Затворник

      Он бы хотел петь где попало, улыбаться прохожим и, пусть иногда, замазывать веснушки маминым кремом. Но вместо этого он ходил в одной и той же растянутой кофте, слушал в уединении старые треки Cinema bizarre и иногда прятал лицо в ладонях. На его веснушки всем было плевать, потому что ни одна из них не могла сделать его лицо более безобразным, чем оно было, подпортив несуществующий имидж. На его песни всем было плевать, потому что почти никто и никогда и голоса-то его не слушал, начиная вести себя при нём так, как если бы включился белый шум.       Особенно так любила делать мама, которой «осточертело таскать говно» за сыном, неблагодарно продолжавшим снова и снова клянчить внимание. И ещё её муж, такой же сытый по горло Ноланом человек, как мама, и так же ненавидящий его голос.       У таких, как они, не было смысла красть тональник, чтобы спрятать изъяны — от таких людей нужно было скрываться целиком, но Нолан, увы, не мог ещё минимум год.       И, конечно, во всём этом не оставалось поводов для улыбки, которую, пусть иногда, Нолан всё же дарил одноклассникам, прежде чем они, крутя пальцем у виска, уходили от него в другую часть класса.       К этому можно было привыкнуть, можно было даже смириться и начать жить так, как жилось всем вокруг — не обращая на себя внимание. Но петь всё-таки хотелось больше, чем не_жить, и Нолан отчаянно продолжал бороться, хватаясь за любые поводы улыбнуться и начать разговор, а после очередной неудачи уходил в самые безлюдные коридоры и слушал музыку, пряча в ладонях лицо.       — Что слушаешь? — приземлился рядом кто-то в чёрном комбинезоне и совершенно нагло протянул руку к наушникам. Нолан взглянул на возмутителя и не признал в нём никого из школы — парень был крупным, явно высоким и до безобразного светлым — в Бейкон Хиллз такие искрящиеся добротой мальчики не водились.       — Ты кто? — тоже начал с вопросов Нолан и запоздало скрыл рукавом улыбку, боясь, что очередной собеседник сбежит от него ещё до начала нормального разговора.       — Я Бретт. — Перед Ноланом возникла предлагавшая знакомство ладонь, и он неуверенно пожал её. Пришлось открыть свою безобразную улыбку, но Бретта, кажется, это не смутило. Наоборот, он тоже улыбнулся, обнимая его руку, и дёрнул бровями, точно боялся спрашивать дальше.       — Нолан, — прежде чем повисла пауза назвался Нолан. — А слушаю Cinema bizarre… Ты их слушал?       Бретт кивнул и указал на уже вставленный в ухо наушник.       — Прямо сейчас. Забавные.       — Думаешь? — впервые кто-то кроме учителя или психолога говорил ему столько слов, так что Нолан ожидаемо терялся.       — Как и ты. — Как и ты — что?       — Я?       — Да, ты. Ты забавный, Нолан. — Бретт протянул наушник обратно и спешно поднялся с пола. — Идёшь на матч по лакроссу?       — Так ты из команды? — это объясняло, что Бретт делал в их школе.       Соглашаясь с его словами, Бретт улыбнулся и отряхнул комбинезон.       — Я подумаю… — отказывать новому знакомому не хотелось, но и соглашаться не было смысла, так что Нолан нашёл иной вариант, уклонившись.       — Буду ждать.

