мнительный. Совсем мне не веришь? — И с какой стати ты расщедрился на откровения? — Ты иначе не понимаешь. — Иначе – это как? — хмурится Чонгук. — Телепатически? Тэхён тяжело вздыхает и отпускает Чонгука, почти успевает отойти, как его перехватывают за запястья и тихо спрашивают: — Это не шутка? — Среди нас двоих только один клоун, и это не я, — и звучит Тэхён уже менее довольно. Он распинаться о своих чувствах вообще не привык, а тут ему ещё и не верят, сомневаются. Может, заслуженно, но дважды он повторять не станет, попугаем не нанимался. Хочет Чонгук мучиться незнанием – это его личный выбор. Тэхён сейчас о многом мог бы ему рассказать: и о том, как чувствует себя, находясь рядом, и о том, как касался его волос, пока Чонгук мирно спал, и о его запахе, о тихой походке, о том, что он единственный, кто не вызывает в Тэхёне беспокойства. Ким присматривался, хотел понять, сможет ли он строить своё будущее с человеком, которого никогда не видел собственными глазами, с человеком, который обманывал его несколько месяцев, сможет ли? Когда Чонгук покаялся, Тэхён понял, что он мог бы. Спустя полмесяца их жизни без каких-либо тайн понял, что ещё и хотел бы. Сумасшедший, что с него взять? Чонгук притягивает его обратно, пытается понять. Не верит, не осознаёт до конца, но прижав Тэхёна к себе, чувствует, как стучит его сердце. А сердце-то никогда не врёт, руки, обнимающие его, не врут, губы, которые он остервенело целует, не врут тоже. Поцелуи душат, кружат голову, потому что Тэхён внезапно жаден до них. Пихает язык в чужой рот, гуляет руками по телу, жмётся ближе, задирая футболку, хочет трогать и трогает. Кусает в шею, сжимает пальцами бока, когда Чонгук вынуждает его сделать шаг назад, и ещё один, и ещё по направлению спальни. Им надо туда, необходимо остаться наедине там, где не будет эха от их поцелуев и тяжёлых выдохов. У Тэхёна в темноте глаза блестят двумя чёрными безднами, руки сами стягивают с Чонгука футболку, очерчивают плечи, как будто он снова рисует пальцами. От его прикосновений горячо, он трогает до мурашек проникновенно и целует так же, позволяя стянуть с себя рубашку. Позволяя себя бережно касаться, и его кожа белая как полотно, он почти сливается с простынями. Ему бы больше солнца, больше тепла и света, на Тэхёне золотые лучи заката всегда выглядят невероятно. Он никогда этого не видит и не знает, а Чонгук не умеет красиво описывать, зато умеет красиво целовать. Так, что никаких слов не надо, так – это повсюду и невесомо, и мокро, страстно, опаляя, вынуждая плавиться. Он не стал бы заходить далеко, ему было бы достаточно уже и этого, но Тэхён сам. Он всегда всё сам, и если хочет, если решил, то не остановится, а Чонгук только следует за его руками, когда Тэхён цепляет пальцами свои штаны и тянет вниз вместе с бельём. У него кружится голова, и воздуха катастрофически мало, когда голое взмокшее тело обнимает прохлада, а поверх неё скользят горячие ладони. Чонгуку, кажется, послышался вопрос о том, насколько больно принимать член в себя. Он на секунду замирает, теряя связь с этой реальностью, попадает в ту, в которой Тэхён раздвигает перед ним ноги и на ощупь тянется к его штанам. Сам, потому что захотел. — Ты уверен? — Чонгук смотрит на него сквозь тьму, окутавшую комнату, пока луна прячется где-то за облаками, а Тэхён отрезает: — Дважды повторять не стану. Чонгуку, конечно, дважды и не нужно, но он всё равно не торопится, не налегает, давая время передумать. Всё-таки это Тэхён, его личная неприступная крепость. Покорить хочется до зуда под кожей, хочется, чтобы не передумал, чтобы уже точно зелёный свет и безо всяких последующих сожалений о содеянном. А Тэхён и не жалеет, потому что раз решился, то чего ему бояться? Боли? Он, вроде, не маленький, чтобы паниковать из-за