Хороший выбор слов

Кошмар

В окия Мэй спала без снов, но в деревне ночь за ночью видит один и тот же кошмар: полутемная комната, курящиеся в углу благовония, мужчина и она – маленькая, напуганная рыжая лиса. Во сне она не успевает сбежать: прибегает стража, и Тадзиро Хори с белым перекошенным лицом бьет лезвием катаны поперек спины кицунэ. От боли и ужаса Мэй скулит, а удары все сыплются на нее со всех сторон, лисьи лапы скользят по крови, а в ушах звенит яростный мужской крик: – Ведьма! Мэй просыпается на сбившемся футоне с частящим в груди сердцем. Ее кожа липкая, и в темноте девушке мерещится кровь, но спустя мгновение вспоминает, что цела и не ранена, и тонкое кимоно льнет к коже не из-за крови, а от испарины. Она боится снова засыпать, кошмар пугает ее, но кицунэ заставляет себя закрыть глаза. Ей нужно быть сильной, если она хочет выжить, нужно отдыхать, чтобы набраться сил перед завтрашним уроком. Меньше всего Мэй хочет разочаровать Такао; его-то, наверное, не пугают кошмары. Рядом с Такао Мэй хочется быть лучше, чтобы он ею гордился. Порядочной девушке вообще не прилично думать о постороннем мужчине, но кицунэ не может овладеть с собственными мыслями. Но ведь никому не будет вреда от того, что она думает о Такао? Вздохнув, девушка поворачивается на бок, прислушиваясь к стрекоту сверчков и пению цикад; странно, но мысли о дзенине успокаивают, и Мэй забывается сном, в которых больше нет крови, криков и лезвий, но есть Такао.

Подарок

Ветер играет волосами Мэй; прядки выпадают из пучка, падают на лицо, и девушка раздраженно убирает их за уши. Мэй удивленно распахивает глаза, когда Такао протягивает ей маленький сверток. – Это тебе, – говорит мужчина сухо: он не привык делать женщинам подарки, но хочет порадовать Мэй. Подарок ни к чему не обязывает. – Когда я ее увидел, то сразу подумал о тебе, - голос дзенина звучит глухо. Кицунэ разворачивает шелк, лицо озаряется восторгом, стоит увидеть заколку кандзаси, украшенную нефритом. Видя радость и благодарность девушки, дзенин испытывает искушение взять ее за руку. Но вместо этого кланяется ей, жалея, что не может помочь Мэй заколоть волосы. В горах еще осень, хотя на всех провинциях уже зима. Мэй не скучает по снегу, но тоскует по родной окия, по отцу. В последние дни она чувствует себя подавлено. Настроение Мэй мало кого волнует: в деревне у нее почти нет знакомых, синоби не спешат знаться с кицунэ. Мэй передергивает плечами. Обидно думать о себе как о екай, когда недавно была гейшей.

Дым

Мэй готовит себе чай; руки холодные, над чаем – пар, но пальцы не согреваются. Под кожей распускается холод. Сожаление, грусть прорастают морозом в груди; зима не пришла в деревню синоби, но живет в сердце Мэй. Дым вьется над палочкой благовоний, пахнет сандалом и кедром. Кицунэ сидит напротив Такао, который почти правильно заваривает чай. – Готовить чай – обязанность гейши, – замечает девушка. – Ты не просто гейша. Если кицунэ пришла в мой дом, опасно быть негостеприимным. В голосе Такао чудится насмешка; Мэй вздыхает, отпрянув. Дзенин суровеет. – Прошу прощения. Я не хотел тебя обидеть. – Глупо обижаться на правду, – девушке сложно говорить. Рядом с Такао она одновременно жалеет, что больше не гейша, и радуется, что владеет магией. – Это не проклятье, Мэй. Это дар, – глаза мужчины лучатся, – я тебе даже немного завидую. Мэй хмурится, но взгляд Такао согревает, и девушке становится легче дышать. Кицунэ благодарна за его слова, но не верит, хотя причин лгать у Такао нет.

Пепел

Пепел взлетает, Такао ворошит угли в очаге; уже поздно, но Мэй не торопится уходить, а дзенин не спешит с ней прощаться. Это неприлично, девушка и так засиделась. Кицунэ собирается сказать, что ей пора, когда дзенин поворачивается к ней. – Уже поздно, – произносит мужчина; Мэй покорно поднимается. Но Такао предлагает: – Останься у меня. Не хочу, чтобы ты шла одна по темноте. Будет лучше, если ты останешься под моей защитой. Мэй кланяется, не понимая, от кого ее надо защищать. От мысли, что кицунэ будет ночевать под одной крышей с Такао, девушке становится жарко. Сладко осознавать, что дзенин беспокоится о ней настолько, что готов уложить лисицу-ведьму практически себе под бок.

