БАР

      — Это очень плохая идея, Юнги, — говорит Намджун, но Юнги лишь отмахивается от него, как от назойливой мухи и проходит сквозь толпу к объекту, который приметил. Кроп-топ бесстыдно оголяет тонкую талию, облегающие джинсы будто вторая кожа подчеркивают все прелести, а кокетливо-шлюшья улыбка заводит его. До парня остаётся совсем немного и, когда он достигает его, кто-то нагло опережает. Этот кто-то накидывает на парня длинный плащ и с беспристрастным лицом уводит из толпы, несмотря на все возражения. Юнги бесится. Он хотел качественный секс, а с этим парнем, он уверен, секс был бы именно таким. Чего стоит только один рот и губы: мечта любого извращенца. «Может все-таки попробовать», решает он и меняет траекторию своего движения в сторону выхода, что не ускользает от Намджуна, наблюдающего за ним за барной стойкой.       — Хосок~а, ну отпусти меня, пожалуйста, — слышит Юнги на улице. Голос парня такой же, как и внешний вид: сладкий, и Юнги решается на то, зачем он пошел за ними.       — Эй! Он попросил отпустить его? — закуривая сигарету спрашивает он и встречается с двумя парами глаз одновременно. Одни глаза смотрят зло и почти убийственно; другие смотрят с той же манерой кокетства и нескрываемого интереса. — Отпусти его, — набирается храбрости Юнги и подходит близко. Парень извивается в руках этого Хосока и готов уже наброситься на Юнги. Особенно, если это такой сексуальный объект. Юнги успевает положить свою руку на плечо тормозящего фактора — Хосока, но его тормозит уже Намджун.       — Отстань от него, хён. Это брат Джина. Ему не составит труда отключить тебя, поверь. — Юнги слышит это мимоходом, потому что не может свести глаз с этого Джина, который в ответ пялится на него. Но Юнги бессмертный будто, всё равно прётся, за что и получает. Последнее, что он видит, лёжа на земле — то, как эти прекрасные глаза пропадают за тонировкой машины.       — Сука, — он сплевывает кровь на землю и вытирает рот тыльной стороной руки. — Почему? — задаёт он единственный вопрос глядя на Намджуна, который качает головой, явно не одобряя его действия.       — Хосок не пожалеет никого, кто обидит Джина, — говорит Намджун и всем своим лицом просит забыть.       — Я не услышал, почему? — но Юнги будто не видит прискорбное лицо младшего.       — Хён, я знаю только то, что Хосок всё время рядом с Джином. И ещё… — замолкает Намджун будто раздумывая, стоит ли говорить ему или нет. Юнги ждёт хоть каких-то пояснений от своего друга. — Джина несколько раз снимали с крыши. Это сложный вариант. Не думаю, что он тебе нужен.       Юнги, конечно же, забил сразу же на проблемного Джина с суицидальными наклонностями. Намджун прав: такие, как Джин нахуй не сдались в и так поганой жизни Мина. Время идёт и образ Джина уже кажется призрачным и далёким как Бувэ. Пока они снова не встречаются на какой-то тусе. Юнги сначала видит угрюмого Хосока, который, вместо алкоголя, в руках держит кофе из Старбакса и наблюдает за кем-то. К удивлению Юнги, Джин в адеквате, в прямом смысле этого слова. Он не дурак и сразу понял, что в первую их встречу Джин явно был под чем-то. В этот раз он трезв, как стёклышко и ему становится неинтересно. Ему нужен кайф, а обычных людей в своей жизни он видел дохуя. Весь остаток вечера он уговаривает себя не смотреть на Джина. Красивого, спокойного, весёлого и так же, как и в тот раз сексуального Джина. Он пару раз сжимает кулаки и скрипит зубами, когда по тонкой талии проходятся чужие руки, или когда кто-то так откровенно соблазняет Джина. Юнги как бы сам далеко не адекватный, он — запсихованный мудак с синдромом величия. Поэтому, он решает, что должен переспать с Джином. Увести его прямо на глазах у толпы, которая уже мысленно дрочит на светлый образ Джина и кончает ему на кожу. Он ухмыляется уголками губ и залпом выпивает адский коктейль состоящий тупо из алкоголя.       По взгляду Джина непонятно, помнит он Мина, или нет, но заинтересованность не скрывает. Потому что Юнги подходит вплотную, отодвигая всех в разные стороны, будто он победитель и этот трофей — его.       — К тебе или ко мне? — вопрос слетает сразу же, когда Джин смотрит на него сверху вниз и в обратную. Злость сверкает в глазах напротив и Юнги, улыбается так, что это больше похоже на оскал.       — Остынь, он сегодня мой, — говорит громила слева от Джина, и последний дёргается, как от огня, округляя свои красивые глаза.       И Юнги интересно, играет Джин, или он всё это время не понимал, почему этот чувак сбоку клал свои лапы ему на талию и сжимал время от времени. Юнги смотрит на то, как сдерживается Джин и как слегка подрагивают его пальцы в нервозности. Мин оглядывается и материт Хосока, который сейчас разговаривает с Намджуном (?). Ему ничего не остаётся, как врезать этому громиле и, схватив Джина, убежать из этой тусовки.       Первый вопрос, который Джин заедает ему, это:       — Я переспал с тобой? — ему остаётся коситься на него, как на дебила и ждать выхода Хосока и Намджуна из квартиры.       Вытащив свои сигареты, Джин присаживается на корточки и облокачивается спиной на стену. Его взгляд кажется пустым, ничего не понимающим и Юнги увязает, как в болоте. Он чувствует, как интерес топит его в себе.       — Ебаный мудак! — Хосок вылетает из квартиры и Юнги приходится посмотреть на него.       Разбитая губа и костяшки пальцев говорят о том, что кому-то явно не повезло. Следом выходит Намджун и, встретившись взглядом с ним, качает головой. «Ещё один с жёлтой карточкой» — думает Юнги, когда видит, как Хосок ебашит ладонью стену над Джином.       — Перестань, — но Хосок будто не слышит Джина, продолжает нервничать. — Твою мать, перестань я сказал! Ты не можешь пиздить каждого, кто когда-то трахал меня или хочет трахнуть. В конце концов, это незаконно и когда-нибудь кто-то из этих ебарей накатает на тебя заяву и тебе, блять, крышка. Моих связей не хватит, чтобы тебя вытащить с твоей-то характеристикой. Так что поймай угомон и пошли домой, — у Хосока чуть ли не пар идёт из ушей, но он всё равно послушно идёт за Джином.       — Я предупреждал, что он сложный. Но ты же…       — Почему они так ведут себя? — Юнги следит за тем, как эти двое уезжают на такси и хмурится, перебив Намджуна.       — Завязывай, Мин Юнги, — и сейчас Юнги ненавидит больше всего Намджуна, а потом только ту таинственность, которая висит в воздухе.       Как бы странно ни звучало, в третий раз они встречаются в частной клинике. Всё тот же Хосок привлекает внимание Юнги, и только потом он видит Джина. И снова тот не похож на себя совсем. Юнги начинает думать, что Джин — это несколько человек в одном теле, что у него раздвоение или растроение личности. Потому что один человек не может сочетать в себе столько всего — он уверен, хоть он и не психолог. На этот раз Джин сидит в углу тихонечко, будто мышка, и дёргает заусенец на большом пальце левой руки, будто у него какой-то тик. Его взгляд абсолютно пустой и одновременно уставший. И это смотрится страшно. Хосок пару раз подходит к нему, но тот даже не реагирует, будто он сидит один в большом океанариуме своей жизни. Юнги сидит в очереди к психологу и Джин тоже. Ок.       Он не врал, когда говорил, что немного не адекват. И то, что Джин такой же его удивляет, хотя он и иронизировал ранее. На самом деле, он думал, что Джин торчок, который иногда нюхает лёгкую наркоту. Но сейчас Юнги видит больного человека, такого же, как и он сам. Вообще, он не любит признаваться, что болен. Никому. Даже себе. Иногда, он разговаривает об этом в своей голове и потом ловит себя на мысли, что, типа, «хм, это не нормально». Поэтому он ходит к знакомому хёну и рассказывает о своих мыслях. Иногда, ему кажется, что мысли его абсурдны, особенно, когда речь заходит об отношениях. Седжин говорит, что отношения — это прекрасно: обмен эмоциями, настроением, мечтами, любовью, телами. Юнги согласен только на последний пункт, а остальное он нахуй посылает. Потому что боится отдать себя человеку и жить в ожидании, пока тот не вырвет его сердце вместе с сосудами и не кинет всем на растерзание.       От возмущений в голове, что клал он на высокие чувства, его отвлекает худое, высокое тельце, что открывает дверь к Седжину. Он замолкает, в голове пусто глядя на прямую спину в темной худи.       — Такой же красивый, — шепчет Юнги и встречается взглядом с Хосоком. Тот будто услышал его, смотрит недовольно, но потом почему-то смягчается и даже кивает ему. К этому Юнги не был готов. У него не было в планах дружить с братом желаемого сексуального объекта. Но кивает в ответ и быстро отворачивается. Подводя итог: он и Джин ходят к одному и тому же психологу. Здорово. Сейчас каждый второй — со своими больными мыслями и нечему удивляться о визитах к мозгоправам разного калибра. Но Юнги волнует вопрос о Джине.       — Юнги? — шарики на антистрессе бьются друг об друга создавая металлический звук. Это устройство должно его успокаивать, а не нервировать ещё больше.       — Да, — он неохотно возвращает свои мысли к Седжину, который держит в руках планшет.       — Время идёт, — психолог стучит по запястью. И впервые Юнги нечем возмутиться и почти нечего сказать, кроме как про Джина. Но этого он делать не будет, ибо гордость не позволит признать, что его интерес к Джину не только сексуальный.

***

      — Привет, — Юнги не показывает и вида, что удивлен, когда за его столик в ресторане садится Джин. В своём тёмном костюме, в шёлковой блузке, которая открывает вид на мощную грудь и с тонкой цепочкой с кулоном, возможно, из белого золота красующейся на яремной ямке. Ок. Юнги все ещё на уровне мощных грудей. Кое-как он поднимает свой взгляд, и у него дух захватывает от Джина.       — Я могу чем-то помочь? — грубо прозвучало, но ему хочется узнать причину сего события. Мысль о том, что Джин сидит на расстоянии вытянутой руки сводит мышцы и загоняет его сердце в быстром ритме.       — Давай чаще видеться? — Джин говорит это абсолютно спокойно, отпивает воду из высокого бокала, удерживая его за ножку своими изящными пальцами. — Хосоку нравится Намджун. Но у Хосока паранойя, что со мной что-то случиться. Если мы с тобой будем видеться часто, то они тоже. Поэтому, давай встречаться чаще, пожалуйста. В какой-то момент Джина в его жизни так много, что без него становится неуютно. После того разговора прошло около полугода и Юнги убедился, что Джин не наркоман, он даже не пьёт. Сигареты не считаются. Намджун и Хосок начали встречаться, чему Джин был рад как ребёнок и даже несколько раз сказал ему «спасибо».       Юнги тает. Он готов был признаться Седжину, что тот, мудак такой, заставил его влюбиться в Джина. Но только его никто не заставлял. Он сам прыгнул без страховки в обрыв и теперь летит вниз.       Он узнает, что Джин рисует. Разные картины: людей, природу, предметы быта и секс. Юнги очень хотел посмотреть на эти картины, ведь слышал о них и, когда уже наяву смотрел на них, не мог унять своего волнения. Он увидел на одной картине себя. С их первой встречи. Люди вокруг размыты, яркие краски передают атмосферу клуба и чёткий, скопированный на бумагу Юнги смотрит на него с картины. Он убегает из мастерской Джина, бежит куда-то и, завернув за угол какого-то дома, спиной опирается о сырую стену. Дыхание сбивается и он широко открывает рот в попытке не задохнуться. Дождь моросит и бьёт его мелкими каплями, а он будто пустой. Он не знает, почему испугался увидев себя на чужой картине. Седжин говорил, что у Юнги проблемы с собой и возможно, он был прав. Юнги не любит себя — это основная проблема. Иногда он устает от себя до такой степени, что лезет на рожон в сомнительные драки и весь избитый, истекающий своей же кровью, чувствует себя живым. Это проблема принятия. Джин показал ему себя чужими глазами: яркого, не размытого, четкого. Показал, что он человек и что он не аморфен.       Потом Джин исчезает, а Юнги ищет.       Намджун говорит, чтобы он не принимал поспешных решений и что ему нужно забыть про Сокджина.       И Юнги снова ненавидит Намджуна. Бьёт ему прямо в челюсть и его бьют в ответ. И это отрезвляет.       — Крыша? — спрашивает он, пока Намджун помогает ему подняться с земли.       — Верёвка, — отвечает Намджун и снова смотрит своими сожалеющими глазами.       Когда Юнги видит Джина сосущегося с каким-то придурком у него происходит взрыв. Потому что, блять, он страдал и думал, что старшему плохо и он даже читал психологические книги, чтобы помочь, или хотя бы понять.       — Ну ты сука! — Юнги оттаскивает Джина с силой и хочет уже врезать как следует, но опять эта шлюшья рожа ухмыляется смотря на него.       — Может, — говорит Джин таким приторным голоском и толкает языком щеку. Это выглядит одновременно горячо и так дёшево, что Юнги приходится толкнуть Джина так, что тот врезается спиной об стену. Джин смеётся громко и не пытается остановиться. — Ты же ведь хотел этого, нет? — Сквозь смех спрашивает он и смеётся уже будто сумасшедший. Юнги сжимает кулаки и думает о том, что хотел, но что-то говорит о том, что это все не правильно.       — Где Хосок? — Юнги пытается заговорить на нейтральную тему, но Джин подходит к нему так близко, что он чувствует его парфюм, смешанный с запахом кожи. Дурманит.       — Трахается с Намджуном, — прямо в ухо шепчет Джин и что-то внизу живота Юнги будто скручивается. — Я думаю, что у Намджуна толстый и большой член. Ммм… Даже, когда думаю об этом, мне хочется ощутить его в себе. Ах… — продолжает Джин и только сейчас Юнги замечает, что старший ласкает себя руками. У него блаженное лицо и ресницы слегка подрагивают от возбуждения. — Ах… Юнги~я, я хочу кончить, — мычит куда-то в шею Джин и у Юнги срывает тормоза.       Сняв с себя джинсовку, он накидывает её на Джина, натягивает на него свою кепку и вызывает такси. Джин за ним и трётся своим телом о его, мелко целуя продрогшую кожу. Такси всё едет, а терпение Юнги почти лопается, как мыльный пузырь. «Нахуй совесть и какие-либо чувства. Нахуй Намджуна и Хосока, он хочет трахнуть Джина, значит он трахнет его» — почти кричит Юнги, когда такси подъезжает и он еле садит в него Джина. Дорога до юнгиева дома оказалась проверкой на выносливость, ибо рука Джина сжимает его член через штаны и при этом бесстыдно надрачивает свой другой рукой. Юнги смотрит на хитрое лицо старшего, который проводит по своим губам языком, улыбается широко и многообещающе.       — Я люблю трахаться жёстко и долго, чтобы кричать и срывать голос. Люблю, когда, меня душат и при этом целуют, засовывая свой язык по самые гланды. Люблю, когда насилуют и грубо хватают за волосы, оттягивая их назад. А ещё я люблю, когда кончают внутрь, в рот или в жопу, выбирай сам… — хрипло шепчет Джин, пока они ехали в лифте. Юнги вообще удивлён, что все ещё жив и может контролировать себя.       Джин оказался настоящей шлюхой: грязной и всепозволяющей. И Юнги будет пользоваться этим. Какие нахуй чувства? Какая нахуй любовь? Джину абсолютно насрать на это. Он просто хочется трахаться, как животное, и Юнги даст ему то, что он хочет. А с тем, что у него внутри он сможет прожить ещё столько же, сколько сейчас. Не нужно драмы.       — Ну, давай же, блядь, — Юнги всё помнит.       Про насилие и про сперму внутри, и про большой и толстый хуй Намджуна тоже. Последнее его бесит больше всего, ибо у него, блять, больше. Поэтому он заставляет Джина сидеть перед ним на коленях с завязанными руками за спиной, а сам долбится ему в рот своим членом. У старшего подводка размазалась пиздец и течёт сейчас по щекам вниз непонятной жижей и это больше смахивает на дешёвую порнушку. Юнги смотрит прямо в глаза и даже не меняется в лице, когда Джин хватается за его бедра и колотит по ним своими руками. Задыхается, закатывает глаза и часто моргает, но, едва освободившись, безумно улыбается ему. Они оба больны: Джин непонятной хуйней, а Юнги, походу, сосущим Джином между ног. Старший высовывает свой язык и смотрит горящими глазами, пока Юнги дрочит ему на лицо и кончают они одновременно. Джин хватает своим ртом подрагивающий член и втягивает щёки, будто хочет высосать остатки спермы. Он работает качественно, так что через время юнгиев член снова готов. Этого Джин и добивался: выпустив член изо рта, он рывком поднимается с места и сразу же присаживается на его колени.       — За такой отсос ты должен ебать меня долго. Очень долго, — почти не своим, а более низким и хриплым голосом говорит Джин, присасываясь своими опухшими губами к губам Юнги.       Юнги же скалится и, не отвлекаясь от поцелуя, накатывает на свой член презик. Когда защита на месте, он одним движением бедер входит в Джина и одновременно прокусывает ему губу. Юнги откидывает голову назад, пока Джин мычит и рыдает, крупно дрожа на его коленях с его членом внутри. Но старший оказался тем ещё извратом, потому что сам начинается двигаться, набирая всё больше и больше скорости, пока не начинает скакать на нем. Но на такой скорости они быстро выдыхаются и Джин упирается своим лбом о его, шумно дыша. Юнги не собирается давать ему время и размашисто вбивается с паузами. Джин хрипит, а потом шипит, когда Юнги прокусывает ему соски.       