Танцуй под пламенный фламенко

Подростки продолжали смотреть на них, что-то говорить и смеяться, ожидая, что двое мужчин подойдут к ним. Круглые, голубые совиные глаза даже с такого расстояния казались почти бездонными: Батидо смотрел на Буччеллати с интересом и с загадочным блеском в радужках. — Уже не отвертеться, Бруно, ты же сам их позвал! Судя по внешнему виду мужчины, у того натурально в зобу дыханье сперло, и он слегка остолбенел, стараясь не подавать явного вида собственного замешательства. — Понимаю. Моя ошибка. Двое временных напарников переглянулись и Буччеллати сгорбился подле товарища, пару раз гулко прокашлявшись. — Рассчитываю на тебя, — напоследок бросил капо, и Роджо умеренно суетливо и улыбчиво закивал, словно подобная просьба развязала ему руки окончательно. Пока Буччеллати старательно тер горло, с видом сильнейшего дискомфорта, переводчик, воодушевленный оказанным доверием, пошел вперед. Увереннее и чуть быстрее, чем двигался раньше, с каждым новым шагом набирая обороты. — Брутти, без своего друга, да? А кто этот молодой человек? Еще один танцор? — на все вопросы любопытных подростков, Эспециас преспокойно улыбался, ничем не выдавая ни собственной звенящей тревоги, ни страха разоблачения. Капо тоже сохранял хладнокровие, но держался точно не так уверенно и прямо, как горячий испанец. — Что, у Брутти есть еще друзья? Я так заревную, — состроив огорченную мину, переводчик смахнул воображаемую слезу и еще раз оглядел всю компанию веселых юнцов. Теперь все взгляды были направлены на него, удивленные и насмешливые, и Роджо успел поблагодарить судьбу, что Буччеллати не понимает, что несет его товарищ и чем будет разруливать ситуацию. — Простите моего друга, Брутти потерял голос после вчерашнего представления, может только хрипеть и глазеть своими большущими глазеньками, — рассмеявшись, Эспециас похлопал подошедшего Бруно по плечу, пальцем проведя горизонтальную полосу по своим губам. Капо моментально понял иносказание, кивая подросткам и тем самым подтверждая собственный недуг. — Беда… — Батидо сочувственно покачал головой, делая еще один шаг по каменным ступеням вслед за медленно продвигающейся очередью. Роджо и Бруно двинулись следом за компанией, вклиниваясь в толпу людей, — но отсутствие голоса не помешает насладиться картинами, так что все в порядке! — Вы фанат юного художника? — осторожно поинтересовался Роджо, светясь лучезарной беззаботной улыбкой, одновременно и отвлекая от актерской игры капо, и переводя разговор в более интересное русло. — А как же! — Батидо широко раскрыл глаза, с видом полным искреннего удивления. — Картины Луцио фантастические. Будто живые. Никогда не видел, чтобы нарисованные изображения казались настолько… — подросток замолчал, с желанием подобрать слово как можно точнее, красивее и живее описывающее его мысли. — Объемные. Когда на них смотришь, кажется, что вот-вот провалишься за рамку и окажешься в гуще событий полотна. Брови Роджо приподнялись. Он с заинтересованностью облокотился на перила, и, развернув корпус в пол-оборота, взглянул куда-то вдаль, прерывая этот отстраненный взгляд еще одной спокойной улыбкой. Буччеллати продолжал смотреть то на переводчика, то на музыканта, вспоминая исторические справки школьной программы. Все равно голова пустовала из-за отсутствия возможности поддержать диалог и понять смысл сказанного с обеих сторон. Иностранцы часто шутливо сравнивали их речь, не понимая, как одни не могут понять других, но несмотря на схожесть по звучанию, оба языка были абсолютно разными. Да, испанский и итальянский языки принадлежали к одной группе, романской, и вместе происходили от латыни. И несмотря на общее происхождение, на испанский язык, еще в древности, сильное влияние оказал арабский. В ту часть исторических событий Испания уже долгое время находилась под их игом. Итальянским братьям же повезло ознакомиться с представителями германских племен: их язык больше базировался на латыни с