Янгол

«Завтра прийде до кімнати твоїх друзів небагато, Вип'єте холодного вина. Хтось принесе білі айстри, скаже хтось: «життя прекрасне». Так, життя — прекрасне, а вона… А вона, а вона сидітиме сумна, Буде пити — не п’яніти від дешевого вина. Я співатиму для неї, аж бринітиме кришталь Та хіба зуміє голос подолати цю печаль»

***

За полтора месяца она звонит ему всего два раза. В результате первого он подписывает предложенный Завадюком еще в начале осени контракт на десятый голос. В результате второго они поют в один микрофон. Дан думает, что если она позвонит в третий раз — случится страшное. В плане, его сердце может попросту не выдержать. В третий раз она звонит ему спустя сутки после окончания съемок слепых и ему до последнего кажется, что она ошиблась номером. Потому что первое, что он слышит, принимая входящий в два часа ночи в четверг, это: — Я взагалі не п’ю. И: — Але зараз п’ю. Звонок срывается одновременно с сердцем Дана и им самим с места. Вскачь. — Может хоть ты мне объяснишь, причем там арбузы? — невозмутимо спрашивает Дан, легко подстраиваясь под ее шаг. Они только что отсняли открытие и не то чтобы Дан правда всерьез размышлял над шутками Потапа, но кто он такой, чтобы упускать возможность лишний раз достать великую Тину Кароль? Она бросает на него непонимающий взгляд, останавливаясь посреди коридора. До ее гримерки каких-то три метра и, если честно, Дан предпочел бы продолжить их увлекательнейшую беседу внутри, но так тоже неплохо. Пока — неплохо. В ее глазах мелькает понимание, а через секунду она уже заливается звонким смехом, и Балан на какой-то миг забывает, о чем спрашивал. Что-то о Потапе и арбузах, кажется, — что бы там ни было, Дан мысленно благодарит его за искренний смех Кароль. — Гарбуз, Дан, — говорит она, отсмеявшись, и с теплой улыбкой наблюдая, как он тут же беззвучно повторяет за ней, словно смакуя новое слово, — Это тыква. Он насмешливо поднимает брови, ожидая продолжения. — Как бы тебе объяснить… — тянет блондинка, переводя взгляд на дверь собственной гримерки, и на ее лице так забавно отражается замешательство пополам со смущением, что Дан не может отказать себе в удовольствии сократить расстояние, перекрывая ей пути отступления. Интригует. Разговор становится интереснее с каждой новой эмоцией на ее лице. Объясняй, малыш, теперь не отвертишься. Она вздыхает, сдаваясь под его требовательным взглядом. — Это просто старая украинская традиция, Дан, — вскидывает горящие глаза с пляшущими в них чертиками, — Если девушка отказывала потенциальному жениху во время сватанья, она могла подарить ему тыкву — гарбуз. Дан выхватывает какие-то отдельные реплики из ее фразы, с каждым словом сокращая расстояние между ними на миллиметр. Слишком близко. Слишком горячо. Слишком. Кароль опасно прищуривается, предупреждающе выставляя руки, но не делая попыток оттолкнуть. Играет. Никогда в этом не признается, но с удовольствием играет в его игры по одному Богу известным правилам. И это — не только его влюбленность и дикое желание, а осознание, что он ей небезразличен, — срывает крышу начисто. Стирает сантиметры между ними ластиком, заставляет опустить руки на тонкую талию, прижимая к стене. Он с трудом держит себя в руках, чтобы не попробовать на вкус такие желанные губы. Знает, что, если сорвется, наверняка лишит себя какого-либо продолжения в будущем. Знает, что она нарочно сводит его с ума, проверяя, как далеко он может зайти. Его личный Дьявол не снимает нимб. Если бы не освещенный коридор и доносящийся сюда с площадки голос Завадюка, он бы наверняка не сдержался и стер эту лисью усмешку с ее губ. Дан рад, что она не дает ему этого сделать: в сгустившейся тишине выскальзывает из его рук, поспешно удаляясь в сторону зала. Он действительно рад этому. Игра начинается только сейчас. Между ними ничего нет, только его слишком любопытные демоны и ее равнодушные к ним ангелы. Между ними его интерес и ее