На теле Джина нет чистого места: ссадины, следы от пальцев, синяки и укусы. Он лежит на груди с открытой спиной и устало сопит в подушку. Юнги лежит рядом и ловит каждый его вдох и выдох, запоминает его таким. Вообще, у него страх зародился внутри, под самое утро, что Джин однажды всё-таки скинется с крыши, или повесится у себя в ванной. И ему становится дурно, и хочется умолять не бросать его.       Но, когда он просыпается, то находит Джина под одеялом, ласкающего его член и улыбающегося ему гаденько. Юнги улыбается ему в ответ, но страх впивается своими ногтями ещё больнее. И не зря.       — Я болен. Это началось, когда мне было 22 года. Внезапно, как будто меня чем-то ударили. Я был неконтролируемым и мне казалось, что мне все дозволено. Я считал, что я и есть вселенная, я и есть бог, что я и есть творец сего мира. Окрылённый, надменный, я ставил себя выше других. Это было схоже с нарциссизмом: весь мир в моей голове крутился вокруг меня. Хосок терялся и не мог понять, что со мной случилось, а я смеялся ему в лицо, считая, что он не достоин быть моим братом и вообще находиться рядом. Я ранил его своими словами. Я говорил ему, чтобы он ушел, что он — никто для меня, раз не хочет принимать меня таковым. Он смотрел на меня с болью в глазах, а я считал, что он слаб, что он — ничтожество. Я был успешен в рисовании и я днями и ночами творил искусство. Тогда, я открыл в себе другого человека и мне нравилось им быть. Вокруг меня крутилось много людей и мне это нравилось. Я использовал их всех в своих целях. Я стал раскрепощенным в сексе и мог позволить себе не только разных партнёров, но и нескольких за один раз. Мне это нравилось и мой мозг взрывался от этих эмоций. Я был в эйфории, я был счастлив. Но меня отпустило так же быстро, как всё это началось. И тогда, я понял, что я потерял брата и вместе с ним и себя. Я метался, будто зверь в клетке и не знал, что делать, как жить дальше. Ведь те слова, которые были сказаны, будто пули попали в сердце моего брата и я видел, что ему больно, что он умирает от них. Но я не мог вернуть всё назад. Я впал в депрессию и не видел никакого выхода. Не понимал, что я делаю и почему позволил себе такую вольность, откуда в моей голове возникли эти бредовые идеи и мысли. Я испугался, что Хосок бросит меня одного, что он никогда меня не простит. Ведь в его глазах я упал, в его глазах я был потерян. И тогда, меня осенило. В мою голову пришла другая мысль. Я взобрался на крышу и раскинул руки врозь. Тогда, я не видел выхода кроме как умереть и искупить свою вину и грехи. Как сейчас помню, как отчаяние разъедало меня, когда я перешагнул через перила. Внизу люди спешили по своим делам, была длинная очередь из машин, везде мелькали огни ночного, беспокойного города. Я закрыл глаза и будто услышал всё, что ранее не было слышимым. Шёпот ночного ветра, гомон людей, звуки машин и свои мысли о том, что я никогда не смогу стать тем, кем был ранее. Я сделал шаг вперёд и моё тело будто окаменело. Раскрыв глаза я увидел, что через несколько десятков метров, проезжая часть встретит меня своими холодными объятиями и я будто был готов к этому. Но чья-то рука потянула меня назад, к теплу и спасению. Я был без эмоций. Будто мне всё равно: жив я или мертв. Хосок держал меня так крепко и что-то громко говорил, а потом разрыдался мне в плечо. Тогда, я увидел, что то отчаяние было не только у меня, но и у него. Он плакал, обнимая меня так крепко, что мне казалось, что мои кости вот-вот сломаются. Я не мог ответить ни на один вопрос, который он задал мне. Ни через день, ни через месяц. Я был апатичным, депрессивным и ужасно уставшим. Утром просыпаясь, я чувствовал, что у меня нет сил ни на что. Даже переворачиваясь с одного бока на другой, я чувствовал тяжесть и усталость. Я смотрел в потолок, а потом на стену, потом снова на потолок. Не ел, не пил, не ходил в туалет, а просто лежал в постели. Хосок пытался поговорить со мной, а я смотрел на него и даже не мог ответить ему ничего. Не было никаких слов оправдания, не было никаких мыслей в голове, одна пустота. Так прошло около двух месяцев и, очнувшись однажды утром, я