Переписать себя

Тернистый путь к сердцу госпожи

— Госпожа, уж сколько лет служу султанской семье, а такое вижу впервые.. — с недовольством объяснялась Афифе, стоя перед Хюррем-султан в ее покоях. — Смилуйтесь, госпожа, — заливалась я слезами. — мне всего четырнадцать… — Замолчи. — шепотом прошипела калфа, и не сильно стукнула меня тростью по ногам. — Подойди-ка, — спокойно произнесла рыжеволосая султанша, и сделала мне приглашающий жест рукой, в ответ на что я немедленно оказалась возле нее. Так близко я ее еще не видела. Такая красивая статная женщина, не удивительно что ее никто не любит. Зависть. Лично мне она всегда казалась вполне уравновешенной. А быть совсем одной среди стаи стервятников, так тут любой бы сорвался. — Вытри слезы. Как тебя зовут? — Мария, госпожа. — сквозь всхлипы пролепетала я, вытирая лицо рукавом. — Мария, хальвет с султаном Мира — это великая честь. Неужели, воля повелителя для тебя совсем ничего не значит? — естественно, она сказала это не для того чтобы убедить меня идти к Сулейману. Это было бы как минимум глупо — создавать себе новую соперницу, но и не похоже на нее, с ее ревнивым темпераментом. Скорее так она попыталась подчеркнуть статус своего мужа и мои бестактность и глупость в данной просьбе. Но я тоже не идиотка. — Что вы, госпожа, — я покорно упала на колени. — это вовсе не так. Просто я еще совсем не готова к такому. Сейчас я самая младшая в гареме султана. Я только недавно из детства шагнула в юность. Как же мне можно доверить ночь с Повелителем, если я даже с мужчиной обращаться не умею, да и не все слова на турецком знаю? И… и неужели такая неопытная девушка как я действительно сможет осчастливить султана, когда у него есть столь красивая и умная жена? — эти слова ее явно тронули, ведь даже не смотря на то, что она заметно пыталась сохранить серьезный и строгий вид, на ее лице промелькнула довольная улыбка.       Я действительно совершенно не хотела идти к повелителю. Я не хотела даже танцевать для него на вчерашнем вечере, но Афифе-хатун уговорила меня, сказав, что скорее всего он выберет кого-нибудь другого. Но нет, все как всегда обрушилось на мою голову, и мне ничего больше не оставалось, кроме как смириться или непременно что-то предпринять. А раз уж выпала возможность, то почему бы не попытаться убить двух зайцев разом. Я давно присматривалась к Хюррем. Я видела в ней хорошую компанию и сильные связи. Конечно, я могла добиваться всего напрямую через повелителя, но достигать целей за счет мужского члена — не самая лучшая перспектива для девушки с понятиями двадцать первого века. Поэтому я ждала любой шанс, чтобы обратить ее внимание на себя. А сейчас, когда выдался такой повод, стыдно было бы упустить его. — Мария, воля Повелителя — закон. Как и моя. Ты должна это четко усвоить. — она говорила это таким тоном, что я уже лишилась всяких надежд на ее благосклонность, но ее голос неожиданно размяк. — Я постараюсь тебе помочь, но впредь будь аккуратней. Сейчас иди собирайся и жди. — Спасибо, госпожа. — я опустилась, смиренно и благодарно поцеловала подол ее платья и поспешила удалиться. — Фахрие, позови Сюмбюля-агу. — услышала я голос Хасеки, когда выходила из покоев.

***

      Солнце опустилось за горизонт, и ночь накрыла Стамбул своими теплыми объятьями. В покоях Сулеймана стояла чарующая тишина, всюду были зажжены свечи. Стук в дверь, оторвал падишаха от раздумий. В комнату зашел страж: — Сюмбюль-ага пришел. — Зови. — он вздохнул и повел глазами, а евнух прошел в центр помещения и поклонился. — Девушка, которую я велел приготовить, где она? — Повелитель…— протянул ага. — Что-то случилось? — он выпрямился на стуле и с интересом посмотрел на слугу. — Повелитель, бедняжка вдруг захворала. Все жаловалась на усталость, я ей даже сначала не поверил, а потом совсем слегла, ой… — ага прикрыл рот рукой и покачал головой, сделав максимально расстроенный и виноватый вид. — Что с ней? Лекари ее уже осмотрели? — он значительно посерьезнел. — Конечно, Повелитель, как же. Видать съела что-то не то или простыла. Велите приготовить кого-то другого? — Нет, лучше позови Хюррем.

