Янгол

«Руками, вустами, волоссям, плечима, Мовчанням, словами, думками, очима, Однакові й різні ми рівні сьогодні, Між нами півкроку, між нами безодня, Маленька сховалася в темряві лячно, Я все відчуваю, я всю тебе бачу, Я ковдрою теплою, кожухом стану, Якщо ти попросиш, Як не перестанеш…»

***

Если бы пару лет назад Дану сказали, что он всерьез загорится мыслью выучить украинский язык, он бы наверняка рассмеялся. Если бы год назад ему сказали, что он будет летать в украинскую столицу при каждой подвернувшейся возможности, он бы рассмеялся. Если бы полгода назад ему, звезде с мировым именем, сказали, что он будет пить дешевое вино в пустой квартире-студии на правом берегу, гипнотизируя взглядом экран смартфона, он бы — что? Правильно, рассмеялся. Проблема заключалась в том, что еще год назад он не был знаком с Тиной Кароль. В том, что даже познакомившись с Кароль, он не был знаком с Татьяной Либерман. В том, что спустя год периодических встреч, последнюю он видел всего пару раз. И, по правде говоря, Дана все еще чертовски смешила вся эта ситуация — в те редкие моменты, когда не бесила до сбитых костяшек и ходящих желваков. — Погоди, ты хочешь сказать, что «вогнище», «багаття» и «пожежа» значат одно и то же? — Тина замедляет шаг, вопросительно приподнимая брови, когда он ловит ее в перерыве между моторами. — Ну, не совсем, — тянет девушка, мгновенно включаясь в его игру, — «Пожежа» это пожар, а «вогнище» и «багаття» по сути… — она думает над ответом, пока он пожирает ее взглядом. Щелкает пальцами, вспоминая: — Что-то вроде костра. Кароль уже хочет убежать, но он ловко преграждает ей дорогу, делая шаг. — А «полум’я»? Она все еще звонко хохочет, когда он подходит вплотную, понижая голос практически до шепота. Его сознание отсчитывает секунды до момента, когда она отстранится, по привычке отшучиваясь, но Кароль только поднимает глаза с пляшущими в них чертиками и лукаво улыбается, прикладывая маленькую ладошку к его груди. Где бьется сердце. Что она творит? — А «полум’я» вот здесь, — говорит тихо, одними губами, и смотрит-смотрит-смотрит. Пытливо заглядывает в его омуты, где утопающие черти молят ее о спасении. Орут благим матом, требуя послать все к чертям и поцеловать ее прямо здесь и сейчас. Заливается хохотом, делая шаг назад, и выскальзывает из кольца рук, едва почувствовав его замешательство. Видит Бог, он не виноват. Думал ли Дан, что когда-нибудь воспользуется предложенной Кароль в шутку помощью с украинским? Поймает и возьмет на заметку слова, брошенные ею на камеры еще в прошлом году? Не то чтобы, — в прошлом году он называл это отличным экспериэнсом и уж точно не планировал возвращаться в это кресло. В эту страну. К этой женщине. Тогда все это казалось забавной игрой, потрясающим способом избавиться от скуки и не дать себе увязнуть в болоте собственных мыслей. Тогда Дан не знал, что вместо берега эта лодка вынесет его прямиком в открытое море. Что он так бездумно и легко променяет свое небо на океан ее глаз. Осень в Нью-Йорке выдалась дождливой. Дан искал вдохновение в переулках огромного города, уходил с головой в работу, писал музыку и бесконечно ловил себя на мысли, что пишет о ней. Голубые глаза и алые губы наотрез отказывались выходить из головы и не то чтобы Дан был против. В каком-то из интервью, на которое он, к слову, наткнулся совершенно случайно, Тина говорила, что людям их профессии всегда нужно быть в кого-то влюбленными. Балан, в общем-то, был с ней согласен, но только сейчас у него появилась возможность убедиться в правдивости этих слов. Любовь, чувства, его любимая magic… Кароль, сама того не зная, стала его вдохновением и Дан не мог быть ей за это не благодарен. Единственное, он не рассчитывал, что все это зайдет настолько далеко. Одно дело — написать целый альбом, вспоминая аромат ее волос, другое — предложить ей спеть дуэтом экспериментальную песню пятилетней давности. Если бы его спросили, как он до этого додумался, он бы наверняка пожал плечами, умело уходя от ответа. Если бы его спросила об этом она, он бы сказал, что именно так — в исполнении их дуэта — он видит эту свою песню. Набирая ее номер по памяти ранним утром в своей нью-йоркской квартире, благодаря