обычного секса. Боль – это когда против твоей воли, когда насильно или без желания, а у Тэхёна стоит колом и горит между ног, и от поцелуев тоже горит, как будто посыпали жгучим перцем. Чонгук подливает масла в огонь, продолжая целовать, кусать и зализывать как ласковый зверь. Ну точно верный пёс, боится сделать больно тому, кто его кормит. И всё-таки он видит, что Тэхён настроен серьёзно, его пальцы тоже на полном серьёзе стягивают с Чонгука бельё и обхватывают твёрдый член. Тэхён не такой уж незнающий о том, что такое секс между мужчинами, о том, что бывает очень плохо, а бывает: «Тэхён, я бы матушку родную продал, лишь бы найти того, кто мог бы хорошенько мне засадить. Так, чтобы я на всю жизнь запомнил». Может быть, Чимин сексоголик и мазохист, может быть, ему действительно приятно прогибаться под других, но Тэхён отгоняет от себя посторонние мысли и не греется надеждой, что сегодня обойдется без его матов. Он очень постарается держать язык за зубами, если вдруг что, а пока что его язык сталкивается с чужим, пока что ему хорошо, сладко, приятно до боли и не хочется это прекращать. Чонгук внезапно разрывает поцелуй, неохотно, на ватных ногах поднимается с постели, просит подождать и оставляет Тэхёна. А тот – посредине постели, нагой и разгорячённый, хочет Чонгука на место. Чонгук, как известно, своё место знает. Он возвращается быстро, вытаскивает из-под Тэхёна одеяло, молчит партизаном о том, что Чимин вместе с обезболивающими всё-таки купил и смазку, и презервативы, и ещё много странной хероты, которую Чонгук припрятал от Тэхёна подальше. Он не даёт шанса начать задавать вопросы, глубоко целует, лижет губы и скулы, тычется лицом в шею, вдыхая чужой запах. Терпкий, сладкий, вкусный, от него слюна скапливается под языком и в паху болезненно ноет. А Тэхён ведёт носом по влажному виску Чонгука, чувствуя пальцы между ягодиц, затем и один в себе. По комнате разносится приятный, совсем слабый аромат ментола, холодом оседает в горле, даже дышать становится легче. А Чонгук ласкает без остановки, любовно целует впадину между ключицами и под горлом, растягивает Тэхёна неторопливо, как будто у них не только ночь, но и вся жизнь впереди. Может быть?.. Тэхён в его горячих руках как кусок мокрой, размятой глины, всё принимает, под все поцелуи подставляется, поджимая пальцы на ногах, когда в него толкаются уже три пальца. Он не может отпустить, не может прекратить касаться и изучать. У Чонгука несколько ощутимых шрамов на теле, небольших, очень старых, у него глубокая впадина под горлом и едва заметные ямочки на щеках. Тэхён чувствует всё кончиками пальцев, даже его дрожь и мурашки, когда проходится ногтями вдоль рёбер. И он понимает, что очень хочет сам. Толкает Чонгука в грудь, дышит тяжело, чуть ли не устало, а в животе вяжутся узлы от возбуждения. Словно каждый нерв в его теле напряжён, как будто ещё немного и Тэхён взорвётся от этой сладкой боли. Её бы скорее облегчить. Чонгук тянет его за руки на себя, снова молчаливо послушного, куклу, такого податливого и желанного, а Тэхён сам забирается на его бёдра, сам становится на колени и хочет именно так, чтобы близко, чтобы чувствовать. В лёгких заканчивается воздух, когда Чонгук уже весь в нём, когда гуляет ладонями по спине, собирая бусины пота. Успокаивает, расслабляет. Тэхён свои силы переоценил, но он всё ещё хочет человеческого секса и ласки, а потому сам двигает бёдрами, и это даже приятно. Отзывается непривычным удовольствием, под кожей сладко щекочет, а пальцы зарываются в чужие мокрые волосы – они очень близко, они сейчас едва ли разделимы. Два бесконечных одиночества с неподъемным грузом прошлого. Их как магнитом друг к другу тянет, как северный и южный их губы смыкаются в поцелуе. Беспорядочно, хаотично, сотня поцелуев и почти