***

      Афифе-хатун, была недовольна моим поступком, но благодаря её хорошему отношению ко мне, быстро меня простила. Я лежала в лазарете с жаром, дикой тошнотой и головной болью. В хаммаме ко мне подошла одна из служанок Хюррем и дала пузырек с ядом. Сказала, что яд не сильный, и если принять немного, не умрешь. Я поверила ей, но очень неохотно. Все таки яд — штука серьезная и очень опасная, а с некоторыми экземплярами достаточно капли, чтобы убить человека. Мне не сразу стало плохо, но к вечеру я уже лежала в лихорадке. И вот теперь я здесь.       На утро жар спал и стало немного лучше. Ближе к полудню ко мне подошел Сюмбюль и сказал, что Хасеки хочет сделать меня своей служанкой. Я очень удивилась, ведь хотя и стремилась ей понравиться, но не ожидала, что справлюсь с этой задачей настолько хорошо. В то же время эта перспектива меня пугала, ведь у Хюррем когда-то уже была служанка с именем Мария, и исходя из моих воспоминаний, ей пришлось очень не сладко. К тому же еще и двух месяцев не прошло с покушения на Хюррем, когда было убито две ее служанки. Тогда я только приехала и весь гарем об этом говорил. Хорошо, что повелитель выслал Хатидже с ее больной любовью к покойному мужу и желанием отомстить Хюррем и Сулейману за его смерть в Манису, и теперь у меня было на одну причину для беспокойств меньше. — Тебе очень повезло, — ох, ты прав, Сюмбюль-ага, мне очень повезло попасть в гарем, когда здесь нет ни Хатижде, ни Ибрагима, ни Махидевран, ни Валиде, иначе бы навряд-ли мне пришлось так сладко… — тебе очень повезло, что сама Хасеки-Хюррем-султан обратила на тебя свое внимание. Не каждой выпадает такая удача. — он подозрительно прищурился, на что я мило улыбнулась ему. — Будешь верно служить госпоже и качественно выполнять ее поручения, сможешь многого добиться. — Но Сюмбюль-ага, а если она поручит мне что-то плохое, — я приподнялась и прошептала. — например убить кого-то.. — Ой, батюшки, — перебил меня ага, — да ты, хотя бы с чем-нибудь хорошим справься…