снисходительность. Между ними ее пьяные выходки, его насмешка и сценарий, который не под силу даже самому лучшему драматургу. Дан набирает Орлова, матерится сквозь зубы, выслушивая стандартную речь автоответчика, шлет его к чертям после длинного гудка и мысленно просит прощения. Потому что он больше ничерта не знает, что делает. Потому что спускается в лифте, нервно перебирая ключи от машины, и раз за разом набирает ее номер. — Где ты? — чеканит строго, едва на том конце поднимают трубку. — Дан? — спрашивает она удивленно, но он слышит приглушенную музыку на фоне и шум голосов. Слышит пьяные нотки в ее голосе и этого достаточно, чтобы принять решение окончательно, посылая ухмылку собственным демонам. — Кароль, я спросил, где ты. — Балан, что ты себе… — звон разбитого стекла, чей-то хохот, — Позволяешь, Балан? — ее возмущение, смешок. — Пока что, — он улыбается, садясь за руль, — Просто хочу помочь. — Не стоит, — тихо говорит она каким-то надломленным голосом, после чего хмыкает, сбрасывая вызов. Дан готов поклясться, что почти ненавидит ее в этот момент. Он пытается рассуждать логически, набирая ее еще раз пару раз и проклиная поочередно: то ее за такие «случайности», то себя за то, что вообще обращает на них внимание. В конце концов, кто они друг другу? Друзья? Разве друзья срываются среди ночи по первому же пьяному звонку? Да и, откровенно говоря, какие они к черту друзья? А, впрочем, какая разница? Он беспокоится и отрицать это бессмысленно, следовательно, в его попытках помочь пьяной коллеге нет ровным счетом ничего зазорного. Ну, если не считать того, что пару минут назад эта самая коллега прямым текстом сказала, что его помощь ей не требуется, а он, вместо того, чтобы вернуться домой, продолжает сидеть в машине и гипнотизировать взглядом телефон. И того, что его воображение — сволочь последняя — бесстыдно подбрасывает ему различные жуткие картинки с ее участием. И того, что пальцы добела сжимают руль, как только в этих картинках мелькает образ другого мужчины. Черт. Кароль. Что ты творишь? Что я творю? Он на всякий случай листает ее сторис в инстаграм и мысленно нарекает себя идиотом, потому что не догадался сделать это сразу и потому что на последнем фото его голубоглазый дьявол целует в щеку улыбающуюся Санину в явно дорогой обстановке какого-то ресторана. Откуда взялась мгновенно накрывшая его волна облегчения Балан даже не думает, — его мозг слишком занят попытками выяснить, как и где можно достать Юлин номер глубокой ночью в этот чертов четверг. Словно знак свыше, телефон напоминает о своем существовании входящим от Орлова. — Да, Дан, что-то случилось? — осведомляется Паша поспешно и Дан понимает, что тот за рулем. — Только то, что я возненавидел вас за последние полчаса, а пьяная легенда украинской поп-музыки шляется непонятно где, — рычит Дан, слыша чужой сдавленный хохот на том конце. — Я в ста километрах от Киева, а у Тины сегодня свободный вечер вроде как. Не ты ли мне говорил, что ей тоже нужен отдых? — Потрясающе. А можно отдыхать так, чтобы не звонить мне пьяной в третьем часу ночи? Дан чувствует себя обиженным мальчишкой, который жалуется маме, что его не позвали на день рождения к однокласснице. — Напиши об этом песню, — Орлов уже вовсю развлекается, когда Дан слышит короткие гудки и короткое «вторая линия, перезвоню». Певец успевает успокоится и заглушить мотор, когда экран загорается повторно. — Дан, выручай, — быстро просит Паша, едва он принимает вызов. Мужчина устало вздыхает, слыша напряжение в голосе друга и параллельно заводя машину. Примерно этого он и ожидал, — Все хорошо, просто Тина просит забрать ее сейчас, а мне до города еще минут сорок минимум. Она в Ридженси, — Балан закатывает глаза, предвкушая их радостную встречу, и кивает, запоздало понимая, что собеседник его не видит. — Напиши адрес, я уже в машине. — Дан, ты чудо, спасибо, — Дан согласно хмыкает, выруливая с парковки