***

      С их знакомства прошла уже неделя, а Бретт ни разу грубо не отозвался о нём. Нолан, конечно, не знал наверняка, насмехается ли его новый друг втайне, пересказывая дурашливым голосом рассказы из жизни Нолана команде, но искренне верил, что нет. Всю эту неделю Бретт, оказавшийся капитаном чужой команды, исправно писал «привет, как дела» по утрам и звал гулять, а Нолан не верил своему счастью и просил ограничиться лишь звонками и перепиской. Виделись они, конечно, тоже, но лишь благодаря турниру, большинство соревнований которого проходило в Бейкон Хиллз, позволяя Бретту как к себе домой ездить в чужую школу и, запираясь с Ноланом в каком-нибудь классе, смотреть фильмы с планшета, слушать Evanescence (личный выбор Бретта) и делиться зашкварными историями.       Нолан был в курсе того, что Бретт приёмный и живёт вместе с сестрой у женщины из Хэлл-Велли, а Бретт был в курсе того, что Нолан наблюдается у психотерапевта.       В этот раз никаких игр не предвиделось, и Нолан серой мышью спускался со школьного крыльца, молясь и мечтая оказаться никем не задетым. Но кто-то, конечно, его всё равно толкнул и не извинился, продолжив безнаказанный путь к свободе. И вдруг нарушителя вырвала из толпы чужая рука и, крепко тряхнув, развернула к Нолану.       — Извинись, — в голосе «спасителя» Нолан узнал своего друга и смущённо вжал голову в плечи.       — Бретт...       — Извинись перед ним, — игнорируя просьбу в голосе Нолана, повторился Бретт.       — Эм... прости.       — Ахах, я тебе не верю, — голова Бретта задралась и он, не ослабляя руки, коротко засмеялся, а закончив, тем же серьёзным тоном договорил.       — Бретт, всё в порядке.       Друг наконец обратил внимание на него и участливо поинтересовался:       — Ты уверен?       Пока Нолан кивал, Бретт отпустил ошалевшего наглеца, который стал озираться и взглядом спрашивать: «Вы видели? Этот неудачник говорит с Талботом» у всех бывших на улице школьников.       — Не стоит игнорировать такое неуважение, — всё-таки пожурил его Бретт и обречённо улыбнулся. Он протянул замершему Нолану мизинец. — Обещай, что в следующий раз постоишь за себя.       Только что толкавший Нолана парень втиснулся между и поспешил представиться, хватаясь за протянутую не ему руку.       — Я Гейб.       Петь, улыбаться и тем более прятать веснушки вновь казалось невозможным и абсурдным — сейчас Бретт пожмёт чужую ладонь, улыбнётся и завяжет новую дружбу с более подходящим для этого парнем, недавно вступившим в команду по лакроссу.       Но Бретт мягко качнул головой и отстранил от себя Гейба, вновь обращая своё внимание к Нолану и протягивая мизинец.       — Не стоит игнорировать чьи-то попытки с тобой подружиться, — с укором, но всё равно довольно донельзя отозвался Нолан. Он не мог поверить и нарадоваться одновременно, что его компанию кто-то предпочёл любой другой в их школе. Что кто-то приехал ради его компании в эту самую школу.       — Я подумаю об этом, когда он извинится.       — Передо мной ник...       — Прости, — повторил сказанное ранее Гейб и виновато отвернулся, но Бретт на этот раз его не проигнорировал и пожал таки руку.       — Извинения приняты, — за всех ответил он. — Я Бретт, а это — Нолан, и ему тоже приятно познакомиться.       — Ну и зачем ты так сделал? — едва они сели в машину Талбота, со смесью неуверенности, злобы и восторга спросил Нолан, сам ещё не до конца понимая, о чём волнуется больше: о том, что теперь кто-то знал его имя в школе, или том, что в эту самую школу Бретт приехал за ним.       — Хотел убедиться, что без игр в Бейкон тебе не будет скучно.       — Ты или слишком добрый, или дурак.       — Ахах, я предпочту первое, — улыбка ненадолго тронула губы Бретта, но Нолану хватило полюбоваться. — И тебе советую думать о себе так же. Нолан лишь качнул головой и сказал, что не умеет.       — Тогда научим. Как насчёт... перекрасить волосы?       — Во что?       — В любой яркий цвет, — для убедительности Бретт поиграл бровями, но Нолана это замотивировало слабо, и друг пошёл ва-банк, выдав очередную историю свой жизни: — Я как-то красил волосы в синий... Яркий такой, голубоватый.       — Серьёзно?       — Ага. Пришёл в таком виде домой, и Сатоми тут же схватилась за сердце, сказав, что я могу делать с собой, что хочу, лишь бы никогда больше не появлялся у неё на пороге с такой причёской, — он засмеялся своей же истории и заразил этим смехом Нолана. Они смеялись над чем-то и раньше, может, раз или два со знакомства, но ещё ни разу Нолан не сидел при этом на виду так, как теперь, в машине. И почему-то это не останавливало, а лишь сильнее его веселило, давая уверенность в том, что такими маленькими щепотками он, быть может, скоро и научится улыбаться прохожим, а не только Бретту.       — Ладно, допустим, — сдался, едва они закончили смеяться, Нолан. — Допустим, в яркий. В какой именно?       — Например, в зелёный.       — Почему зелёный? — Нолан этот цвет любил, даже обожал, но не очень верил, что из всей палитры глупых цветов для волос Бретт мог предположить ему именно его.       — Тебе идёт зелёный. — Бретт пожал плечами и осторожно протянул руку к лицу Нолана. Тёплые шершавые пальцы коснулись скулы и, мягко ведя, стали приближаться к крыльям носа. — И твои веснушки станут заметнее.       Нолан подавился мыслями от неожиданности и, задержав дыхание, взглянул в глаза другу. Тот над ним не смеялся, даже напротив, совершенно сосредоточено глядел в ответ и, сдвинув брови, будто умолял не избегать его. Подумать только — кто-то заметил веснушки, да ещё пересчитал их пальцами, да ещё попросил оставить. И этим кем-то был сам Бретт Талбот, воплощённый из обаяния и нахальной харизмы, которая девалась куда-то в присутствии Нолана. Возможно, уходила считать веснушки.       — Станешь похож на героя аниме, — не успокаивался Бретт, касаниями читая мысли Нолана и их же путая своими добродушными улыбками. Мог ли Нолан считать, что от этого безобразия он влюблялся в Талбота? Что прикосновения друга будили внутри не дружеский трепет? Что он растворялся в захлестнувшей его волне обаяния и заботливого интереса? Да, да, да. Нолан буквально чувствовал, как едва появившееся в нём ощущение нужности прорастает новыми красками.       В горле так резко пересохло, что слова кончились. Нолан, словно рыба, шевелил губами, чтобы вздохнуть, и удивлённо таращил на Бретта глаза, будто прося помочь. Но тот истолковал иначе и отстранился. Улыбка вновь появилась у него на лице, но уже какая-то грустная, искусственно растянутая от уха до уха и кривая.       — Чт... Что за аниме? — едва ли ворочая языком, всё же спросил Нолан, топя словами зревший внутри вздох разочарования.       — Про супергероев.       — Я не супергерой, — прошептал Нолан, уже разочаровавшись в себе, но Бретт его осадил, коротко и добродушно усмехнувшись.       — Разве? А мне казалось, ты как раз проходил кастинг на роль человека-невидимки, когда мы познакомились.       — Ладно, — сдался, укутавшись в своей боязни быть оставленным неконфликтным Бреттом, Нолан. — Ладно, хорошо, допустим я супергерой... Хорошо, что не оддиш¹. Но что, если с этим супергероем теперь заговорит кто-то?       — Например, Гейб? —Талбот поиграл бровями, совершенно спокойный в их разговоре, и ободряюще улыбнулся. — Разве это не будет здорово? Ты сможешь найти себе новых друзей.       — Вряд ли они будут говорить не о тебе, — Нолан покачал головой и вновь вспомнил, как от него все отворачиваются, стоит открыть рот.       — Они будут говорить и о тебе, если ты будешь собой. И для начала тебе стоит перестать так выпучивать на людей глаза, когда они оказываются ближе двух метров к тебе...