все мимо, зато стоны в самую цель – льются тихими хрипами в уши, и это как мёд на сердце. Сладко, даже приторно и очень тепло. Тэхён всё жмётся, ёрзает на крепких бёдрах, обнимает за шею и не может справиться со своими чувствами, потому что руки Чонгука повсюду, его поцелуи тут и там, его дыхание горячее паров вулкана. Тэхёна обволакивает. Обжигает: больно, горячо и необходимо. Он обхватывает руками лицо Чонгука, находит губы, пытается целовать, не останавливаясь. Назад уже нельзя, им только вперёд, кричать «Помогите!» поздно. Можно только стонать и стонать в поцелуях, отдавать всего себя тому, кто тоже устал быть одиноким, кто тоже хотел бы себе человека, кому смог бы доверять. Тэхён вверяет Чонгуку себя без возврата и обмена, без гарантии и срока годности. Не отвяжется, не отделается. Тэхён вот-вот кончит от члена в своей заднице, у него мир с ног на голову переворачивается в эту самую секунду, процесс почти завершён. Отката программы не будет – это и есть его новая жизнь. Пылающая, захватывающая своими сложностями и мягкостью. Он долго держал Чонгука на расстоянии вытянутой руки, пустое и бесполезное занятие, учитывая щепетильную ситуацию, в которой они оба оказались. В одной постели, с руками вокруг друг друга, кожа к коже и очень тесно, душаще душно, особенно в поцелуях. Между ними сейчас много важного: наслаждение, дыхание и шёпот о всяком разном. О сокровенных чувствах, о красоте и нежности, о страхах, боли и страсти. Чонгук ему тоже кое-что вверяет – своё сердце сквозь поцелуй, а Тэхён то зачем-то принимает, сладко выстанывая в самые губы и пачкая чужой живот. Его крепко сжимают в своих руках, очень скоро кончают в него же и много-много целуют, не обращая внимания на его бесполезную бубнёжку. Чонгук уже сделал, уже кончил в него, чего теперь ворчать? Но Тэхён всё ещё обессиленно стонет и чуть ли не ноет, но не потому, что не понравилось, и не потому, что мерзость. Наоборот понравилось, хотелось бы чуть позже повторить сам процесс, чтобы всё так же сладко, приятно и выматывающе. Чонгук его недовольство понимает почти сразу, сам теперь лениво морщится: постельное всё-таки отправится в химчистку. А пока что можно марать и дальше. Ведь можно? Им-то уже что терять?..

*****

В один из дней Чимин долго и упорно угрожает расправой, гремя браслетами и тыча Чонгуку в лицо упаковкой презервативов. Сам выгребает из стирки грязное постельное, не обращая внимания на Тэхёна, принимающего душ. Тот даже не сразу понимает, что происходит, выключает воду, так и замирает с руками на плитке и прислушивается. А потом хлопает дверь, в ванной становится тихо, створка душевой отъезжает в сторону, и Чонгук устало вздыхает: — Он меня отчитал. — Не бери в голову, — советует Тэхён, уже собирается включить воду, как Чонгук оказывается прямо перед ним. На ощупь – в одежде. Хочет поцелуй, получает поцелуй, прижимая голого и мокрого Тэхёна к себе. Они целуются сладко, тягуче, со взаимным желанием, потому что скрываться им не от кого, да и незачем. Тэхён после их первой ночи даже себе начал позволять куда больше, чем прежде, Чонгук этим скромно наслаждается. — Тебе, может, помочь? — заискивающе интересуется он, но должно же у Тэхёна быть личное пространство хоть где-то, ей-Богу. Он хмуро и почти насильно выпихивает Чонгука из душевой под его же тихий смех и требует закрыть дверь с другой стороны. А потом тяжело-тяжело дышит, упираясь одной рукой в стену перед собой, а второй доводя себя до сладкого исступления. Утренняя дрочка – своеобразный ритуал. Тэхён, кажется, подсел на мысли о Чонгуке и не испытывает ни малейшего угрызения совести по этому поводу. В первый день после их откровений он едва мог ходить, и, несмотря на боль, повторить хотелось. Они и повторили, и снова это – лава под кожей, щекочущее