и отбрасывая телефон с входящим смс на соседнее сидение. Ну что, Королева, поиграем? Королева ревнует. Это видно невооруженным глазом. Видно по ее кошачьим жестам, властной позе, насмешливой улыбке. Это читается в ее чуть высокомерном взгляде, испепеляющем участницу, беспардонно усевшуюся в его кресло. Почти что на колени. Он тоже в шоке, но ради злого огонька в голубых глазах своей снежной королевы готов не только потерпеть, но даже подыграть наглой девице. В конце концов, чего ему стоит? Девчонка устраивает целое шоу, выбирая, в какую команду ей пойти, словно не замечая того, что весь тренерский состав постепенно теряет к ней интерес. Дану все равно, он смотрит на Кароль и вовсю забавляется. Он не то чтобы сволочь, правда, просто одно дело — пытаться пробиться сквозь стены ее самолюбия, надуманных рамок и запретов, и другое — каждый день наблюдать ее виртуозный флирт со всей мужской половиной человечества. Ну, потому что — будем откровенными — остаться равнодушным перед чарами Тины Кароль было чем-то из разряда фантастики. Они друг друга определенно стоили. И да, Балан кайфовал, чувствуя на себе ее острые взгляды. Наслаждался ледяным тоном и ликовал, понимая, что даже из этой игры она выходила победительницей. — Я ревную, Дан, — бросает она так просто и так невозмутимо, что он верит ей сразу же. Садится к ней вполоборота, улыбаясь, наблюдая, как она поправляет невидимую корону, и — верит. Безоговорочно проигрывает ей эту партию, верит. Она умудряется смутить его одной чертовой репликой, ломая его устои, бесстыдно влюбляя в себя еще больше. Еще глубже. Он сбивается со счета чувствам, которые эта женщина в нем вызывает. Интерес, волнение, раздражение, восхищение, страсть, злость, нежность… Восторг. Он отвечает ей в ее же стиле — око за око, правда за правду, дорогая. Оба знают, насколько сильным оружием могла быть честность. Говорит о смущении, вскользь упоминая об альбоме, все еще не желая делать на этом рейтинги. Впрочем, это не то чтобы действительно новость — она была в курсе новых песен. Он не собирался говорить о ее роли в создании этого альбома, но какое-то совершенно детское удивление и недоверчивая улыбка, возникшие на ее лице после его слов, определенно стоили того, чтобы повторить их еще не раз. И он повторяет. Хватает ее за локоть прямо на выходе из павильона, наплевав на посторонние взгляды и ее возмущенное шипение. К черту. Им нужно поговорить. — Отпусти, Дан, — кричит шепотом Кароль, стараясь не привлекать к ним внимание и вырывая руку из его цепкой хватки. Он слушается, но тут же одним шагом загоняет ее в темный угол, прижимая к стенке и скрывая от чужих любопытных глаз. — Балан, с какой стати? — она больше не пытается вырваться, только хмурит брови, грозно глядя на него снизу-вверх. Без своих любимых шпилек она едва достает ему до середины груди, и в этот момент кажется Дану такой хрупкой, что он снова — в очередной раз — теряется. Выяснили, мать их, отношения. — С такой, Кароль, что нам давно пора кое-что обсудить, — серьезно говорит мужчина, рассматривая певицу в полумраке. — И что же? — с вызовом спрашивает та, всем своим видом показывая недовольство сложившейся ситуацией. Почему с ней всегда так сложно? Дан сдается, поднимая руки и отступая на шаг. Она тяжело дышит, пытаясь рассмотреть что-то на его лице. Такие разные и такие одинаковые — они ведут безмолвный диалог, каждый — в своей голове. На разных полюсах. — Как долго это будет продолжаться, Тина? — Что именно? Он видит, что у нее нет больше сил играть недоумение, — она просит его уточнить. Между ними так много недосказанности, что проще не говорить вовсе, чем пытаться что-то выяснять. Ему это тоже прекрасно известно, просто Дан Балан не умеет сдаваться и бегать от самого себя. Знает, что не убежит. Знает, но уступает ей и в этот раз, понимая, что она еще не готова. И как только она стала значить для него так много, что он успел поставить