понял, что хочу есть. Хосок ежедневно заставлял меня есть, но это был дичайший голод и я встал с постели, чтобы добыть себе еду. Наверное, я съел половину еды, которая была в холодильнике и почувствовал, что вот он я, живой. По моему телу прошёлся заряд бодрости и я вернулся назад. Хосок был рад, но всё ещё обеспокоен. Время шло, а ничего казусного не происходило. Я рисовал, а те картины, которые нарисованы были под каким-то эффектом стали для меня как бельмо. Их я спрятал далеко в подсобку своей студии, но всё время мои глаза будто искали их. Я их сжёг. Все до единой. Потому что чувствовал что-то отвратительное к ним. Я боялся на них смотреть. Когда это случилось снова, я нарисовал ещё больше картин: красочных, живых и откровенных. Я не уставал, заряженный чем-то ушел в творчество и снова чувствовал себя выше других. Моё эго будто ликовало. И тогда, Хосок насильно, под мои громкие крики вперемешку с бранью отвёл меня к психологу. Я помню, как я усмехался, как перебивал и издевался над человеком, который пытался мне помочь. Потом пошла череда обычных дней, а потом — снова крыша. Я не мог жить с самим собой, я ненавидел себя и свои мысли, действия и своё существование. Снова перила, мой шаг вперёд и снова Хосок, который спас меня. Во второй раз он не плакал, а просто держал меня всеми конечностями, пока я не стал пустым. Я снова изучал свой потолок и свою стену справа от себя, снова перестал есть и разговаривать. Психолог тогда пришёл сам и долго разговаривал со мной, но я не ответил ни на один его вопрос. Мне было всё равно, я был уставшим. Я хотел тишины. Как сейчас помню, как ежедневно Хосок отчитывался психологу о моем состоянии и, когда я снова опустошил холодильник, мы посетили психолога снова. Его зовут доктор Седжин и он очень медленно и осторожно объяснял мне, чем я болен. Поначалу, конечно, я не верил, но все симптомы очень сильно были похожи на мои. Мы прошли определенные тесты и мне поставили диагноз: биполярное аффективное расстройство, сокращённо БАР или маниакально-депрессивный психоз — МДП. Эндогенное психическое расстройство, которое сменяется манией, или гипоманией и депрессией. Происходят эти состояния по очереди, или смешанно. У меня они шли по очерёдности. И пауза между ними считалось ремиссией. Мне выписали препараты, которые я начал принимать в определённое время ежедневно. Как сказал врач: непрерывно, в течении всей жизни. Это было страшно. Я считал себя психом и эта новость плюс мои мысли вызвали депрессию, затем — психоз. Хосок не мог справиться с моими суицидальными наклонностями и меня положили в больницу. Со мной работали каждый день и вселяли надежду на нормальную жизнь. Я добровольно принимал таблетки и, казалось, что в этом нет ничего страшного и мне нечего бояться. Но следующий приступ мании — и я встретил тебя. Ты показался мне божеством, и я был готов пойти за тобой куда угодно. У меня было ощущение, что ты — тот, кто достоин быть со мной, и на тот момент, я знал, что обязательно буду с тобой. Но появившийся Хосок забрал меня. А когда он ударил тебя, я не мог поверить в это и взбесился ещё больше. Дома я устроил ему грандиозный скандал и ему пришлось запереть меня. Мания всё не проходила, и дабы хоть как-то удовлетворить её, я снова взял кисть в свои руки. Тогда, единственной яркой картиной был ты, и я рисовал тебя снова и снова. Неправильный мазок по холсту и я разрывал его в клочья и снова рисовал. Я хотел, чтобы моя картина была такой же идеальной, как ты. Когда пришёл в себя, картина была закончена, а я снова пустой. Я смотрел на тебя и думал, что такой больной человек, как я, никогда не будет с таким, как ты. В этой жизни я нужен был только брату, который заботливо укрывал меня ночами, ловил меня на крышах и заставлял жить. Я перестал пить таблетки и меня снова понесло. Купив в секс-шопе верёвку для связывания и смазку, для лучшего скольжения, я намотал её на шею и эта моя попытка почти была успешна. Но я оказался в больнице со стойками капельниц и таблетками в тарелочках. Хосок говорил, что так нельзя, что я должен быть лучше и сильнее. Я согласился. Часто, около Хосока я видел высокого, красивого парня. Потом я вспомнил, где встречал его раньше. И я вспомнил тебя. Под прикрытием влюблённости брата, я