***

      Так начался мой тернистый путь к сердцу госпожи. К своим обязанностям я приступила, как только меня отпустили с «больничного». По началу жизнь моя особо не изменилась — я все так же продолжала учиться и тренироваться, развлекаться со всеми девушками в свободные часы, но обязанностей у меня по-прибавилось — я помогала госпоже умываться по утрам и вечерам и выносила прачкам грязную одежду, затем мне дозволили еще и готовить хаммам по ее желанию, а вскоре и сопровождать ее в походах туда. Я начала общаться с другими ее служанками чаще, чем с остальными девушками, но пара верных подружек из гарема, у меня все-таки осталась: Элиза — австрийка не знатных кровей, но из достойной семьи с хорошим воспитанием, которая попала в гарем вместе со мной, и турчанка Наргис, которую родители-торговцы отдали в старый дворец, когда их семья обеднела, а от туда ее забрали в Топ-Капы за покладистость и миловидность. С самого начала, так как я была младше остальных, девочки относились ко мне несерьезно, хотя и с добротой, но вскоре поняли, что я не такая уж и беспомощная глупенькая девочка, и стали общаться со мной на равных. Наргис много помогала мне с турецким и арабским, давала советы и знакомила с культурой ислама, а с Элизой можно было пообщаться, как с носителем немецкого языка, который я уже начинала забывать, и который порядком отличался от того, что преподавали нам в гимназии в современном мире. Это было удобно и выгодно и мне, и ей, потому что она поначалу вообще не знала турецкого, и никто кроме меня и еще одной девушки ее не понимал.       Из служанок Хюррем мне больше всего нравилась Назлы. Такая спокойная, миролюбивая и добрая, с ней было о чем поговорить и в случае чего можно было надеяться на понимание и поддержку. А вот к Фахрие, которая, как я помню, была шпионкой Махидевран, Хатидже и Шах-султан, я относилась с подозрением и некоторой осторожностью. Из-за того, что она калфа, а значит по статусу выше меня, мне приходилось подчиняться ей. К тому же она была очень строгой и порой крикливой, так что я старалась избегать ее и не попадаться ей на глаза, хотя иногда это было не так-то просто. А еще, может быть она и была хорошей девушкой, но в моих глазах все равно оставалась врагом госпожи, а значит и потенциальным врагом для меня, и только я во всем этом гареме знала, что на самом деле она покушалась на жизнь Хюррем, а не спасала ее.       Я также старалась порой заводить разговор с самой султаншей, чтобы сблизиться с ней, а она чаще всего этот разговор поддерживала. Она считала меня умной девушкой и говорила со мной, конечно, не как с госпожой или со свободной женщиной, но все равно, на мой взгляд, очень достойно для обычной рабыни. А я старалась не сердить ее, осторожно и правильно подбирать слова, и, чего я больше всего опасалась, не переходить границы дозволенного, чтобы, не дай Боже, не потерять ее расположение. Ведь, фактически, общение с людьми настолько более высокого ранга, чем ты — это ходьба по лезвию ножа.       Иногда Хюррем сама начинала со мной беседу, и я ее понимаю, ведь одной в огромном дворце скучновато. Когда у нее было плохое настроение, я пыталась ее поддерживать, но при этом не навязывалась и старалась не расспрашивать ее о том, что это настроение испортило, и вообще не совать нос не в свое дело. Но, благо, в последнее время особых поводов для плохого настроения у нее не было. Думаю, не будь между нами этой иерархической стены и разницы в возрасте, мы бы вполне могли стать хорошими подругами. Но пока я смиренно довольствовалась своим местом в обществе, и старалась сглаживать все возможные неровности в отношениях с женой султана.