вкраплениями диалектов, греческого языка и влияния тех самых немецких варваров. — Яркое описание, — переводчик вернул внимание к подросткам, когда нужно было сделать еще один шаг вперед. Очередь медленно, но верно продвигалась по лестнице: узкая, винтажная, из черного бука, на ней ощущался заметный дискомфорт лишь одним пребыванием на ограниченном пространстве в окружении толпы шушукающихся незнакомцев. Наконец, люди впереди их компании зашуршали по карманам, заранее не приготовив билеты, и переводчик встрепенулся. Он потянулся к заднему карману джинс, достал оттуда два глянцевых пропуска и протянул один в руки капореджиме. — Как войдем внутрь, будет легче, потерпи еще немного, — сказал Эспециас на чистейшем итальянском, и Бруно кивнул. Компания подростков присвистнула. — Секреты обсуждаете за нашими спинами, а случайно гадости не говорите? — музыканты рассмеялись, но Роджо только подмигнул молодежи. — Ну, испанский не мой родной язык. Простите, но с Брутти мне легче общаться на нашем, итальянском. Да и флиртовать с ним я хочу без лишних ушей. Меня, кстати, Роджо зовут, простите, что не представился заранее. Батидо тут же прокашлялся, с явным смущением покосившись на невозмутимого Эспециаса. Вновь долгое, неловкое молчание, прерываемое протянутой «о». Молодые люди робко терли носы, улыбались, но больше не лезли с незваными разговорами и настойчивыми допросами. Бруно выгнул бровь на резкую смену настроения в компании, но решил, что методы, которыми Роджо добился подобного тихого поведения, не так важны. Не было нужды останавливаться в гардеробе в подобную жару, мужчины быстро миновали раздевалку, попадая прямиком в просторный холл с зеркальными нишами. Белый потолок прекрасно контрастировал с голубыми стенами, даря незаменимую в подобный зной прохладу и спокойствие. В центре и по бокам виднелись три ответвления в разные сектора, а табличка рядом с центральным входом означала, как подсказал Роджо, что и ответы на вопросы и автограф-сессия начнутся через полтора часа. — У нас уйма времени погулять по галерее. Ты как? Бруно выдерживал свой образ максимально: держался за шею и спокойно кивал, шепча в ответ тихие слова: — Искусство это всегда интересно. Я не против. Роджо кивнул пару раз, удовлетворенный таким ответом, и живо направился в первую же арку. Еще с вестибюля можно было подметить, что та часть музея, куда двинулся переводчик, пестрила монументальными работами на всю стену. Буччеллати вздохнул, двинувшись вдумчиво, и плавно, медленной походкой вызывая в памяти окружающих мерный ленто. В подобных вопросах спешку он не уважал, но прекрасно осознавал, что в первую очередь их интересует далеко не наполнение музея. В центре белого зала заботливо разместили пару черных, чугунных скамеек, на которые любой желающий мог присесть и полюбоваться висящими картинами. Как и всякое истинное умение, труд художника — эпохальные полотна, на пол стены каждая, завораживали взгляд и сознание. Бруно остановился возле первого же изображения: на нем мужчина в кимоно стоял рядом с торговцем испанских кровей, на шее которого висел крестик, и о чем-то яростно спорил, пока японец задумчиво потирал подбородок. Сзади широкоплечные и мускулистые самураи грозно потирали цуки, эфес катаны, в любой момент готовые пустить их в ход и отсечь голову нерадивому иностранцу. — Времена гонки разведки с Португалией, да?.. Это же мы принесли в Японию христианство, ты знал? — Из уст своего знакомого, могу поделиться ответным фактом, что сами японцы не то, чтобы были рады агрессивной христианской миссионерской деятельности. — Ну, в любом случае, историю нам не изменить, — Роджо пожал плечами, с тоской вглядываясь в картину, что вызывала отнюдь не самые патриотические чувства в коренном испанце. Чистый и опрятный японец выгодно выделялся перед торговцем, в чьих традициях много позже появились слова «помыться» и «баня». Следующая картина изображала ужасы островной колонии и представляла из себя враждующих испанцев, и убегающее мирное население, которое посмело отказать величественной империи в собственном завоевании. Всадники на конях догоняли людей, на лицах которых застыл неподдельный, смертельный ужас, и протыкали их в спины шпагами.  — Эпоха агрессивной испанской экспансии, — протянул Роджо, шутливо передразнивая в тоне и походке рядом идущего экскурсовода. — Все работы Луцио несут исторический характер? — поинтересовался Бруно, и в ответ Роджо покачал головой. — Есть еще тема библейских мотивов, как тебе? А если серьезно, то, кажется, он не имеет четко зацикленной темы, и рисует на всевозможные ответвления. Но чаще всего, конечно, они связаны с Испанией. Бруно вновь перевел взгляд на две изученные и рассмотренные картины, напичканные изобилием деталей, сцен и сюжетов. На первый взгляд, казалось, подобными полотнами художник демонстрировал ничто иное, как свое виртуозное владение живописной техникой, однако в величественных изображениях хорошо проскальзывала и давящая своей реалистичностью атмосфера власти и величия. Возвышение над другими было показано какой-то насмешкой, точно не тем, чем можно было гордиться сознательному Испанцу. Сравнение некогда великой империи с другими странами было с явным, недвусмысленным желанием очернить родную страну. Но при всем этом, картины действительно впечатляли, дарили после себя волнующую импрессию чувствам. Пропитанные духом и настроением, что заложил автор, их хотелось рассматривать все дольше и больше, тратить минуты, может даже часы, чтобы изучить каждую изображенную деталь, вырисованную тонким кончиком кисти из мягкого, шелковистого меха белки. Они имели четкие линии, но в глазах всегда стояла незримая, неощутимая рябь. Казалось, всякий предмет подрагивал, чуть менял форму и очертания, стоило отвести взгляд в другую точку картины. Это поражало, Бруно еще никогда не видел такие полотна, никогда не осязал настолько странное покалывание в затылке при виде художественных произведений. — Поразительно, будто фотографии с мест событий, но только… Такие объемные? Не хотел повторяться за Батидо, но никак не подберу другого слова, — вслух тихо высказался Бруно, и Роджо медленно кивнул. — Да… Очень завораживает. Даже слишком. Буччеллати разделял подозрения переводчика, но вслух ничего не проговорил. Не имея лишних поводов, не стоило заранее ставить крест на человеке. Их подозреваемый мог быть простым, талантливым художником, без причуды в виде очередной сверхъестественной силы. Группа студентов отдалилась, перешла в другой зал, и Буччеллати расслабился, беседуя более ровным и уверенным тоном со всезнающим Эспециасом. Следующие картины опять же представляли из себя сюжеты с историческими событиями, и Бруно искренне надеялся, что связано это с размерами полотен, и что другие произведения смогут рассказать об индивидуальности художника более наглядно. Вкус капореджиме был основан на более изящных формах и линиях, на светлых тонах и на бурной фантазии художника. Без исторических посылов, без тяготивших напоминаниях о них. Об этом он не желал задумываться в картинной галерее, предпочтя рассуждать над более детальным анализом из книг и фильмов. Подошва легких балеток скользила по белоснежному полу. Бруно воздушной походкой направлялся от картины к картине, стараясь чрезмерно не засматриваться на них. Казалось, заостри он лишнее внимание на изображении, и можно было утонуть в композиции и динамике, которая исходила из каждой позы всякого отдельного человека на словно живом и движущемся полотне. Интересно, понравилось бы Леоне лицезреть подобное? Бруно хмыкнул, проходя арку в другое крыло, пока Роджо продолжал разглядывал громадное полотно, изображающее ужасы военных действий морского побоища. Теперь вокруг Буччеллати в ряд выстраивались картины с видом природы, рек и озер на одной части стены, и рисунками необычно-красивых людей на второй. Каждый отдельно взятый портрет моментально отражал красоту, эмоции и характер изображаемой