ее страхи выше собственных желаний? Когда? — Насчет альбома, — шепотом говорит он ей на ушко, вновь сокращая расстояние и опаляя шею горячим дыханием, — Все сказанное — чистая правда. Невесомо мажет губами по щеке, чувствуя ее судорожный вздох и наблюдая, как зрачки затапливают голубую радужку. — Я знаю, — одними губами произносит девушка, прежде чем уйти. Знает. Друг другу они не врут. Первое и главное правило их игры. К чести Кароль, он застал ее выходящей из ресторана в сопровождении все той же Саниной и бутылки вина. Из людей в округе был только курящий у входа угрюмый бородач с очень знакомым лицом и теплым взглядом, устремленным на парочку великих украинских певиц. Видимо, бородач тоже его узнал, так как, стоило Балану подойти поближе, протянул свободную руку для знакомства: — Валерий Бебко, — улыбнулся парень уголками губ, когда Дан ответил на рукопожатие, в немом вопросительном жесте поднимая бровь, — Креативный продюсер и по совместительству муж одной из этих прекрасных дам. — Дан Балан, случайный прохожий, — хмыкнул певец, наблюдая, как эти самые дамы выходят на улицу окидывая их синхронно обернувшуюся парочку удивленными взглядами. Картина маслом. Абсурдность происходящего начинала его забавлять. Ну а что? Ему ведь нравились полотна Дали, а иначе как сюрреализмом эту ситуацию язык не поворачивался назвать, так и запишите: ухмыляющийся бородач Валера, засыпающая в его объятьях роковая женщина под номером раз, закатывающий глаза молдаванин и слегка шокированная, слегка навеселе роковая женщина под номером два. Немую сцену нарушил хриплый шепот последней: — Дідько. Пока его брат по несчастью невозмутимо курил свой айкос, Юля сдавленно хохотала в его плечо, а Дан вспоминал речь, которую готовил по дороге сюда, Кароль недолго думая подняла с асфальта оставленную там бутылку и не спеша зашагала в известном одной ей направлении, оставляя Балана в полной прострации. Он выучит этот чертов язык, чего бы ему это не стоило. Выучит сразу, как только одна потерявшая страх и совесть королева попросит у него прощения за свои выходки. Когда-нибудь — точно. А пока Дан догоняет ее в два шага, хватая за плечи и заставляя посмотреть на себя. Ему кажется, что это происходит за считанные секунды, пока он боковым зрением не замечает, как вторая парочка ретируется, очевидно, решив, что у них, точнее у него — Дана — все под контролем. Наивные. Он теряет счет времени, глядя в ее блестящие глаза. Он теряет в них себя. У нее слегка растрёпанные локоны, расширенные зрачки и прозрачный блеск на губах. Дан тонет в этих омутах: хватается за нее, как за спасательный круг, и тонет в ней же, только сильнее прижимая к себе. И в этот момент она так дьявольски красива, а он так чертовски зол, что единственный выход, который он видит, это поцелуй. И будь что будет. Ну он же не железный, в самом деле. Бутылка с остатками красного полусладкого выскальзывает из ее дрожащих пальцев, только звон разбитого стекла ничерта не отрезвляет. Никто из них даже не смотрит под ноги, только в ее глазах собираются злые слезы, а хрупкое тело в тонком кашемировом пальто начинает бить крупная дрожь. — Мені боляче, Дан, — говорит она на украинском и он не столько понимает, сколько чувствует ее слова. На каком-то подсознательном, ментальном, больном уровне, — чувствует. Со всей силы прижимает тщедушное тельце к себе, вжимает в себя, желая срастись, стать одним целым, вот так просто — без поцелуев в губы, без смятой постели, без пошлых фантазий — одной душой. Одним миром на двоих. Дан не знает, сколько времени они стоят так — в обнимку, окруженные осколками и пронизывающим холодом. Ему кажется, что он готов стоять так вечность, только она не переставая дрожит и сильнее прижимается к его груди в поисках тепла. «Полум’я». Тихо смеется, когда он ведет — по большей части несет — ее к машине, аккуратно усаживая на пассажирское сидение и пристегивая ремень. Не