встретился с тобой. И меня снова закрутило. Ты был рядом, и я не мог унять бешено стучащее сердце. Я всё думал, что мания навязала мне это чувства. Но тогда я был адекватным, как сейчас, и понял, что крупно влип. Меня снова одолевали мысли о том, что я психически не здоров. И тут нагрянула мания. Я пошел по лёгкому пути и переспал с тобой. Несколько раз. И я будто бы пришел в себя после этого. Но твой взгляд, когда ты смотрел на меня, был таким же, как и в нашу первую встречу. Было понятно, что секс был только связующим, а чувства — настоящими. Поэтому ты должен знать это все. Я Ким Сокджин, болею БАР и я в любом своём состоянии влюблен в тебя. Включить BTS — Lights       — Уйди! Уйди, тебе говорю! — Джин соскакивает с места, но его глаза ничего не выражают. Будто он вовсе не зол, — скажу по слогам: съебись, Мин Юнги! Ты мне нахрен не нужен! Уйди! — Зловещая улыбка касается пухлых губ. — Поверил в мою любовь? В меня? В то, что я наговорил тебе? Наивный дурак! — Он подходит близко к Юнги, который даже не меняется в лице и смотрит на него, будто устал от его криков. — Никогда не верь мне и не отдавай свое сердце кому-то вроде меня. Я разобью его и буду танцевать на осколках. Мне будет плевать, что мои ноги изранены и на то, что я могу превратить человека в жестокое существо. Я ведь псих, — Джин хохочет так, что его широкие плечи трясутся сильно. — Я могу даже убить тебя и мне не будет жаль. В моих воспоминаниях не будет тебя, ты исчезнешь, словно утренний рассвет, как пыль. Ты для меня всего лишь пыль, слышишь меня? — Джин ожесточённо смотрит на Юнги, который сжимает кулаки, но всё равно стоит, не двигаясь ни на миллиметр. — Что? Что? Влюблён? Больно? Твоя жизнь летит в бездну из-за меня? Поэтому, уйди. Как все они, уйди. Брось меня тут! — Срывается на крик Джин и толкает в плечо Юнги.       Затем ещё и ещё, пока младший не упирается спиной о стену. Джин не перестаёт просить его уйти, а Юнги видит в них мольбу не оставлять. Он видит сквозь напускной вид настоящего Джина, ранимого и напуганного. На очередном ударе он мягко перехватывает чужие руки, которые уже покраснели от частых ударов, разжимает кулак и целует в ладонь, следом прижимая их к своему лицу. Он ведёт чужой рукой по своей щеке, чувствуя лёгкий запах сигарет на коже рук и шершавость пальцев, которые будто оставляют свои следы в виде царапинок.       Взгляд Джина всё ещё ничего хорошего не выражает, будто он не чувствует себя слабым перед Юнги, будто не хочет уткнуться ему в плечо и рассказать о своих страхах. Страхи, которые словно тени стоящие за спиной, шепчущие слова, что проникают в сознание и заставляют думать об этом. Думать об этом так часто и забывать, где реальность, а где плод воображения.       Аккуратно и с силой потянув на себя сопротивляющееся тело, Юнги прижимает его к своей груди, укладывая чужую голову к себе на плечо. Он гладит меж лопаток, осторожно, будто кожа Джина воспалена и болевые отдают по всему телу с каждым касанием. Но он всё ещё помнит, что боль это как сущность старшего: ежедневная, жгучая и сильная. Ему хочется унять эту боль, забрать её себе, подавить её своей любовью.       — Я не уйду, — твердо говорит он, продолжая гладить и знает, что это только начало. Джин вырывается из объятий и зло щурится.       — Любишь психов? Тебя они возбуждают? Любишь чувствовать власть над немощными? — Улыбаясь, спрашивает старший, но в глазах ни грамма весёлости. Юнги знает, что тема "психов" для Джина особенная — она близкая, но всё ещё пугающая. По этой причине старший остро реагирует на неё, считая себя прямым участником этой темы. — Что ты молчишь? — Очередной взрыв и Юнги приходится увернуться от летящего предмета. Это был стул.       — Прекрати, хён, — поднимая стул, просит он и выбешивает Джина ещё больше. Он делает это специально, чтобы негативная тенденция иссякла быстрее и он смог поговорить нормально, ибо что ни скажи сейчас все бесполезно. Поэтому он постарается выжить среди летающих предметов. Если бы он начал жалеть старшего, то, наверное, ранил бы его больше, чем сейчас.       — Уйди, блять! — Юнги громко выдыхает и толкает в грудь Джина, который округляет свои глаза, будто не может поверить.       — Я. Люблю. Тебя. Доходит? — С паузами говорит он, смотря прямо в глаза.       