мир за разницу во времени и бутылку Уокера за смелость, он совсем не надеялся на ее согласие. В его немного пьяном мозге боролись азарт, предвкушение, страх и внезапно возникшая потребность в ее голосе. На что он надеялся? По правде, только на то, что она не станет спрашивать, почему. Почему «Домой», почему она, почему сейчас, ранним утром в конце сентября? С разговора с Завадюком не прошло и суток, Дан согласился выступить на танцах без раздумий, даже не уточнив сумму гонорара, и сейчас все, на что он надеялся, это на то, что Тина не станет задавать вопросов о причинах. Потому что, если Дан осмелится спросить об этом себя, он, кажется, поедет крышей или уйдет в запой — окончательный и беспробудный. Поэтому, когда Кароль отвечает ему слегка хриплым — со сна? — голосом, он чувствует себя словно тот канатоходец между башен-близнецов. — Балан? — удивленно уточняет она, словно не веря собственным глазам. Неужто правда оставила его номер пылиться в списке контактов? Или просто забыла удалить? Пьяный мозг перебирает совершенно неуместные варианты ответов, пока Дан наслаждается рассветом с высоты двадцать четвертого этажа и, кажется, самую малость растворяется в ее голосе. — Не ожидала? Доброе утро, принцесса, — мурлыкает он в трубку, улыбаясь, — Не разбудил? — Нет, я… Рада тебя слышать, — отвечает она — как ему кажется — совершенно искренне, с опозданием добавляет: — Действительно доброе. Чем обязана? Смеется. Словно финал был не далее, чем вчера, и не было этих пяти месяцев порознь, словно она не обламывала все его попытки сблизиться и не прикрывалась сценарием каждый раз, стоило им остаться наедине. Словно не обнимала его на прощание и не испепеляла взглядом, когда его руки задерживались на ее талии дольше положенных шести секунд. Он даже не думал, что так сильно соскучился по ее смеху. Чем она его зацепила только? — Я не займу много времени, — серьезно говорит Дан, решив не оттягивать… что бы то ни было. — Ты наверняка уже знаешь, что я согласился выступить на танцах. Вот хотел предложить… — он на секунду замолкает, подбирая слова. Слышит, как она замирает в ожидании на том конце провода. К черту. — Дуэт, — говорит просто, поднимаясь за новой порцией алкоголя. Ну и что, что утро? Он творческая личность, ему можно. — Надеюсь, это идея твоя, а не Вовы, — шутит Кароль, хотя от Балана не укрывается волнение и что-то еще в ее голосе. Интерес? Предвкушение? Тоска? Дан слышит, как мальчишеский голос зовет маму и давит в себе усмешку. Что же… — Извини, Дан, мне нужно бежать, кинь песню на почту, пожалуйста, я пришлю тебе адрес в смс, — говорит она скороговоркой, пока Дан ищет правильный ответ на дне граненного стакана с остатками дорогого виски. — Это значит да, Кароль? — Это значит, что я не против, но песню все же скинь. И еще, Балан… — он слышит, как она улыбается. — М? — Спасибо, что позвонил. Дан теряется. Он терпеть не может чего-то не понимать, а в этой женщине количество загадок увеличивается пропорционально количеству сказанных ею слов. К увлечению с азартом цепляется какой-то детский восторг и что-то совершенно новое, над чем Балан решает подумать завтра. Не сейчас. Сейчас он прячет виски в бар и открывает макбук, уже предвкушая реакцию общественности на их триумфальное возвращение. Завадюк будет счастлив. А что насчет него? Киев встречает его пробками, нулевой температурой, американо в картонном стаканчике и ухмыляющимся Орловым. С этим парнем они подружились сразу, как только познакомились, — Дану не верится, что прошел почти год. Орлов протягивает ему кофе, отвечает на рукопожатие и достает пачку парламента из кармана. — Давно не виделись. Ты вовремя, — бросает коротко, прикуривая сигарету. — Я тоже рад. Спасибо. Певец улыбается, кивая на бумажный стаканчик в своей руке. В Паше удивительным образом сочеталось все, что Дан искал в людях и чего на дух не переносил: излишняя прямота и проницательность, самоирония и такт, ум и харизма, куча вредных привычек и многолетняя дружба с Кароль, — самый малый перечень его достоинств. Дан думает, что именно поэтому контакт с Орловым у него установился в разы быстрее и проще, чем с остальными. Если не считать Диму, но тот вообще не в