***

      Смеяться, дышать, полной грудью внимая воздух, смотреть вперёд с гордо поднятой головой — всё то, о чём мечтал Нолан вчера и чего боялся сегодня, потому что знал — желаемое совсем близко.       Он смотрел на свои свежие после вчерашней выходки зелёные пряди волос, недоверчиво гладил веснушки и думал, что почти счастлив и это счастье его пугает. Он к нему не привык, он его не заслуживал, а все эти в приятной степени косые взгляды и шёпотом произнесённые «супер» — для Талбота, а не него. Нолан ловил всё с жадностью выпущенной в ванну аквариумной рыбки, но половине не верил и потому, только представилась возможность, сбежал в туалет перебирать пальцами нового себя на осколки.       — Привет, — разрушив иллюзию вновь появившегося вокруг вакуума, произнёс вставший у дверей Гейб. Сегодня Нолан его ещё не видел и ужасно боялся исправить это — парень, по слухам, не был тем, кто прощает нелестное к себе обращение, коим щедро одарил его накануне Бретт.       Нолан взглянул на него через зеркало, присматриваясь к широким сведённым бровям и сжатым большим губам. Шансов сбежать это лицо не давало.       — П-привет.       — Классно выглядишь, — вдруг произнёс Гейб, и уголки его губ тронула усмешка, которой оставалась пара взволнованных вздохов Нолана до оскала.       — С-спасибо.       — Ты всегда заикаешься? — выражение лица Гейба не изменилось, но черты будто стали мягче, когда он стал говорить выше и непринуждённее.       «Будь собой, уверен, такой обаятельный малый всем понравится, — всплыл в голове Бретт, расслабленно сидевший на краю заляпанной краской ванны и доедавший тако. — А если не всем, то я приду и вмажу им».       При том разговоре Нолан смеялся над его словами, но теперь, смотря в отражение Гейба и ловя его непроницаемые карие глаза, думал, что у него есть некоторые шансы уйти небитым, если только он откроет рот и произнесёт что-то без заикания, как Бретт и просил.       — П-прости, нет. То есть... Я хотел... Я не... — Нолан стал набирать темп, тараторить и испуганно касаться лица руками, точно его уже били. На всякий случай он даже обернулся и вжался в раковину, так было стыдно. Зато он точно не заикался теперь так, как поначалу. — Прости, я про...       А Гейб вдруг засмеялся.       — Понятно, почему за тебя отвечал Талбот, — его широкие губы растянулись на треть лица и стали болезненно поблескивать каплями собравшейся на трещинах крови. Разведя пальцы, Нолан взглянул на эти трещинки, представляя, что так же незаметно рушится и исходится его панцирь. Ведь там, снаружи, к нему уже прорывался Талбот, вооружившийся наушниками и остывшей пиццей, а теперь, кажется, к нему в компанию лез ещё и Гейб. Тот самый, извинявшийся перед ним вчера (пусть и не совсем) и пожимавший руку. Тот самый, толкнувший и пришедший сегодня не ударить, а сказать, что новая причёска Нолану к лицу.       Глубоко вобрав воздуха в грудь и медленно припустив его сквозь зубы, Нолан впервые открыто взглянул на Гейба.       — Извини, я правда ужасен когда нервничаю, — он перевёл взгляд на пол мгновенно, так что у Гейба не было и шанса ответить лицом к лицу, если он и хотел. — Бретт говорит, я должен быть собой...       — Раз Бретт так говорит, то перед ним ты тоже молчишь? — в его голосе скользнула усмешка, и Нолан не мог не заметить это. Едва отступившая паника разговора подкатила к горлу вновь, и осевший на кончиках пальцев страх стал щекотать изнутри.       С волнением срочно надо было делать что-то, и Нолан не нашёл способа лучше, чем вновь вдохнуть. На этот раз он подержал в лёгких воздух какое-то время и выдохнул уже через нос, убеждая себя, что сегодня никто не будет желать Деку² зла.       — Я молчу, когда Бретт говорит, — повторив упражнение дважды, ответил Нолан и с удивлением понял, что Гейб правда искренне ждёт, не встревая в паузы. Это подбило на завершение мысли, которая давно была в его голове, но никак не обретала точную форму, объяснявшую то, почему он не боялся быть собой при Талботе. — А Бретт молчит, когда говорю я.       — Впечатляет. И кто из вас молчал, когда другому пришла идея покрасить тебя в зелёный?       — Мы считали веснушки, — честно, как ему казалось, ответил Нолан и вновь поднял глаза, чтобы присмотреться к точке немного за спиной Гейба, аккурат у его левого уха — Бретт говорил, что так удобнее не прослыть недотрогой при разговоре, в котором смотреть в глаза собеседнику кажется слишком. Ещё он говорил про кончик носа, но этот совет понравился Нолану не так сильно.       Гейб кивнул и отнял плечо от дверного косяка, сделав шаг навстречу, но так и не продолжив идти. Он замер возле двери и попробовал засмотреться веснушками Нолана, панически ставшего искать новую точку за его ухом.       — И много насчитали?       Прозвенел звонок.       — Больше двадцати.       — А потом?       — А потом мы устали, — взгляд Нолана умоляюще бросился на дверь, прося Гейба закончить на сегодня с беседами и дать им обоим возможность поспешить на урок.       — Похоже, я тоже. — Гейб вышел первым, оставляя за собой открытую дверь, а за Ноланом право последнего слова себе вслед.