сопротивляется, только спрашивает все ли в порядке с Орловым, коротко кивает на его ответ, благодарит и не говорит больше ни слова. Снова сбегает от него, скользя взглядом по спящему Киеву. На одном из перекрестков Дан уже было решает, что Кароль уснула, что, в общем-то, давало ему полное право отвезти королеву в свое логово, так как адрес своего дворца она сообщить не удосужилась. Он невесомо проводит кончиками пальцев по матовой скуле, осторожно убирая прядь волос за ухо и скользя взглядом по тонкой открытой шее. Встречается с ней глазами. Не спит. Ему всего лишь немного сильно жаль. — Куда мы едем? — Куда ты скажешь. Она бросает на него быстрый взгляд, но тут же отводит его обратно на проносящийся за окном предновогодний Киев. Пожалуйста, пусть ее слезы ему только показались. Пожалуйста, Боже. — Я… Дан, — она судорожно глотает ртом воздух, а мужчина с замирающим сердцем наблюдает, как одна капля все же срывается с длинных ресниц, — Я не хочу домой. Ее голос не дрожит — так просто, тихо, честно. Так до жути искренне, что Дана пробирают мурашки. Кароль выдают только глаза: в них плещется столько страха и отчаяния, что он натуральным образом боится на нее смотреть. Она сплошь — фарфор и хрусталь, произведение искусства, покрытое трещинами изнутри. Она — шедевр, собственноручно возводящий вокруг себя стеклянные стены одними лишь алыми улыбками. Душой. Дьявол. Сколько же в тебе боли, девочка? Сколько в тебе силы? Перед глазами проносится момент с недавних съемок слепых, когда он в первый и в последний раз видел ее слезы. Когда она также не выдержала и расплакалась, а после дрожала в его объятиях, впервые на его памяти позволяя себе слабость. Он помнит, как пытался ее успокоить, наплевав на включенные микрофоны, десятки камер и сотню любопытных зрителей, как гладил ее по голове и прижимал к себе, желая спрятать от всего мира. Помнит, как сказал ей то, что ни за что не осмелился бы повторить сейчас. Помнит, как она за пару минут взяла себя в руки, моментально включившись в работу. «Никто не заставляет тебя быть сильной» — никто. Кроме нее самой. Его пугала сила этой хрупкой женщины. Его пугала мысль, что однажды она не выдержит то, что сама же взвалила на свои хрупкие плечи. Спичечный коробок. Он принимает решение почти сразу — с той самой, первой и последней, каплей слез на ее щеке, — принимает, уверенный, что не изменит его, даже если она вдруг надумает протестовать. Черта с два. Дан срывается. Он ничего не имеет против Насти, он поддерживает неплохие отношения с Потапом, но его нервные клетки не бесконечные и он срывается. Конечно, конфликт заминают в рекордные пятнадцать минут, но Дан все равно замечает, как с каждым новым участником градус напряжения между тренерских кресел прыгает на новый уровень. От прошлогоднего ребячества остаются одни ошметки — по задумке сценаристов или волей случая, но дружная команда наставников необратимо разбивается на «коалиции». Дан все еще не может понять, как он должен к этому относиться. С одной стороны, натянутая атмосфера и необходимость постоянно держать себя в рамках, фильтруя выражения и реакции, не дают ему расслабиться и чертовски отвлекают от того, ради чего он вообще соглашался на эту авантюру. С другой — эта самая причина все еще держит его здесь, старательно вытаскивая на поверхность каждый раз, когда он уходит в себя. Он не просто ценит ее поддержку — он прямым текстом говорит Кароль, что сдерживает себя только ради нее. Ни для кого из съемочной группы не секрет, что, если бы не Тина, Дан Балан хлопнул бы дверью павильона после первого же косого взгляда в свою сторону. Если бы вообще здесь появился. Год назад, соглашаясь на место тренера, он ни на что особо не надеялся и поэтому просто был рад всему новому — людям, эмоциям, чувствам. Год назад он с удивлением отмечал, что его новая знакомая, коллега и соседка по креслу может вызывать в нем, помимо банального мужского