персоны. С помощью приемов стилизации, работы со светом и тенью, удавалось подчеркнуть значимые черты лица человека, придать узнаваемость и заинтересовать, заставить обратить внимание не столько на технику рисования, сколько на историю, что была сокрыта в испуганных глазах или счастливой улыбке. Было и в этих картинах что-то гипнотическое, что цепляло взгляд, и не давало отвести. Зрачки людей с полотен искрились живым блеском, заставляя бесконечную волну мурашек пробежаться по всему телу, от макушки до копчика. — Дорогие посетители нашего музея, напоминаем вам, что автограф-сессия скоро начнется. Убедительная просьба, поторопиться в центральный зал. Бруно хлопнул глазами, приподнимая взгляд к потолку, откуда по громкой связи разносилось оповещение, мерным и не слишком заинтересованным голосом. Неужели, уже прошел целый час? Искусство действительно поглощало с головой. Мужчина повертел головой в поисках Роджо, но тот словно сквозь землю провалился. Пришлось продвигаться к центральному залу одному, проскальзывая сквозь неторопливых туристов. Помещение в сердцевине старого здания выгодно выделялось своим перенасыщенным барокко с вкраплениями изысканного рококо, а серебром и мрамором подчеркивалось господство кривых линий и чрезмерная помпезность. Бруно повернул голову в сторону витых колонн карамельного отлива, замечая, что хоть интерьер и украшали лакировка и мозаика, но ни одной картины в этом просторном помещении не висело. На потолке роскошные фрески были обрамлены позолотой, и подсвечивались встроенными плафонами. В центре стоял стол, накрытый белоснежной бархатной скатертью, а в метре от него стояло ограждение от особенно любопытных туристов. Двое мужчин, разодетых в дорогие, официальные костюмы, уселись на противоположных концах стола, оставляя место посередине нетронутым. Иностранцы и местные с одинаковым любопытством оглядывались по сторонам, ожидая, когда к ним выйдет тот самый молодой, но чертовски талантливый художник. Организаторы заботливо расставили стулья заранее, в центре фойе, чтобы каждый посетитель мог с комфортом усесться и послушать, как их кумир ответит на пару десятков вопросов. Плечо капо схватили и осторожно сжали, заставляя повернуть голову и посмотреть на себя. — Бруно! — Роджо улыбнулся. — Не пугайся, это я. — Что-то разведовал? — поинтересовался Буччеллати без единого намека на испуг, и переводчик осторожно кивнул головой, проведя взглядом по помещению. — Кажется, я нашел слепую зону. Там камеры не заметят, как мы пробираемся через стену и магическим образом исчезаем. Бруно кивнул, вместе с Роджо усаживаясь в самый дальний ряд с наилучшим углом обзора. В голове роем проносились разнообразные вопросы, на которые Буччеллати не находил ответа. Какой этот художник, измученный и зашуганный по фотографии, в реальной жизни? В зале возникла полная тишина, прерываемая лишь глухим шепотом с нескольких сторон. Свет погас с дальних концов зала, направляя все яркие огни на центральный стол и выгодно выделяя в образовавшемся полумраке белую скатерть. И когда от любопытства голоса со всех сторон осмелели, от тихого шепота перешли в тихий голос, закрытая до этого дверь за их спинами с грохотом распахнулась. Все головы в один миг повернулись в сторону резковатого, скрипучего звука, и множество взглядов замерло на белой, хрупкой фигуре. На худом теле, накинутое в пару слоев, волнами струилась хлопковая, белоснежная ткань, целиком скрывающая каждый сантиметр тела предполагаемого художника. На лицо была натянута театральная маска, под цвет костюма, с единственными проделанными отверстиями для глаз. — Он действительно боится людей? — Я слышал, он боится грязи? — Осуждения, быть может? Со всех сторон послышались колкие сплетни, разлетающиеся по воздуху, подобно стае пустынной саранчи. Дышать вдруг стало тяжело, словно воздух вокруг лишился части кислорода, стал разряженным, как в горах. Бруно готов был поклясться, что Луцио сжал кулаки и покраснел