Секундное молчание и взрыв смеха Джина разносится, как гром по полупустой и разбитой квартире. Неожиданно для Юнги, Джин бьёт его по скуле кулаком и он отлетает в противоположную сторону, еле удержавшись на ногах.       — Врать не хорошо, — встряхивая свою руку говорит старший и качает головой.       — Придурок! — Юнги встаёт со своего места и таранит с разбега Джина, прикладывая его об стену спиной.       Тот громко ударяется головой и рычит от злости, скидывая с себя Мина. Стеклянный журнальный столик разбивается под весом Юнги и он хрипит. Джин на секунду мешкается и подходит к лежащему на груде стекла младшему, но тут же падает. Юнги отбрасывает в сторону остатки от деревянной табуретки и скалится. Джин хмурится от болей в правой стороне бедра и, хромая, встаёт с места. Младший уже сидит на диванчике и вытаскивает остатки стекла с ладоней, иногда посматривая на него. Джин опрокидывает его с места и залезает сверху, начиная бить Мина по лицу, но младший не собирается просто так сдаваться. Лбом он бьёт в голову Джину и, пока тот теряет ориентир, выходит из захвата.       Они бы продолжали ещё долго если не вызванная соседями полиция. Их скручивают и надевают наручники.       Юнги хрипло смеётся, обнажая свои дёсны, и Джин отвечает на его смех.       — Я понимаю твои страхи. Они так похожи на мои и все связаны с тобой. Я боюсь, что однажды потеряю тебя не только физически. Что однажды ты перестаешь помнить меня и закроешь передо мной двери. Я боюсь, что твоя болезнь окажется сильнее нашей любви и тогда я потеряю смысл жизни окончательно. Боюсь, что однажды сказав "уйди", ты действительно захочешь этого, что, действительно, я для тебя — никто и, уходя, ты даже не обернешься. Боюсь тебя потерять, хён. Но даже если я прыгну в бездну за тобой, я не буду жалеть. Падая вниз, я обниму тебя крепко и буду знать, что мои последние минуты и моё последнее дыхание было одно на двоих с тобой. Что наши чувства останутся с нами, живые в наших душах и что они будут светиться точно так же как сейчас. Хочу согреть тебя и быть согретым этими чувствами, укрыться ими от плохих дней и плохих минут. Хочу перестать бояться и любить тебя в настоящем, сейчас. Но для этого мне нужен ты. Никто иной. Только ты. Твой свет, твоя любовь и твои чувства ко мне. Без них я буду жить в прошлом и бояться будущего. Прошу, никогда не говори, что я не нужен тебе в серьёз, что не любишь меня, что я — никто в твоей жизни, — говорит Юнги, через железную решётку смотря на Джина, который сидит по-турецки на кушетке временного изолятора. Их рассадили в разные камеры, чтобы избежать повторной драки, но драться никому уже не хочется. Джину хочется поцеловать каждый синяк на теле Юнги, который он оставил, ведь шрамы, которые он оставляет в душе младшего залечить он не в состоянии. Юнги мечтает прижать к себе напуганного старшего, стать его плащом от плохих погод. Их разделяют какие-то метры в реальности и страхи длиною в жизнь.       Джин смотрит мягко, в его глазах загорается маленький ещё, слабый огонёк и он улыбается искренне. Юнги отвечает улыбке и смущённо прячет глаза вниз. Он слышит тихий, красивый смех старшего и смеётся сам. Шрамы станут незаметными, а синяки сойдут через пару дней, но Юнги не устанет бороться за Джина. Он — единственный свет в густом тумане его жизни.       Намджун говорит, что Хосок в бешенстве и качает головой осуждающе, пока подписывает документы в участке. Первым прилетает Юнги, но тот успевает увернуться и спрятаться за Джуном, который поднимает руки в знак принятия проигрыша и пытается отцепиться от друга. Вторым достается Джину, который получает от брата исключительно словесную матерную пощечину. Джин обнимает все ещё ругающегося Хосока.       — Я люблю тебя и спасибо, что спасал меня всю мою жизнь. Ты — моё солнце и самая яркая звезда, но теперь у тебя есть ещё один человек ради которого ты должен жить. И у меня теперь есть человек, который будет рядом. Поэтому, пожалуйста, будь счастлив, — Намджун отворачивается и Юнги повторяет за ним, уловив личность момента.       — Обещай, что будешь жить, — Хосок отходит на один шаг и протягивает ему мизинец. — Клятва на мизинцах, — Джин подаёт свой палец:       — Обещаю.