интереса, еще и настолько искреннюю улыбку. Год назад она его волновала и была одной из причин. Он не знает, как и что эти восемь месяцев в нем сломали, но факт оставался фактом: Тина Кароль все еще его волновала. Только теперь она была единственной. Во всех чертовых смыслах. Дан не мог думать ни о чем, кроме нее, и он был бы рад, будь это одним лишь неудовлетворенным сексуальным желанием или попыткой поднять себе рейтинг за счет шоу. Только в глубине души он знал, что было что-то еще. Что-то еще жило под ребрами, диктовало свои правила в черепной коробке, позволяло играть в «коалицию» и шутило шутки про двойное дно. Постирония. Что-то еще тянуло его в Украину магнитом, выжигало ее слова на ребрах каленым железом, что-то еще поселилось в его душе, разбросав там свои красные улыбки и голубые моря. Дан ложится рядом с Кароль прямо на площадке, наплевав на съемку и тот факт, что Завадюк ни за что не упустит возможности вставить это в эфир. Что-то еще внутри усмехается и притягивает ее к себе поближе. Дан вместе со всеми делает шоу, импровизируя на сцене рядом с участником — потому что она так захотела, хотя он даже не поворачивался к этому парню. Что-то еще заставляет Дана просить, чтобы парень выбрал Тину ради него. Перелом. Дима шутит про семейного психолога, «семейка медведей» празднует маленькую победу, а он, Дан, злится и боится сам себя, потому что все еще не может отвести взволнованного взгляда от ее опущенных плеч. Этого не должно было произойти. Не с ним, не с Даном Баланом. Он не должен замечать всех этих мелочей, вроде стальных ноток в ее голосе, красных после очередной бессонной ночи глаз, подозрительного румянца на скулах и дрожащих пальцев. Он вообще не должен, но иначе он попросту не может — что-то выжигает его изнутри каждый раз, когда он проходит мимо. Не глядя. Нельзя. Дан слышит, как во время перерыва она забавно шмыгает носом, умиляется и шутит что-то про ежика, ставя в уме галочку купить жаропонижающее — на всякий случай. Он видит, как она быстро что-то говорит Паше, уводя того в наиболее безлюдный уголок площадки, и не может удержаться — идет следом. Он не планирует им мешать, правда, — все, что ему нужно, это узнать о ее самочувствии. Балан совсем не переживает, просто с нее станется приехать на съемки с температурой, решив, что само пройдет. С нее станется уехать домой поздно вечером в лихорадке, не сказав никому ни слова. Дан в курсе, что это вроде как вообще ни разу не его дело, но какого черта? Он мысленно материт сам себя, надевая самую непроницаемую из своих масок и подходя ближе. Орлов замечает его и едва заметно улыбается, что, конечно же, не укрывается от Тины. Балан даже не дожидается ее реакции, просто одним осторожным движением касается ее лба тыльной стороной ладони — словно в порядке вещей. Минута молчания, за которую Паша из последних сил сдерживает смех, Кароль возмущенно вскидывает тонкие брови, а Дан начинает насвистывать какую-то мелодию, все еще изображая градусник. — Извините, что помешал. Вы можете продолжать, — «разрешает» собеседникам нахальный двухметровый градусник, удовлетворенно отмечая отсутствие температуры у шокированной его действиями пациентки. Орлов все-таки приглушенно смеется, когда Тина, не говоря ни слова, отводит руку Дана от своего лба, аккуратно обхватив его запястье тонкими пальцами. Площадка снова начинает заполняться людьми, а Балан завороженно следит за ее движениями и не может отказать себе в соблазне коснуться ее еще раз. Нежно потрепать за щеку, как маленькую девочку, которой она была в его глазах. Он уже нарушил все заповеди, что проку от последней? Ее ласковая улыбка бьет под дых. В солнышко. Фоном Дан замечает, как Орлов закатывает глаза и бубнит что-то из разряда «Снимите комнату». Не пиар-менеджер, а разрушитель моментов, честное слово. Впрочем, в этот раз Балан ему действительно благодарен, потому что зрители бросают на них все больше