счет, — этот маленький большой человек умудрялся нравиться всем и сразу, — Балан тоже не верил в существование таких людей до знакомства с Монатиком. Впрочем, была еще Тина, но Кароль — это отдельная тема. Орлов по слухам был ее лучшим и самым близким другом и не то чтобы Дан верил прессе, но у него были глаза, уши и целых полгода, чтобы убедиться в том, что не все слухи так уж лживы, как принято считать. Паша работал с Тиной уже 12 лет, сочетая в себе роли секретарши, менеджера, агента, старшего брата и еще с десяток других — по мелочи. Дан видел, как Тина ему доверяет и испытывал к нему нечто среднее между завистью, ревностью, сочувствием и искренним, но очень хорошо скрытым восхищением. Кажется, Орлов чувствовал к нему нечто похожее. — Как там мой Кенгуруш? Паша хмыкает, пряча взгляд за привычными солнцезащитными очками и подходя к урне, чтобы выбросить бычок. — Ждет не дождется своего Дракулу, — отвечает парень, хлопая Дана по плечу. Певец ухмыляется, спрашивая еще что-то пока они, словно старые друзья, не спеша прогуливаются по парку ВДНХ, срезая путь к съёмочному павильону. Можно было и без этого обойтись, но Орлов сам предложил его встретить, а Дан с радостью ухватился за эту возможность, что бы она там под собой не подразумевала. В конце концов, им всегда было, о чем поговорить, пусть даже в большинстве случаев это «о чем» сводилось к одной голубоглазой блондинке с алой улыбкой и несносным характером. Если совсем честно, то Дана раздражали вредные привычки Орлова, его способность видеть людей насквозь и близость с Кароль, Пашу раздражал сам Балан, а еще им обоим — каждому по своему — была дорога Тина. Что тут сказать — их отношения были обречены на крепкую мужскую дружбу. — Балан, — парень тормозит его перед самим входом в павильон, — Я понимаю, что лезу не в свое дело, но лучше сейчас. Зачем ты приехал? — Если бы я не приехал, кое-кто с фамилией Завадюк нашел бы меня в штатах, чтобы наглядно продемонстрировать… — Дан, — останавливает его шутливую речь Орлов, серьезно глядя на него сквозь затемненные линзы очков. Певец закатывает глаза, устало выдыхая. Попытаться все равно стоило. — Я не знаю, Паш, правда… Это, — он смазанным жестом указывает на павильон голоса, — Не о деньгах или популярности. Ты же знаешь, я давно не гонюсь за рейтингами… — тихо говорит Дан, почему-то чувствуя себя школьником, который не выучил урок. Видит, как Орлов собирается с мыслями, произносит медленно, словно пробуя слова на вкус: — Я просто хочу… Просто предупреждаю и как друга прошу, Дан, не делай ей больно. — Иначе буду иметь дело с тобой, я понял, — Дан смеется, пытаясь разрядить возникшее между ними напряжение. Чувствует, как тяжело Паше даются эти слова, но ему самому ненамного легче. Ему вот вообще ни разу не легче. — Спешу напомнить, что ты ее пиар-менеджер, Паш, — не отец, не старший брат, — менеджер. Певец трет и без того красные после долгого перелета глаза, добавляя почти не слышно: — Я не меньше твоего хочу, чтобы она была счастлива. — Надеюсь, ты знаешь, что делаешь, — Орлов заходит внутрь через служебный вход, без проблем ориентируясь во мраке коридора. Дан следует за ним молча, хотя голову разрывают десятки глупых вопросов. Когда только успел стать таким нерешительным, Балан? — А она…? Паша останавливается, оборачиваясь и улыбаясь почти что виновато, словно бы он ждал и, в то же время, боялся этого вопроса. На выдохе: — А она больше не знает. — Я не знаю, Дан, — Кароль прячет лицо в ладонях, устало потирая глаза. Дан хмурится и просит пробегающую мимо ассистентку принести им кофе. — Я думал, что этот вопрос уже решен, — тихо говорит он, присаживаясь рядом. — Дан, мне нравится песня, я просто… Не знаю, как это будет выглядеть. Как это будет звучать, — он почти не слышит, что она там бормочет себе под нос и его все это начинает напрягать. — Тина… — она не слышит — мотает головой, зарываясь пальцами в волосы и окончательно разрушая прическу, — Кароль, да посмотри же ты на меня! — Дан позволяет себе повысить голос на пару тонов только затем, чтобы привести ее в чувство. Она поднимает на него растерянный взгляд, она — с растрепанным пучком на затылке, без косметики, дрожащая от холода в своем