удовольствие, и снова – ласкающий своими горячими руками и губами Чонгук. Он точно вулканической породы, Тэхёну даже не жалко расплавиться. И когда они наконец едут в город, ему не страшно, а вот Чонгуку – очень. Потому что там, вероятнее всего, Хосок. Наверное, ждёт, а может быть, он в бегах или залёг на дно, одно известно – Чонгук не хочет с ним сталкиваться, не может представить себе свою же реакцию. Ему будет очень тяжело смотреть Хосоку в глаза. Почти болезненно. Чонгук всё равно везет Тэхёна в полицейский участок, делая лишь одну остановку, чтобы купить кофе. По-хорошему он бы вообще не останавливался, мчался бы прямиком к полиции, а потом обратно – в безопасность. Тэхён, кажется, вообще бесстрашный, потому что после хочет ещё и домой заехать. Как будто не его это пытались убить. Чонгук долго молча смотрит на него, сверлит взглядом, думая перечить или нет, и всё-таки говорит, прищурившись: — Не думаю, что это хорошая идея. — Ну и не думай, — всё, что отвечает Тэхён, а затем спокойно отпивает кофе. Поправляет пальто, ждёт, пока машина тронется с места, даже подгоняет Чонгука рукой. Тот скрепя сердце заводит мотор. Может, разумеется, не послушать, может взять и развернуть авто, отвезти Тэхёна обратно за город, в тишину и безопасность. Но Ким говорит, что за домом ведь установлена слежка, что с ними ничего не случится посреди белого дня, а Чонгук хмурится. Кое-кто, кажется, забыл, что именно посреди белого дня чуть ли не погиб. Но Тэхён и правда старается Чонгука успокоить, говорит, что всего лишь хочет проверить свои цветы, даже на ощупь находит его ладонь, когда они уже стоят на парковке. Только вот Чонгука его наплевательское отношение к собственной безопасности совсем не устраивает. В какой-то момент он даже не выпускает Тэхёна из машины, решившись ехать за город, но Ким хмурит брови, хлопает Чонгука по плечу. Бесится. — Перестань вести себя как идиот, — строго говорит он и требует открыть машину. — Раз волнуюсь – значит, идиот? — Раньше надо было волноваться, не находишь? — Тэхён выгибает бровь. Понимает, чувствует, что Чонгуку его язвительность не облегчает задачу, и смягчается через не хочу: — Я столько времени потратил на то, чтобы вырастить их, сколько сил на это ушло, ты и представить себе не можешь. Если Чимин угробил хоть один из них, я трахну тебя на диване в гостиной, а потом ткну его в это лицом и даже не подумаю краснеть. Чонгук аж слюной давится от такого заявления, не думает, что Тэхён прав, потому что Чимин и так очень им помогает, хотя, может, Чонгук чего-то не знает. Он в их взаимоотношения лезть не будет, ещё с пару минут сидит молчком, гладит ладонь Тэхёна пальцем, кусает собственные губы. Бояться всё-таки смысл есть, Тэхён тут совсем не прав. Чонгук снимает блокировку, ведёт Кима до лифта, они в тишине поднимаются до квартиры, и у Чонгука сердце заходится в диком стуке. Он переступает порог первым, тут же закрывает дверь, проверяет комнаты и немного успокаивается, когда понимает, что Хосок не выпрыгнет на него с ножом из какого-нибудь цветочного куста. Никаких сюрпризов, всё спокойно и тихо. И всё-таки им бы поскорее вернуться в коттедж. — Он неправильно их поливает, — хмурится Тэхён, щупая землю. Даже Чонгук понимает, что та слишком влажная, корни могут просто-напросто сгнить. — Мы ведь можем забрать несколько? — обеспокоенно просит Тэхён. — Он же их просто убьёт. Чонгук трёт пальцами переносицу. Тэхён о себе так не беспокоится, как об этих грёбаных цветах, но хорошо, окей. Чонгук ведь согласился принять его всяким, поэтому, как обычно, идёт на уступки: они заберут несколько горшков с собой, чтобы душенька Кима была спокойна. Но Тэхён спокоен только на первый взгляд. На самом деле он бы хотел остаться в квартире хотя бы на день, чтобы привести