заинтересованных взглядов, а преданные Завадюку операторы, которые, кажется, живут на площадке круглые сутки, не дремлют и снимают абсолютно все, что их хозяин может счесть "полезным" для рейтингов. И если Дан с этим смирился, то Тина… Тина невозмутимо возвращается к прерванному разговору, больше не обращая на Дана внимания, но продолжая при этом улыбаться. Что это, девочка? Дан видит, что Орлова тоже удивляет ее слишком спокойная реакция, и спешит удалиться, обещая себе достать Пашу позже. Он думает, что что-то изменилось, когда идет к своему креслу. Дан не знает, как и что именно, но, когда Кароль садится на свое место, бросая на него какой-то по-особенному теплый взгляд, когда объявляют мотор, а она не спешит отводить глаза, — он понимает, что. Их Игра переходит на новый уровень. Уровень, правил которого пока не знает никто из них. В его квартиру они зашли молча, он просто помог ей снять пальто и отправил в ванную, а сам расстелил постель, нашел в гардеробе новую футболку и отправился на кухню в поисках алкоголя покрепче. Черти внутри подыхали от жажды, требуя крови. Дан успешно заливал их виски. Она появилась на его кухне с первыми минутами рассвета, в его футболке, с влажными волосами и виноватой улыбкой. Девочка. Он пробежался по ней взглядом, мысленно нарекая свою воистину железную выдержку героем сегодняшнего дня. Кароль, не отрывая от него глаз, делала крохотные шажки к барной стойке, где он безбожно прямо из горла глушил один из самых дорогих напитков в мире. Столетия. Его выдержка — герой столетия, — минимум. Черт возьми, она вообще представляла, насколько соблазнительной была в этот момент? Один, мать его, сплошной ходячий соблазн. Балан никогда не предполагал, что у него настолько ангельское терпение. Не предполагал, что его ангел может быть настолько эфемерно порочным. Не предполагал, что они будут сидеть на его кухне в полшестого утра, оба пьяные — не столько от алкоголя, сколько от общества друг друга. Что они окажутся в его квартире вот так — в одежде и с обнаженными душами. Что-то ломается. Время на картине Дали падает с ветки засохшего дерева. Летит в черную дыру, утягивая за собой квартиру и их самих. Сюрреализм. Она садится напротив него, поджимая под себя одну ногу и заплетая все еще влажные волосы в косу. В ее взгляде благодарность мешается со смирением, фантомной болью и остатками алкогольных искр. Он улыбается одними уголками губ, пытаясь запечатлеть ее такую в памяти, высечь на подкорке мозга, оставить себе. Только себе. Она выхватывает у него бутылку после очередного глотка, беззвучным приказом-просьбой: — Хватит. Дан думает, что таким тоном нужно лечить алкоголиков. Он не уверен, но за еще один такой момент он готов собственноручно слить весь виски мира в унитаз, остаться чертовым трезвенником на всю оставшуюся жизнь. Он думает, что Уокер скатился или что ему продали подделку — как вариант, ибо он абсолютно — просто непростительно — трезв. Он пьян ею вдрызг. — Тина, — она осторожно поднимает на него свои огромные глаза, возвращая бутылку на стойку, — Можно я попрошу тебя об одной вещи? — приподнимает тонкие бровки, предлагая продолжать. Бесстрашная. — Сегодня, сейчас… — он глотает окончания, пытаясь поймать и сформулировать мысль — самую невинную из того, что сейчас предлагает его мозг, — Говори на украинском, пожалуйста. Добавляет: — Со мной. Она разглядывает его еще бесконечно долгие две минуты, после чего кивает, проводя кончиками пальцев по его щеке. Совсем как он какой-то час назад — от нежности этого жеста внутренности скручивает в узел, и Дан готов поставить все ночи любви последних лет против одного этого жеста. На кон. Самого себя. Ва-банк. Его цепляет так сильно, что он зажмуривается, ожидая проснуться, но утро встречает его нежной улыбкой и тихой просьбой. Шепотом. — Таня, — едва слышно, только немой вопрос в его глазах заставляет ее встать, прокашляться и протянуть ему тонкую