за светлой маской. Он немного чопорной походкой направился к столу, старательно игнорируя любой шум, что добирался до его ушей. Заняв свое законное место, Луцио моментально расслабился, опустил напряженные плечи, и пододвинул микрофон на твердой подставке к своему лицу. — Пожалуйста, можно начинать, — мелодичный голос походил на колокольчик, очаровывая птичьими, почти неестественными нотками. Бруно приподнял бровь, начиная вслушиваться. — А? Ты, кажется, не понимаешь, с кем связываешься? — А ты кажется не понимаешь, сколько раз за свою жизнь я это слышал, — Аббаккио звучно хрустнул костяшками пальцев, но Кабеза не обращал внимания на предупреждающие сигналы и продолжал опасно приближаться. — Да, и кто же ты? Коп? — Кто знает? Кабеза приготовился сплюнуть вязкую слюну под ноги Аббаккио, приводя в движение надгортанник, но мужчина успел замахнуться почти что инстинктивно, и его кулак влетел в лицо наглого подростка с приятным хрустом. Вакиа пошатнулся, схватился за нос и неуклюже упал. Отняв кулак от носа, он вздрогнул с широко раскрытыми глазами, видя как красные капли брызнули из разбитой ноздри и окропили новые джинсы. Его команда не сразу сообразила помочь лидеру группировки, и когда чужие руки потянулись к торсу Кабезы, тот лишь злобно рявкнул, ударяя чужие ладони. — Идиоты! Чего вы стоите, глаза вылупили?! — Кабеза медленно поднялся с места, отряхиваясь от пыли и грязи, и вперил в Леоне самый гневный из возможных взглядов. — Оглядывайся по сторонам, мудила. Аббаккио пропустил мимо ушей оскорбления малолетки и опасно оскалился, становясь похожим на дикого, разъяренного зверя, что в любой момент может вцепиться в чужую глотку и не побрезговать перекусить ее острыми зубами. Приструнить подростка было легче легкого, и он не верил, что тот может доставить ему видимых проблем. Какие бы связи не были у парня, у Леоне их было еще больше. Он видел, как юный байкер в спешке отходит, что-то гневно обсуждает со своими друзьями, как все они запрыгивают на мотоциклы по очереди, чтобы унестись подальше от позора, и думал… Думал, что, наверное, Бруно не оценил бы подобный поворот, подобное раскрытие характера Аббаккио. С обожателя, который хочет присоединиться к группировке подростка, Леоне в одно мгновение стал тем, кто зарядил кулаком по наглой физиономии Вакии, и нисколько не жалел о своем поступке. Все внимание вновь приковал станд, который все еще ждал приказа Леоне воспроизвести подозреваемого. — В какой-то момент мне показалось, что это никогда не кончится. — Да уж. Кто же знал, что именно такие вопросы интересуют его фанатов и фанаток? Даже мне было неловко! — Роджо улыбнулся, глядя на то, как некто в маске расписывался на листочках, на фотографиях, на предметах и даже на одежде своих обожателей, что успели выстроиться в длиннющую очередь. А ведь ни он, ни Бруно не могли знать наверняка, кто скрывался за маской, был ли это их подозреваемый, или же никто иной, как подставной человек? Напарники, конечно, не упускали случая рассмотреть подростка поближе. Подобно всем в зале, они встали в очередь и терпеливо ждали того момента, когда художник распишется на их подготовленных блокнотах. — Твой станд, Бруно, он…Прости за глупый вопрос, он всегда готов? Нет каких-то подводных камней? Я не шибко в этом разбираюсь, ты, наверное, знаешь. Буччеллати выгнул бровь, показывая Роджо призрачную руку Sticky Fingers. — В полной боевой готовности. Не нужно ожидать призыва, если ты об этом. Роджо невесело рассмеялся, делая еще один шаг в сторону художника. — И никаких тебе капризов маленького проказника, поразительно. Интересно, по какому принципу душа материализуется в говорящий или не говорящий станд? Теперь их и подозреваемого разделяли всего два человека, но художник неожиданно дернулся, рука с перьевой ручкой соскользнула, оставляя неровную линию на белой бумаге. Бруно отвлекся на этот жест, не имея представления, как ответить на плохо поставленный вопрос Роджо. Sex pistols