растения в порядок, но Чонгук будет рычать и утащит его из дома к чёрту на кулички. Потому что беспокоится, волнуется и боится – оно и понятно. А у Тэхёна за две недели жизни за городом страх немного поутих, в конце концов, это его квартира, его обитель, в которой всегда было безопасно. Тут даже пахнет домом. Он проверяет остальные цветы, просит Чонгука забрать четыре горшка, тот без лишних уговоров относит первые два в машину, не забывая оглядываться по сторонам как воришка. А Тэхён толкает дверь студии и вдыхает полной грудью запах глины, тяжёлый и влажный. Он ведёт пальцами по рабочему столу, находит столик с готовыми фигурами, трогает, воспроизводит образы в голове и замирает на одном – Сольхён. Пальцы сами очерчивают контур лица, касаются губ, Тэхён давно не трогал этот бюст. Кажется, Сольхён выглядит совсем иначе, он уже не уверен. А потом он находит незаконченную работу, почти сразу понимает, что нужно подправить подбородок и исправить положение губ, они у Чонгука находятся выше. Указательный как будто нежно скользит от виска по щеке до самой скулы, Тэхён даже не слышит шагов, отмечая про себя, что именно он должен будет исправить. Он почти пугается, когда настоящий Чонгук оказывается рядом, когда берёт его ладонь и прикладывает к своей щеке вместо глиняной, крепко держит, не отпускает. — Ещё скажи, что ревнуешь, — Тэхён не улыбается, но очень хочет, касаясь мягкой кожи. Разница колоссальна. — Ещё скажи, что не должен. Я всё отнёс, поехали? — Сбежать хочешь. — Отсюда – очень. Нравится тебе испытывать меня на прочность, — хмурится Чонгук. — Честно? Нравится, — Тэхён всё-таки улыбается. — Не смешно, — невесело звучит в ответ. Тэхёна это не очень волнует. Он принял к сведению информацию о том, что в квартире безопасно, так что чего Чонгук бычится, искренне не понимает. Он хватает Тэхёна за руку, тот не сопротивляется, только в гостиной просит забрать ещё и антуриум. Даже сам тащит его до машины, спокойно идя с Чонгуком под руку. Говорит, что поедет прямо вот так, с кустом на коленках, но Чонгуку уже, Господи Боже, до лампочки. Они уезжают, и это очень хорошо. Им бы за город как можно дальше да побыстрее, потому что пока Чонгук не знает, где Хосок и что с ним, он очень нервничает. И здесь уже ничем не помочь, даже Тэхён понимает, позволяя увезти себя. А потом просит заехать в супермаркет, чтобы купить земли и ещё какую-то фигню для своих драгоценных зелёных, и Чонгук только согласно мычит в ответ, потому что всё. За городом, в безопасности. Пускай хоть весь магазин скупит, уже неважно. Уже можно. И когда он паркуется, то не видит, как к ним на полной скорости мчится объявленный угнанным старый Нисан. Отстёгиваясь, не видит, что за рулём того Хосок, и в глазах его – ярость. Концентрированная, едкая, он без доли сомнений вжимает педаль газа в пол. У него в волосах и на щеках засохшая кровь офицера полиции, во взгляде – пугающая уверенность, граничащая с бесконечно холодной пустотой, две недели для него пролетели как один день. Он без капли жалости, хладнокровно и точно разгоняется и въезжает в Мерседес со стороны пассажирского сидения. Вот она! Вкусная и сладкая, аппетитная, поданная на блюде со всеми изысками. Холодная, как заказывали! Красные лепестки антуриума вылетают вместе с окровавленными осколками лобового стекла, звонко рассыпаясь по мокрому асфальту. Под мятым капотом из последних сил рычит двигатель, Хосок хрипит, харкает кровью и улыбается из последних сил, глядя на фигуру в бежевом пальто, пропитывающемся алыми пятнами. Превозмогая боль, кажется, вовсе не чувствуя её, улыбается как ребёнок долгожданному подарку. Как улыбаются старым знакомым, которых рады увидеть снова: тепло, как будто счастливо. Он нашёл, добрался. Победил. Смог достать. Он убил. Улыбается. Убил.