ладошку в деланно официальном жесте: — Тетяна Григорівна Ліберман, будемо знайомі. Безбожно. Вот и познакомились, думает Дан, пожимая тонкие белые пальцы. Осторожно прикасаясь сухими губами к ее руке, чувствуя, как она вздрагивает, не отрывая глаз, отвечая безмолвно. Надеется, что его взгляд сейчас способен сказать ей больше, чем голос. Потому что в голове ни одной связной мысли, кроме одной — той самой, что он с переменным успехом игнорирует всю последнюю неделю. — Дуже, — хрипло произносит Дан, вспоминая полюбившееся украинское слово — аналог «очень». Впрочем, правильного перевода «приятно» он все равно не знает, поэтому заканчивает фразу на русском, отчего Тина звонко хохочет, резко сокращая расстояние между ними, становясь сзади и обнимая его за талию. Дан теряет дар речи. Дан теряет себя и способность мыслить. Дан теряет. К чертям. Его выдержка висит на волоске, а она шутит про то, что так разговаривает треть населения ее страны, включая политическую элиту. Он складывает руки на барной стойке, наблюдая, как подрагивают пальцы. Он собирается выставить ей счет за все свои потери, если доживет до утра. Что же ты делаешь, Таня? Что ты, мать твою, творишь? Его смерть будет на ее совести. Она отстраняется за секунду до того, как он посылает самого себя вместе с ней в пекло. Отстраняется так, словно слышит, как мысли в его голове сбиваются в кучи, а черти орут благим матом, как бешено стучит его сердце и пульсируют виски. Словно до нее только сейчас доходит, что он — не совсем трезвая особь мужского пола, влюбленная в нее, желающая ее, а она тут прижимается к нему в его же футболке на голое тело, босая и такая, черт подери, сексуальная, что Дан решает не смотреть на нее до тех пор, пока способность мыслить не вернется к нему. В идеале — к ним обоим. Внутренний голос ехидно подсказывает, что в ближайшее время этого не произойдет. Даже не вздумай надеяться на это, Балан. Она смотрит на него виновато, пряча глаза и закусывая губу. Бросает взгляд на плед с подушкой на кожаном диване и немного колеблется, прежде чем: — Дан, прости… — осекается под его потемневшим взглядом. Дракула. Угадай, глупышка, кто тут ходит по лезвию его ножа? В ее глазах вместо страха застывает нежность пополам с чувством вины. Господь, верни ему его снежную королеву и мозг, хоть что-то. Эта девушка сводит его с ума. Господь не слышит, она продолжает: — Вибач. За все, — он не двигается, сглатывает ком в горле, мысленно вручая своему терпению очередную — последнюю на сегодня — медаль. Она медлит еще пару секунд и снова — в глаза, стирая то, что осталось от их границ: — Будь ласка. И четко, на грани слышимости — вызовом: — Лягай поруч зі мною, я не кусаюсь. Дан хрипло смеется, когда до него доходит смысл ее слов. Она издевается над ним. Определенно. Он шлет ей воздушный поцелуй, не уверенный, что выдержит сейчас что-то большее — без последствий для обоих. Желает спокойной ночи и не смыкает глаз до самого утра. Кароль умудряется сбежать за те 20 минут, что он проводит в душе. У него самолет в штаты через два часа, и не то чтобы он ждал от нее чего-то другого. У этой ночи не было продолжения, как у картин Дали не было объяснений. Это было так чертовски правильно. Гений просто писал, Тина просто гуляла сама по себе, а Дан просто посвящал ей альбом. Такое вот простое-сложное искусство. Свидетельством этой истории остались только аккуратно заправленная постель в его спальне, сложенная на комоде, пахнущая ее духами и его шампунем футболка, забытая им на стойке бутылка виски и выведенная тонким почерком записка, оставленная там же. «Дякую, Дан. Таня Ліберман»

***

«Так у світі повелося, я люблю її волосся, Я люблю її тонкі вуста. Та невдовзі прийде осінь, ми усі розбіжимося По русифікованих містах. Лиш вона, лиш вона сидітиме сумна, Буде пити — не п’яніти від дешевого вина. Моя дівчинко печальна, моя доле золота, Я продовжую кричати, ніч безмежна і пуста»