***

      Прошло почти два месяца моей службы у Хасеки, и я окончательно переехала в комнату для служанок при покоях Валиде. Я не торопила события и медленно, но уверенно шла к своей цели — стать ее приближенной. На данный момент ближе меня к ней были только Сюмбюль, Фахрие и Назлы. Сюмбюль мне никак не мешал, к тому же он был посыльным госпожи и выполнял все ее грязные поручения, за что я браться точно не хотела, поэтому пусть он и дальше исполняет свою положенную роль. Назлы я медленно сдвигала на второй план. Это было тяжело, но даже не потому что она уже много лет верно и хорошо служила Хюррем, а из-за того, что мы с ней сильно сдружились, и это было бы как-то нечестно. Но потом она сама мне призналась, что быть одновременно служанкой такой требовательной госпожи и няней больного шехзаде Джихангира очень не просто, и она была бы вовсе не против, чтобы я взяла на себя одну из этих должностей. После этих слов мне на душе стало намного легче, ведь между нашей дружбой больше не стояло место подле султанши, и я убедилась, что у Назлы ангельская не только внешность, но и натура. Оставалась только Фахрие, которой султанша якобы обязана жизнью. Меня очень напрягало присутствие предателя в гареме, ведь в любой момент она могла получить приказ и начать действовать. И неизвестно, кто в этот раз окажется под ее ударом. В прошлый раз это были две невинные девушки и какой-то евнух. Они не были готовы к такому, а потому оказались убиты, но я не собиралась совершать их ошибок, поэтому на первое же жалование заказала себе небольшой кинжал и ножны к нему. И разумеется не какой-то там, а с красивой металлической отделкой, украшенный полудрагоценными малахитом, красной яшмой и черным агатом, все-таки я девушка и хочу все красивое. Носить его я стала за поясом платья, потому что здесь он был почти не заметен и находился в легком доступе. Я не решилась рассказывать Хюррем правду о Фахрие, потому что у меня не было на то доказательств, а за клевету здесь могли щедро наказать. Так что я решила лучше заняться собой, а не соперничеством с ней, ведь это все равно ни к чему бы не привело. Она даже ошибок никаких не делала, чтобы на нее можно было нажаловаться.       После переезда я стала еще больше времени проводить с султаншей и выполняла более «чистые» поручения: помогала ей с выбором одежды, украшений, собирала для ночей с султаном, выполняла какие-то ее прихоти, сопровождала в прогулках по садам и паркам дворца, куда раньше не могла выходить, следила за чистотой покоев и работой других ее служанок. Занятия я посещала вместе со всеми в положенное время, но больше времени уделяла танцам и урокам музыки, которой я начала недавно заниматься. Петь у меня не очень получалось. Учитель говорил, что это из-за моей скованности, а я считала, что у меня просто нет таланта, так что мне было стыдно петь при посторонних. А вот лютня и арфа мне нравились, я их словно чувствовала. Возможно просто тело уже владело ими, и потому они мне так легко давались, а может быть у меня просто были нераскрытые музыкальные задатки. Особенно я любила подбирать на слух современные песни, которые я помнила, но в тоже время это наводило на меня сильную настольгию и тоску по дому и современной жизни. Свободное от учебы и обязанностей время я также проводила время за книгами или вышиванием, но уже не в общей комнате, а в комнате служанок или в покоях Валиде. Хасеки явно одобряла мою заинтересованность в обучении, тем более, что на ее положение в гареме я не зарилась, и ответственно подходила ко всем ее поручениям. Как-то она даже сказала, что если я буду и дальше верно и хорошо ей служить, то когда получу образование и дослужу во дворце положенные девять лет, она замолвит за меня словечко, чтобы я вышла замуж за хорошего человека. Я была совсем не против этого, главное, что не сейчас, когда я еще так молода, и когда у меня столько возможностей для личностного и карьерного роста, если это можно так назвать. Ведь после замужества у меня навряд-ли останется время хоть на что-то кроме воспитания детей. В один момент я проговорилась ей о своем горячем желании посещать общую библиотеку, на что она, к моему счастью, отреагировала довольно спокойно. Только разрешение на ее посещение мне мог дать один лишь султан. Но через некоторое время выход нашелся, и иногда ранним утром в самые менее посещаемые дни, когда там никого или почти никого не было Хюррем приходила в дворцовую библиотеку вместе со мной, как с личной помощницей, и позволяла брать с собой по несколько книг, чтобы я могла их читать в гареме, где посетители библиотеки меня не видят. В основном я брала книги на арабском и немецком, читать которые мне помогали Наргис и Элиза. Но иногда я уделяла время и турецкой, в основном исторической литературе, а также книгам на английском или персидском языках, если их находила.