Яблоко

Такао ест яблоко, ярко-желтое, как маленькое солнце, сочащееся запахом и вкусом, и у Мэй просыпается аппетит. Гейше не пристало рассматривать мужчин, но отворачиваться не хочется, хотя перед ней всего лишь мужчина, который ест яблоко и чьи губы блестят от фруктового сока. Кицунэ морщится от неясной досады. Ей кажется, что яблоко Такао гораздо интереснее, чем она; девушка не успевает заметить, как Такао подходит к ней. Желтого яблока уже нет, но дзенин протягивает девушке другое. – Держи. Я заметил твой взгляд. Тебе было достаточно просто попросить. – Спасибо, – кицунэ чувствует, как пунцовеют щеки. Любопытно, чтобы предложил Такао, узнав, что смотрела Мэй не на яблоко, а на него.

Чувства

Тренировки и медитации научили Такао сдержанности и выдержке, но в присутствии Мэй он испытывает целую гамму чувств, от настороженности и любопытства до непривычного желания защитить. Мэй смотрела на мужчину глазами потерявшегося лисенка; разве мог Такао выгнать ее из деревни? Кицунэ очень злопамятны: позже Мэй могла явиться в деревню синоби и спросить с них должок. Пусть лучше остается под присмотром и опекой Такао. Он никогда и не помышлял о том, чтобы стать покровителем гейши или наставником ведьмы-лисы, но ему хочется помочь Мэй. Не все же Кадзу изображать героя. И чувств столько: они гуляют в душе ураганом, и под их накалом дзенин зовет к себе Мэй почти каждый вечер. Она слишком скромна, чтобы отказать; Такао надеется, что Мэй приходит не из чувства долга; этого для дзенина категорически мало.

Соль

Такао удивляется, видя в углу комнату ровную горку из соли; дзенин не суеверен, соль кажется чем-то посторонним в его доме, но Такао не убирает ее, решив сначала выяснить, чьих это рук дело. Сатоши не настолько безрассуден, чтобы дерзить главе клана, дурачество не в характере Кадзу. Для Такао оказывается неожиданностью увидеть Мэй, меняющей соль в его доме на свежую. Впору разозлиться, но сердиться на девушку не получается. – Зачем это, Мэй? – Это же моришио, – поясняет кицунэ, – соль защитит дом от болезней и зависти. – Спасибо за заботу, – усмехается Такао; надо же – кицунэ пытается защитить его дом горкой из мисио. Дзенин и не возражает.

Пес

Косматый пес рвется с цепи; его и Мэй разделяет не меньше десяти шагов и забор, но девушка отступает на край улицы, чувствуя неприятную дрожь по всему телу. Хочется бежать, но кицунэ заставляет себя идти чинно и спокойно. Она вздрагивает, когда теплая рука Такао ложится ей на плечо и притягивает ближе. – Не бойся, Мэй, – дзенин обнимает девушку так, словно имеет на это право, а ей только и хочется прильнуть к мужчине теснее. – Я рядом. Кицунэ застенчиво кивает, опуская взгляд. Они идут так близко друг к другу, как супружеская пара; Мэй, пользуясь тем, что пес еще заливается лаем, берет дзенина под руку.

Кости

Кости выглядывают из-под земли; маленькие, тонкие, звериные, заячьи или лисьи. Мэй ощущает тугой ком в горле; где-то так же лежат останки ее настоящей матери и других кицунэ - убитых Они. Она протягивает руку к костям, воображая лису живой и игривой, с жемчужно-белой шерстью, но ее магия всего лишь иллюзия. Она не вернет лису к жизни. Девушка прячет пальцы в складках рукавов и поднимает несчастные глаза на Такао. – Это просто кости, Мэй, – произносит дзенин. Она ждет, что Такао скажет что-то еще, но мужчина молча обнимает кицунэ. Мэй следует возмутиться, но вместо этого она хватает дзенина за плечи, укрываясь в его руках.

Зима

Мэй смотрит вниз, на склоны горы, думая, что здесь, в деревне ниндзя, лето, хотя внизу на всех провинциях уже наступила зима. Девушка не скучает по холоду и снегу, но тоскует по родной окия, по госпоже Сумико и, совсем немного - по отцу. В последние дни она все больше предпочитает тишину и уединение, возвращается в дом Чонгана сразу же после урока с Такао и не покидает комнаты до следующего дня. Настроение Мэй мало кого волнует: кроме Кадзу в деревне у нее почти нет знакомых, но Кадзу, наверное, слишком занят, а остальные ниндзя не слишком спешат знаться с кицунэ, но Мэй их и не винит. Будь она на их месте, тоже предпочла бы держаться от нечисти подальше. Девушка передергивает плечами; нечисть, ведьма-лисица... Обидно, неприятно так думать о себе, особенно, когда совсем недавно была молодой, перспективной гейшей. По возвращению в дом старого синоби, Мэй приветственно кланяется Чонгану, снимая сандалии у порога; Чонган улыбается ей в ответ, однако молчит, только наливает девушке чай, свежезаваренный, но крепкий, и уходит, позволяя гостье побыть одной. Девушка садится за стол и берет в ладони пиалу с чаем; руки у нее холодные, над чаем курится пар. Мэй смотрит, не мигая, на свиток какэмоно на стене, и чувствует, как под кожей ледяными цветами распускается холод. Сожаление, грусть и давящее чувство утраты сковывают девушку, прорастают морозом в груди; зима пока не пришла в деревню синоби, но живет в ее сердце с того дня, как ей пришлось бежать из окия.