Мисты единственный говорящий станд, который он знал, и схожих черт в характере Роджо и Гвидо он не видел. Разве что... Простодушность? Наконец, очередь дошла до них. Бруно моментально вошел в образ, улыбаясь легко и ясно, и протянул блокнот в руки автора, стараясь не переигрывать с обожанием в глазах, но и не скатываться в полную незаинтересованность. Однако, Луцио не торопился брать блокнот, он приподнял маску на лицо Буччеллати, и через щелочки внимательно, с пугающим сверканием лазуритовых радужек, начал вглядываться в чужое лицо. — Очередь, — осторожно напомнил капореджиме, и подросток, вытянувшись, тут же подписал первую страницу голубого блокнота. Капо моментально отошел, не задерживая остальных людей, и принялся дожидаться переводчика, который, весело помахивая записной книжкой, широким шагом направился к Буччеллати. — Ну, что? Он еще более странный, чем казался издали, согласен? Бруно настороженно, задумчиво кивнул, следуя прямиком за Роджо, что уверенно ускорил шаг прочь из просторного зала. — Теперь нужно занять позицию и терпеливо ждать, — подытожил переводчик, направляясь прямиком к туалетным кабинками, — эх, жаль, я карты не додумался взять. Бруно вполне устроил план, что придумал напарник. Он воспринял его, как логичное предложение и даже не думал воротить нос, как, возможно, от него могли ожидать. Они заняли разные кабинки, и для Буччеллати не составило проблем расстегнуть перегородку, встать рядом с переводчиком и указать на стенку за бачком. — Кажется, я понял твою задумку и излишнюю спешку к туалетам: сейчас, после окончания всего действия, сюда ломанется толпа, и никто не сможет запомнить, вышли ли двое отсюда, или нет. Роджо активно закивал, делая шутливый реверанс. — Прошу, синьор, ваш выход. Буччеллати не сдержал хмыка, раздваивая стену впереди них. Он пропустил в пространство пустоты сначала переводчика, а затем и сам залез в их временное убежище, звучно вжикнув молнией в конце. Оставалось только ждать, пока стемнеет, пока старые, отреставрированные залы не опустеют окончательно. Леоне мчался к адресу выставочного павильона, куда направился его капореджиме и говорливый переводчик. Мчался, чтобы как можно быстрее передать полученную информацию. Коляска мешала набирать скорость, ограничивала возможности мотоцикла, но кроме повышенного раздражения, существенно не отвлекала. В голове единым цикличным потоком раз за разом повторялась просмотренная сцена, подозрительная и не ясная. «Наша часть договора выполнена. Эй, братва, сегодня гуляем!» — Хороводом носился звонкий голос подростка, его смех и злорадство. Без точных указаний, без связи с тем, что ему говорили со стороны. Он что-то передал с этими словами, что-то из кармана, что станд не смог воспроизвести, и получил, как он понял по пересчету, приличное денежное вознаграждение. Деньги, но за что? С кем он говорил? Кто за всем этим стоит? Солнце медленно, но неумолимо клонилось к закату, оставляя за собой ослепительный огненный след. Пока не поздно, Леоне должен был вернуться к Буччеллати, предчувствуя всеми фибрами души надвигающуюся беду. Его дело было сделано, теперь оставалось самая малость: забрать капореджиме и обдумывать дальнейшие действия. — Я не спросил, а ты не уточнил, в чем же художника подозревают, — Бруно висел в воздухе, скрестив руки на груди. Фиолетовое пространство вокруг переливалось и мерцало, оставляя неприятную рябь в глазах не привыкшего переводчика. — Он лично рисовал картины для дона, Бруно. На заказ, дорогие и высокого качества. Эти самые картины его авторства были украдены в тот же день, как их повесили на стены. И нет, стой, не перебивай, — Роджо вскинул руки, — ты просто не видел, как безразлично он к этому отнесся. Ни горячо, ни холодно, а равнодушно, в самом плохом смысле этого слова. Потребовал от нас компенсации морального характера, раздосадованный лишь тем, что потратил на это время и вышел с нами на сделку. — Картины… Это звучит мелко, — Бруно