***

      На задних сиденьях Талбота тесно и душно — ни петь, ни смеяться без должной сноровки не получается. И всё же сам Талбот смеялся, валяясь на них, как проклятый, и всё время истерично бил кулаками сиденья. Жавшийся к дверце Нолан смотрел на него, крепко прижав к животу планшет, и молился уехать домой если не целым, то хотя бы живым.       — Серьёзно?! — спустя полторы минуты беспрерывного смеха наконец выдавил из себя охрипший и раскрасневшийся Бретт. — Ты бы ещё сказал, что мы дальше двадцати цифр не знаем!       Пару дней назад, когда Бретт точно так же валялся от смеха, Нолан заметил одну его удивительную особенность, которой теперь мечтал научиться. Нет, это не быстро исчезающие покраснения с шеи и не слёзы в уголках глаз, смеяться до которых Холлоуэю, впрочем, никогда и не доводилось. Он заметил, что как бы долго и искренне ни хохотал Бретт, как только он прекращал, его голос и выражение лица буквально сразу приходили в норму. Какое-то совсем короткое время он мог ещё быть немного сиплым и румяным, но уже разговаривал так же размеренно и снисходительно, как всегда.       Этот раз лишь подтвердил наблюдение Нолана, который буквально видел, как исчезает краснота со скул друга по мере того, как он добивает фразу.       — Прости, до таких пранков я не дорос, — Бретт однажды признался, что шутки про рост — его любимые (он был без малого 190 в свои шестнадцать), и с тех пор не отличавшийся тем же Нолан старался шутить как раз на эту тему.       — Ладно, Литтлуэй³, прощаю. Для первого раза ты был прекрасен, — Бретт выпрямился, садясь на собственных креслах как положено, и кашлянул в кулак.       — Тебя даже не было там, ты не можешь знать, как всё было... Даже если я расскажу.       — Весомо, — Бретт дёрнул губой, точно обиделся или разозлился, и тут же расслабленно улыбнулся, позволяя следившему за ним Нолану тоже вздохнуть с облегчением. — Я не учусь в вашей школе, так что я в любом случае не мог быть рядом, прости.       — Я не обвинял тебя.       — Я знаю. Но иногда извиняться надо не только за прямо сказанные упрёки. — Нолан обратился в слух и стал ждать. Хоть они и были дружны без году неделя, слушать такие вот мысли Бретта он любил — тот говорил как что-то очевидное такие вещи, до которых мало кто доходил в окружении Нолана сам, а кто-то не доходил и вовсе. — Свою вину нужно уметь чувствовать самому и понимать, когда она должна выйти наружу в виде прощения, а когда её вовсе отпустить.       — И какую вину ты чувствовал? — экран планшета, прижатый к телу, загорелся, но Нолан решил проверить его потом.       — Вину за то, что предложил тебе дружбу с кем-то ещё и не оказался рядом, конечно! — Он коротко посмеялся, уже не так надрывно, как ранее, и коснулся ладонью запястий Нолана. — Но я перестану её чувствовать, если ты правда подружишься с ним, и я смогу оставлять тебя на весь день в школе, не боясь за твоё одиночество.       — Можешь и сейчас не бояться, оно всегда со мной! — руки Бретта были тёплыми, и движения его большого пальца успокаивали. Нолан не припоминал того же от касаний мамы.       — Поэтому я и снова здесь, Нолан... Это не должно длиться вечно.