Затворник

      К ним кто-то постучался минут за десять до ужина, и Нолан открыл входную дверь. За ней, промокнув до нитки и посинев, стоял Гейб с мокрой коробкой из-под пиццы в руках.       — Знаю, глупо, но у меня нет машины, — заранее оправдался тот и протянул коробку. — Впустите?       Нолан не знал, как поступить, ведь они оба были в чужом доме, но, поколебавшись, всё-таки отступил и позволил войти, как минимум потому, что Гейбу нужна была кружка горячего чая, в которой ему бы вряд ли отказали в доме Талботов. Едва он сделал это, из гостиной выбежал Бретт и удовлетворённо хмыкнул, говоря что-то о том, что рад принятию приглашения, и о том, что Гейб мог бы и позвонить — забрать его на машине плёвое дело.       — Не хотел быть... навязчивым? Да, типа того.       — Прямо как Нолан, — хихикнул Бретт и пальцем указал на дверь под лестницей: — Там уборная, ты можешь умыться и взять полотенце.       — Ага, — и, бросив беззащитный взгляд на Нолана, Гейб поспешил согреться. А сам Нолан с паникой во взгляде посмотрел на друга, чтобы спросить, что и как тут делает их новый совместный приятель, которого он избегал после разговора в туалете, хоть и здоровался в коридоре. Вернее, первым здоровался Гейб, проходя мимо со своим дружком Рейкеном и задиристо подмигивая, а Нолан скромно махал рукой в ответ и всё равно сбегал.       — Я ведь говорил тебе, что хочу, чтобы вы подружились, — Бретт пожал плечами и выхватил из рук пиццу. — Поставлю в холодильник, Сатоми не потерпит такой еды до ужина.       — Не уходи от ответа! Бретт, какого... Мне всё ещё стыдно за то, как я веду себя с ним в школе.       — Я ухожу не от ответа, — уже с кухни крикнул Талбот, — я ухожу от тебя! Потому что знаю, что я единственный человек, которого ты можешь бить! А ещё потому что я думаю, что раз уж ты считаешь Гейба хорошим парнем, то я должен приложить руку к тому, чтобы вы подружились. Чтобы ты не провёл всю старшую школу в одиночестве, Литтлуэй.       Последние слова он произнёс уже близко, быстрым шагом возвращаясь из кухни, в которой наверняка всё было готово к ужину в честь прихода в гости «того самого мальчика из Бейкон». То, что их будет два, сам Нолан понимал только сейчас.       За ужином Нолан наконец познакомился с Лори и оказался приятно удивлён её неуклюжестью. Она смотрелась рядом с братом как маленькая смешная болонка в сравнении с лабрадором и всё равно удачно к себе располагала. Неловко бегающий по сидящим за столом взглядом Нолан даже заметил, как снисходительно и широко ей улыбается Гейб, чем подтвердил мысли об удачно распределённом на двоих обаянии брата и сестры Талбот. Сама Лори мало интересовалась тем, насколько удачно смотрится в чужих глазах, чем вдохновляла иначе представлявшего её Нолана, и расспрашивала гостей о школе.       Когда разговоры за столом коснулись лакросса, Сатоми тяжело вздохнула и встала, а не заметивший этого Гейб с удовольствием поделился тем, что теперь он в команде.       — О, — воскликнула Лори, пару секунд назад рассказывавшая, как её брат стал играть. — Так ты теперь должен играть с Данбаром!       — Ты знаешь Данбара? — Нолан не знал, кто такой Данбар, но был более чем уверен, что это кто-то из элитной тусовки их школы. В их школе почти все игроки в лакросс были «элитой», за исключением таких новичков, как Гейб, или таких неудачников, как Стилински. Но последний, насколько вспоминал Нолан, был при этом дружком капитана, а значит, тоже, пусть нечестно, маячил у границ заветного и недостижимого для самого Нолана состава «сливок». — Ну не то чтобы. Мы в разных составах, разный уровень, все дела...       — Да, да, я знаю его. Мы с Бреттом дружили с ним, когда он учился в Денвере!       