***

      Так прошли еще почти полгода моей жизни в гареме. Наступила весна 1537 года, дело близилось к походу, который был запланирован еще год назад. В очередной раз мы с госпожой гуляли по дворцовому парку. Она была в как всегда роскошном наряде с мехом, который я для нее выбрала. Последнее время она все чаще полагалась на мой вкус, чем я очень гордилась. Я же была одета в скромное, но элегантное нежно-желтое платье и плотную теплую накидку того же цвета, на фоне которых выделялись мои сине-голубые глаза. Мы остановились недалеко от шехзаде Селима и Баязида. Я и раньше много раз видела ее детей, но мы никогда не пересекались даже взглядами. Шехзаде сначала дрались на матраках, а потом начали о чем-то активно спорить. Их мать подошла к ним, и они ненадолго затихли, но потом снова начали спорить уже при ней. Она лишь выдала им пару замечаний и сказала Баязиду, что нельзя спорить со своим старшим братом, и после этого мы продолжили прогулку.       Я не в первый раз наблюдала эту картину, поэтому, когда мы отошли, обратилась к султанше: — Простите, госпожа, но мне кажется одними словами тут не поможешь… Она повернулась и посмотрела на меня так, что я тысячу раз пожалела о том, что сказала. Ну все, думала я, вот ты и переступила границу, попала под горячую руку, нарвалась. — Ты что сейчас, будешь учить меня воспитывать моих детей? — ее тон был так резок, что я была готова провалиться под землю. — Нет, что вы, простите… — Иди к себе, — она говорила тихо, но с огромным негативным посылом. Было заметно, что она сдерживает себя. — с глаз моих. Я незамедлительно поклонилась и поспешила удалиться, чтобы не злить ее еще сильнее.       Несколько дней я вела себя тише воды, ниже травы, и почти не разговаривала, в надежде, что она забудет об этом несчастном инциденте. Этим утром Фахрие протирала султанше руки травяным настоем с мятой, а я тихо стояла в другом конце комнаты в ожидании приказа. В этот момент в комнату зашел Селим. Его лицо было старательно разукрашено синяками, сам он ничего не говорил, но и дураку было бы вполне ясно, с кем он повздорил, и очевидно, что из-за похода, ведь Силима повелитель решил брать с собой, а Баязид остается в столице. Однако в этом даже есть некая ирония — война между братьями из-за войны между государствами. — Селим! — остановила его мать, как только увидела это, и сама подошла к нему. Она в шоке смотрела на него и что-то говорила, но очень тихо, что я с другого угла огромных покоев почти ничего не расслышала. — Мария! — она впервые за эти несколько дней позвала меня, и мы тут же направились куда-то вместе с ее шехзаде, как оказалось, в покои шехзаде Мехмета. Ее старший сын и Баязид уже были там, и они о чем-то говорили, когда мы зашли. Я чувствовала себя лишней, ведь все в этой комнате кроме меня были семьей. Я не понимала, зачем вообще мое присутствие понадобилось в этом семейном круге. Младший шехзаде разочарованно вздохнул, а Хюррем начала: — Послушай-ка, Баязид, как ты на старшего брата посмел руку поднять? — Он первый начал! — Даже если и так, ты не должен был отвечать. — вот тут я была с ней отчасти не согласна, ведь почему это Селима вечно выделяют как старшего, и ему позволяется больше? Он ведь даже не самый старший, как, например, Мехмет или Мустафа. Но что я могла поделать? Мое мнение здесь ничего не значило. — Так что сейчас же проси прощения у брата. Я то знаю, что ты ему сказал. — и тут я, конечно, понимаю, что доверие в семье - это важно, и я не знала, что там ей сказал Селим, но ведь в такой ситуации он мог и солгать. В любом случае, это не мое дело. — Вы его все время защищаете, Матушка, — произнес двенадцатилетний шехзаде Баязид. — и вы, и отец всегда на его стороне, а вот меня вы не любите, почему? — эти слова явно разозлили султаншу, а вот мне было жаль ребенка, которого постоянно сравнивают с грязью на фоне его братца. — Я сказала проси прощения. — Прости, Селим. — покорился шехзаде глядя на своего гордо поднявшего голову брата. — Громче. — настояла мать. Боже, я представляла степень унижения ребенка. — Прости меня Селим. — повторил он на повышенных тонах. — Хорошо. — улыбнулась ему мать, а потом перевела взгляд на другого своего сына. А я в это время, сама того не замечая, смотрела на стоявшего рядом Мехмета. Похоже, что парень тоже был вовлечен во всю эту суматоху, и это его вовсе не радовало. — Теперь ты тоже должен извиниться, Селим. — ну хоть какая-то справедливость восторжествовала, но рыжему шехзаде это явно не понравилось, ведь он немногозначно переменился в лице. — Но за что? Я ведь ничего не сделал! — ну действительно, подраться с братом равнозначно ничему. Но, кажется, строгий взгляд Хюррем вернул его на место. — Прости меня, Баязид. — И впредь я запрещаю вам драться. А ты, Мария, — я посмотрела на султаншу, услышав свое имя...