задумчиво огладил подбородок. — И это было первым делом у Авантюриста. — Значит, прощупывал почву? Роджо пожал плечами, приподнимая голову к предполагаемому верху. — Этот человек начинал с мелких диверсий. Потом масштабы становились все больше, все опаснее. Из глупых розыгрышей это перетекло в реальные проблемы. Он оборвал пару каналов сбыта, расторгнул пару договоров с поставщиками наркотиков, испортил нам несколько встреч с важными шишками... Бруно покосился на переводчика, угрюмо сжимая губы в тонкую линию. С неизменным желанием узнать как можно больше, капо предпринял очередную попытку докопаться до истины, вскинув ладонь кверху. — Подожди. То есть это все началось задолго до того, как он позвонил нам? А до этого он ничего не делал, не предпринимал? Твой дон никому не переходил дорогу? — Если всех пересчитать, и ночи не хватит рассказать о каждом. — Я имею в виду хозяина станда. Роджо замер и моментально убрал сияющую улыбку, заменяя ее на нервную, косую усмешку. Он заметно изменился в лице, кровь отхлынула от его щек и мужчина побледнел, наклоняя голову вбок: — Полагаю, ты имеешь право знать. Был один интересный случай... Я тогда только присоединился к организации, дело было около пяти лет назад. Как ты знаешь, мой станд появился еще в детстве, и я, конечно, не знал, что у других проявление подобных сил протекает не так радужно. Да что там, я даже не знал никаких «других», списывал все на супер-силу, как в каких-нибудь комиксах, — понимая, что начинает отвлекаться, он вздохнул, и продолжил с момента, на котором свернул не туда, — но мой босс знал о стандах. Знал больше меня, хотя и не имел собственного. И хотел заполучить себе право вселять подобную мощь в других людей. — Стрела… — шепнул Буччеллати, но Роджо не услышал, задумчиво поджимая необычайно бледные губы. — Я правда не знаю подробностей проведения той операции, мне не доверяли настолько хорошо. Знаю только, что он отправил экспедицию куда-то в пустыню, были там и ученые, вроде разбирающиеся, но вернулся дон один, с горсткой своих людей. И… — Он оставил их? Убил? Получил ли, что хотел? — Я не знаю, — глаза переводчика расширились, и он посмотрел в лицо Буччеллати, который неотрывно оценивал степень правды в словах переводчика. — Ничего. Информация полезная, Роджо. Я обдумаю ее, обязательно. Испанец как-то подавлено натянул на лицо дрожащую улыбку и указал в бок от себя. — Я не уверен, сколько времени прошло, но... Буччеллати хмыкнул. Из пространства пустоты они вышли в центральной комнате, предварительно деактивировав камеры по всему периметру: с потолка Бруно быстро расстегивал каждую, обеспечивая им недолгую защиту от раскрытия. Охранник, толстый и немолодой, давно спал, даже не заметив подвоха. В центре зала в котором они вышли, висели те самые портреты людей, которые днем так поразили Бруно своей реалистичностью. Глаза картин со всех сторон пугающе смотрели на них, заставляя съежиться и испытать неприятное чувство слежки. Стоило приметить в полумраке, как одна из женщин, из красок и лака, моргнула и будто двинула бровями к переносице, и Буччеллати тут же замер на месте, с неверием вглядываясь по сторонам. Роджо сзади впечатался в его спину, не заметив, как капо остановился, и с удивлением осторожно хлопнул его по плечу. — Ты чего?.. Но капореджиме не ответил, продолжая наблюдать, как каждое лицо в этой комнате наполняется животной ненавистью и злобой, как картины, неживые и бездушные, смотрят на них с отвращением, с желанием, чтобы они поскорее ушли. А затем раздался хриплый голос, пугающе звонкий и одновременно ломкий, странный и непонятный, тот, который Бруно не мог сравнить ни с чем другим. Одновременно прекрасная флейта, и одновременно плохо настроенный инструмент. Он двоился, как и картины обладателя этого голоса, оставляя одновременно два чувства, два непонятных ощущения, полностью противоположные себе. Будто… Будто бы Бруно находился в состоянии, близком ко сну. — Что вы здесь забыли?