Раньше он как-то не задумывался о месте, которое посещает Бретт перед играми с Бейкон Хиллз, но теперь название школы всплыло само, и не зациклиться на этом было нельзя. Конечно, такая крутая элитная школа, как Денвер, подходила Бретту и Лори. Конечно. Им вообще подходило всё, к чему они имели отношение — даже за этим столом, — и только Нолан был тем, кто выбивался из этой картины, потому что не был ни идеально красивым, ни смешным, ни умным. Он не умел делать двойное сальто и не готовил восхитительных кексов — он прятал веснушки и мечтал петь не в подушку. Однако Нолан, как и Гейб, всё же сидел с ними за одним столом и чувствовал себя почти счастливым. С маленькими оговорками на чувство собственного достоинства.       — Мы с ним не дружили, — качнул Бретт головой и наконец отодвинул тарелку с недоеденными равиоли. — Хотя я, клянусь, пытался.       Проследивший за ним Нолан сначала коротко и пугливо усмехнулся, а не заметив осуждающих взглядов, и облегчённо, но коротко засмеялся, а сразу после спросил о том, бывают ли люди, с которыми его друг не способен был найти общий язык.       — Очевидно, да, — тоже попустительски улыбаясь вслух, ответил ему Бретт. — Но если ты захочешь заниматься лакроссом, я всё равно могу попросить его с тобой заниматься.       — А прямо сейчас можешь?! — вновь подал своё Гейб, ласково встреченный неуверенной улыбкой Бетта.       — Ну, попробовать можно, — наконец сдался он, но прежде взглянул на то, не против ли Нолан. Нолан не возражал, как минимум потому, что знал, как легко теряться в компаниях. Прижиматься спиной к стенам, глушить сжатыми губами звуки и сминать руками одежды, которые могли бы помешать, всегда много проще там, где людей много и до тебя им нет дела. — Посмотрим фильм в гостиной?

***

      Этот Данбар всегда ходил «+1» либо с другом, либо к другу, и Нолан понял это, едва гости ступили в дом Талбота — он часто видел их в школе и грешным делом считал, что они встречались. Но реальность оказалась вкуснее и одновременно ужаснее, чем представлялось: Мейсон — друг Лиама — беззастенчиво пускал слюни на Бретта, а сам Бретт искренне и снисходительно в нём растворялся. Нолан почти вскипал, когда видел, как чужие ладони касаются знакомых предплечий и ласково рисуют узоры на протянутых руках, но всё равно молчал, давясь неприязнью и злобой, потому что и не думал ставить себя подле этого Мейсона. Активного, начитанного, очень смешного и добросердечного Мейсона, открыто признающего, что сидеть на полу в чужой гостиной и прижиматься плечом к плечу Бретта совершенно в его вкусе. В сравнении с такими, как он, таким, как Нолан, оставалось лишь быть благодарными за то, что не отбирают воздух. Тем более что никто, кажется, и не собирался — тот же Бретт сидел по левую руку и на каждом неловком моменте шептал Нолану в ухо, что пора закрывать глаза.       Фильм был занимательным, но до ужаса долгим: Лори, в гордом одиночестве сидевшая на диване, давно спала, обнимая во сне брата за плечи; Лиам, тоже обнимавшийся, но не с кем-то, а с самим собой, лежал у всех под ногами и заменял хитрому Мейсону подставку. Нолан и сам почти клевал носом, особенно с тех пор, как примостившийся по другую сторону Гейб устроил на его животе голову и прижался. Будто стало на пару градусов теплее, и Нолана вмиг разморило.       Прежде ему не приходилось так близко быть к кому-то, помимо Бретта. И тот сам с охотой льнул к рукам и к телу, точно ему десять, а на улице холодает. Гейб же не прижимался, а так же, как в день их знакомства, эгоистично заполнял пространство — рука, перекинутая через Нолана, макушка, устроившаяся на нём же — живая подушка для объятий, связанная по рукам и ногам.       Как только на экране пошли титры, Бретт встал, мягко отстранив от себя всех, и молча поднял на руки Лори.       — Я скоро, — бросил он шёпотом на случай, если кто-то сомневается, и понёс сестру в кровать. Только он покинул гостиную, в помещении сделалось пусто и одиноко — Лиам бесконечно громко храпел, но не заполнял собой неловкого одиночества, раскинувшего свои лапы в образовавшейся невесомости между единственными не спавшими — Ноланом и Мейсоном. То ли эта пропасть была из-за необоснованной и глупой ревности Холлоуэя, которому стало грезиться, что он единственный и неповторимый лучший друг, то ли потому, что Мейсон не находил его уровень достаточным для себя.       — Он любит Лори, — всё-таки нарушил молчание Мейсон, оглядываясь в неосвещённый коридор и после переводя взгляд на Нолана. В темноте глаза у него светились злыми красными бликами от телевизора и хитро щурились.       «Будь собой», — снова напомнил себе едва не вскрикнувший Нолан и, чтобы не напортачить, отвернулся к пустому экрану.       — Да, я заметил, — лишь почувствовав, что находится в комфортной позиции, сказал Нолан. — Он, кажется, всех любит...       Как оказалось, неожиданно и искренне смеяться умеет не только Талбот — гостиную озарил высокий, тщательно заглушаемый рукавом смех Хьюитта.       — Точно. И тебя он любит. — Нолан встревоженно обернулся на эту фразу и, не замечая пляшущих во взгляде огней, спросил Мейсона, о чём он.       — Ты не подумай, это не ревность. В смысле, я, конечно, обожаю Бретта... Он же идеальный!.. — не согласиться было трудно, и Нолан не удержался тоже, слабо кивнул. — Но я на него не претендую или типа того, у меня вообще-то и парень есть!.. Я к тому, что понимаю, почему вы подружились.       Это было откровение, которого Нолан себе не позволял никогда, уж тем более вслух и при людях. Но мечтать о котором пытался с тех пор, как впервые оказался не один в коридоре. Обороненная в тишину молитва, упрятанная в неловкость беседы.       Послышались шаги, и Бретт вошёл в гостиную прежде, чем Нолан нашёл в себе ответ (или причину его не давать). Он буквально на цыпочках прокрался к своему прежнему месту и присел прямо напротив него. Беседа с Мейсоном могла считаться официально завершённой.       — Нужно решить, кто и где будет спать... В комнате для гостей только одно место, но я могу разложить диван, а одного положить у себя, — его лица тоже почти не было видно в темноте, но неловкости это уже не создавало. Наоборот, приятный мрак точно сближал говоривших, позволяя не держать маски.       — Думаю, Лиаму лучше остаться здесь, — достаточно громко, но несильно пиная друга, заявил Мейсон.       — Да, я тоже так думал... Боюсь его будить. Нолан? — тёмный силуэт обернулся к нему, в кои-то веки обращая внимание на прилипалу-Гейба. — Я постелил тебе в комнате для гостей.       От смысла его слов Нолан был готов задохнуться — одновременное чувство благодарности, облегчения и тревоги за то, что его не принуждали оказываться в чьей-то компании, смешивалось со страхом того, что и так единственный друг его бросил ради чьей-то более яркой компании. Он в кои-то веки мечтал о разговорах перед сном, шутливых тычках под одеялом и обвинениях в храпе и даже почти готовился к ним сегодня.       — А ты с кем? — поначалу надеясь, что не выглядит слишком уж жалко, а потом понимая, что вообще вряд ли выглядит чем-то большим, чем очерченный слабым светом лампочки телевизора силуэт, и опустил напряжённые плечи.       — Я точно остаюсь с этим, — Мейсон устроил второе показательное избиение друга ногой.       — Определённо, — смотря на то, как недовольно кряхтит во сне Лиам, почти надрывно от рвущегося смеха сказал Бретт. — Вряд ли с этим недоразумением кто-то сможет совладать, кроме тебя.       — Эй, он вообще-то мой лучший друг!       — Да-да, прости... А-ха-ха, да. — Рука Бретта мелькнула в опасной близости от Нолана и обхватила запястье Гейба в явной и осторожной попытке отнять его, не побеспокоив. Но Гейб вдруг всё равно почувствовал и резко дёрнулся. Темноту рассёк хлёсткий и сильный звук удара по чьей-то щеке. Не заметивший, как зажмурился, Нолан открыл глаза — друг сидел уже чуть дальше, чем раньше, и, держась за лицо, посмеивался, а только что разбуженный собственным ударом Гейб вжимался в диван и почёсывал голову. Открыто смеялся и Мейсон.       — Ну, чувак, мощно, — давясь почти похрюкивающим звуком во всё тот же рукав, таки сказал Мейсон. — Так врезать Талботу — это десять из десяти.       Гейб посмотрел на него, видимо, всё ещё не понимая до конца происходящего и спросил, где фильм.       — Мы уже расходимся спать... ты взял пижаму? — Нолан на всякий случай снова посмотрел на друга и даже потянулся к его сжатой на лице руке, но был остановлен лёгким встряхиванием головы Бретта. «Я в порядке, спасибо», — будто сказал он, а Холлоуэй его прочитал.       Ему, в конце концов, было впервые остаться на чьей-то пижамной вечеринке, и увидеть, как кто-то кого-то бьёт не специально — тоже. Но в правилах, он надеялся, он всё-таки стал разбираться — не жалуйся на других, и другие не будут жаловаться на тебя; прощай проступки, и их простят в ответ; будь дружелюбен и позволяй быть дружелюбным с тобой. Бретт рассказывал об этих правилах одной лишь фигурой, одними жестами, чем вызывал восхищение.       — Пижама? Чёрт, нет, — Гейб, слава богу, стал приходить в себя и даже за что-то извиняться.       — Может, — Нолан не видел, но слышал и чувствовал, как Мейсон облизывает губы, — ты одолжишь нам... вещи?       Если этот его тон всё ещё находился в рамках «я не претендую на Бретта», то, подумал Нолан, и все дружеские поползновения к нему самому Гейба не выходили за пределы дежурной вежливости. А с ним никто не здоровался из простой вежливости. Последних года четыре.       — Конечно, — Бретт встал и отнял руку от щеки, протягивая её Нолану и чуть громче, чем до этого, сказал: — Пойдём, поможешь достать бельё. Ты тоже вставай, мы сегодня спим вместе.       С этими словами он пнул ногу Гейба и, дождавшись, что он тоже встанет, повёл их обоих в другую часть дома.

***

      Отвратительное и колючее чувство страха пробиралось из-под кровати на одеяло и раскидывало свои холодные щупальца по ногам. В чужом доме было неудобно, непривычно и одиноко спать. Комната находилась достаточно далеко от других спален (напротив располагалась комната Лори, но она была неприкосновенна) и будто жила в вакууме ночных эмоций и звуков. Её обособленность задумывалась Бреттом как дань уважения вечно преследовавшему Нолана чувству неуютности в чьей-то компании, но в итоге усиливала собственное непринятие изоляцией.       Сон не шёл ни в каком виде, будто издевался, учитывая то, как устало и опустошённо после дня, полного людей, дружбы и объятий, чувствовал себя Нолан. И первой почти разумной мыслью борьбы с этим стал пересчёт овец. За овцами последовали мячи, за мячами веснушки... через какое-то время Нолан уже чувствовал себя так одновременно устало и бодро, как никогда — его давил страх никогда не уснуть, так и оставшись в дне, подарившем ему так много; и мягкое предположение никогда больше не просыпаться, тоже оставаясь в иллюзии этого дня.       Второй околоадекватной идеей было пойти и посмотреть, как спят другие, чтобы послушать их сопение, посмотреть на умиротворённые лица и зарядиться, наконец, чувством безмятежности под завязку. Чтобы не задумываться о том, подружатся ли они с Мейсоном, простит ли его непостоянство Гейб и не оставит ли со своими тараканами Бретт. Не вернётся ли всё на круги своя со следующей недели.       Собрав в кулак всю отвагу и силу, что у него были, Нолан откинул одеяло и спрыгнул на пол. Он, не попав ногой в тапок, шумно ругнулся и в чём был побежал к двери, чтобы страх, темнота и прикроватные монстры его не съели, как дроузи* ест сны.       Комната Бретта была второй слева, и Нолан даже едва не пробежал мимо, увлёкшись мнимыми погонями от своих кошмаров, но вовремя одумался и вернулся, проверил, не заперта ли спальня. Друг, как оказалось, был достаточно небоязлив, чтобы спать в незакрытом помещении и даже позволять спать там же Гейбу. Нолан, как ему казалось, мышью просунулся через щёлку в двери и тут же встал, словно вкопанный.       Перед ним стояла широкая кровать, на которой спали и Бретт, и Гейб (причём один делал это на спине, а другой повернувшись на живот), совершенно не стесняясь того небольшого расстояния, что между ними оставалось. До этого Нолан наивно предполагал, что в комнате Талбота надуют матрас.       От удивления чужими поступками Нолан даже едва слышно сказал «вау» и тут же замер, наблюдая за тем, как шевелится во сне Бретт. Но это не оказалось сном, и вскоре друг приоткрыл один глаз, рассматривая фигуру Холлоуэя в другом конце комнаты.       — Я уже ухожу, — на грани слышимости оправдался Нолан, но Бретт его тут же прервал, похлопав по матрасу.       Поколебавшись, он всё же подошёл к кровати и под молчаливые инструкции Бретта забрался под его одеяло, оказываясь вновь между ним и спящим Гейбом. Но уже, разумеется, совсем не так, как в гостиной.       — Просто думай, что мы опять в машине, — чувствуя напряжение в теле спрятавшегося на его кровати Нолана, шёпотом попросил развернувшийся Бретт. Но это не было как в машине. Даже если они оставались там с ночёвкой, раскладывая сидения и укрываясь пледом. Это не было и как в классе, когда они растягивали привезённую Бреттом простыню между стульями и, прячась в своём маленьком шалаше, ждали наступления вечера. Как минимум потому, что никогда прежде их не было трое. Рядом. С двумя одеялами на всех и одним горячим запахом сладкой сонливости.       — Я слышу, как бьётся твой страх... Не бойся, я... мы рядом. — Его мягкая ладонь поправила одеяло, натянув до нолановского подбородка, а после дружески прихватила плечо. — Сладких снов, Литтлуэй.       — Да... — смотря за тем, как друг медленно закрывает глаза, пожелал ему перед сном Нолан, явно не намеренный теперь засыпать: у него накопилось достаточно приятного послевкусия, чтобы подумать о нём до наступления утра.

***

      Где-то на периферии оживали звуки, нехотя и лениво смешиваемые в подобие голосов. Нолан не хотел о них даже думать и стал лезть головой под подушку, но остановился о кошмарную преграду чьей-то руки.       Будивший голос тем временем стал ближе, и пока не забравшийся в кокон Нолан даже смог зацепить, пусть нехотя, обрывок его фразы:       — ...огда вопрос снят, — говоривший был кем-то незнакомым или знакомым совсем немного, охриплым и смешливым. Едва сказав, он примолк на какое-то мизерное время, а потом стал достаточно громко посмеиваться во что-то, незначительно приглушавшее звук. Нолан рискнул предположить, что это кулак, но проверять не стал.       Сбоку замычал Бретт — уж его голос можно было узнавать из сотни, а параллельно ему, уже с другой стороны, горько вздохнул кто-то ещё. Этот «ещё» был намного ближе к лицу Нолана, и его дыхание буквально ощущалось горячим и плотным потоком воздуха. И похоже, что именно его рука мешала взять подушку.       — Мейс, я тебя люблю. Но ненавижу. Ненавижу чуть-чуть сильнее. — Бретт стал копошиться и выползать из-под одеяла, стараясь сделать всё так тихо и осторожно, что Нолан даже не сразу понял это. Затем послышалось шлёпанье босых ног по полу.       — Обалдеть, сам Бретт Талбот стоит передо мной в одной мятой футболке — жизнь удалась.       — Удастся ещё больше, если ты прекратишь шуметь, потому что мы с Гейбом полночи ссорились из-за кровати, а потом здесь пытался улечься Нолан... — Точно, Гейб и есть человек, обнимающий сейчас Нолана. Наверное, из-за них Бретт жутко не выспался. — Они наверняка ещё хотят спать...       Впервые утренней мыслью Нолана оказывается не умереть, прострелив себе обрезом отчима голову, а поставить памятник человеку, который умеет вовремя протягивать руку, прижимая к себе с обещаниями не отдавать, и так же вовремя подскакивать утром с кровати, чтобы останавливать время в полусонной неге. И о чём, интересно, думает он сам? С трудом засыпая в собственной постели и первым из неё выходя, не думает ли он о таком же обрезе?       — Больше не беспокою. Просто... можно?       Для того, чтобы понять, что происходит, надо оторвать лицо от кровати и, возможно, снять с себя руки Гейба, а делать хоть что-то из этого неохота. Тем более что Гейб на удивление непротивный, тёплый и до сих пор немного пахнет дождём.       Пропустив шаги по комнате, Нолан ощущает, как кто-то грузно падает сверху и радостно зажимает его в объятьях вместе с Гейбом. Мягко хлопает дверь.       — Блядь, — говорит в лицо заспанный, сухой и хриплый голос Гейба.       — Ребята, вы охуенны, — говорит куда-то в область одеяла голос, всех разбудивший.