тонком кардигане… Черт возьми, когда она последний раз спала? Он снимает пальто, накидывая его на хрупкие плечи и с умилением наблюдая, как она буквально утопает в его одежде. Дан приказывает себе не думать об этом — просто дружеский жест, ничего более. Просто одна украинская поп-дива возомнила себя роботом и наверняка безвылазно торчит в павильоне, игнорируя существование сна и еды. Как маленькая, честное слово. — Кенгуруш, из нас двоих вампир я, ты ничего не перепутала? Ее тихий смех он засчитывает за свою личную победу. — Я не шучу вообще-то. Ты когда последний раз на солнце выходила? — серьезно спрашивает он, думая о том, как вечером напишет Орлову очень много очень ласковых слов. Она же так угробит себя, чем они думают вообще? Тина окидывает его высокомерным взглядом, и он наконец узнает в этой дрожащей девушке свою снежную королеву. Уже что-то. — Это ведь не новая песня. Почему я ее не слышала? Его почти пугает то, как быстро она включается в работу, как ловко сменяет маски, смеясь над собственной слабостью. От чего ты так бежишь, девочка? Дан пожимает плечами, наблюдая, как Завадюк мечется по площадке, то и дело бросая на них хитрые взгляды. — Она не самая популярная, да и не хватает ей чего-то как будто, — певец переводит взгляд на девушку, чувствуя, как внутри разливается тепло от ее благодарной улыбки. — Очень красивая, — говорит Кароль честно, просто констатируя факт. Дан готов душу продать за нежность, что сквозит в ее тихом голосе. «Спасибо» они произносят одновременно. Конец октября и ноябрь проносятся как в тумане: они репетируют, ссорятся, смеются, снова репетируют, выступают, дают интервью, снова выступают. Дан мотается поочередно то в Кишинев, то в Нью-Йорк — «за вещами», решает какие-то вопросы, дописывает почти готовый альбом, смотрит на нее без косметики, сонную, слегка охрипшую, приносит ей кофе в павильон, изредка пишет Орлову и — еще реже — ей, но, несмотря на бешеный темп, он чувствует. Он чувствует себя живым, срываясь в Нью-Йорк в первых числа декабря, сразу после премии, решая десятки вопросов со студией, чтобы хоть немного освободить декабрь, заглушая шум в голове литрами кофе и возвращаясь в Киев прямиком на очередные съемки. Его график расписан буквально по минутам и Балан соврал бы, если бы сказал, что ему это не нравится. Ему это настолько нравится, что, когда Тина кричит на него, слегка опоздавшего, в Дворце Украина в каком-то из сотен перерывов между выступлениями, он улыбается, обнимая ее за талию, и не разбирает ни слова из ее явно заготовленной речи о безответственных молдавских артистах. Он чувствует, что счастлив, когда она, словно заподозрив неладное, замолкает, прикладывая ладошку к его лбу, чтобы измерить температуру. Дана, откровенно говоря, смешит вся эта ситуация, а еще он немного спешит, но какая к чертям разница, если они потеряны для мира в этом лабиринте закулисных коридоров, а она, кажется, впервые забывает о своих обожаемых дистанциях? — Пока мы ничего не начали, — быстро начинает он, пока она не пришла в себя, — Я хотел сказать, что мне на сцену через двадцать минут было десять минут назад и мы, конечно, можем что-то сейчас начать, — градус повышен практически до предела, его шепот обжигает нежную кожу шеи так, что девушка покрывается мурашками от макушки до пят, — Но я предупреждаю, что не уверен, что смогу остановиться. Она чувствует его кошачью улыбку и невесомый поцелуй на коже, но, твою ж мать, Балан, нашел время для игр! Кароль шипит на него в темноте коридора, с силой бьет по широким плечам и отправляет в гримерку «сию-же-секунду», потому что, по-хорошему, перерыв закончился две минуты назад, он уже должен быть на сцене, а она — вообще-то — шла на его поиски. Она называет его идиотом, слыша громкий хохот в конце коридора, и меняет слова в собственной песне, почти что признаваясь ему в любви на всю страну. Сумасшедшая. Любимая. Черт.

***

«...Листами, світлинами, текстами, снами, Ні, не передати, що діється з нами, Я знаю, як часом буває самотньо, До тебе півкроку, до тебе безодня, Якби докричався, якби ти почула, Навшпиньки, навпомацки, навпіл лечу я, Скажи, чи Нам з іншими буде так само, Руками, плечима, волоссям, вустами?»