Янгол

»…Місяць впав, темно в кімнаті. Як добре, що ти навчилась мовчати, Про то, шо ніколи не змогла би збрехати. Про то, шо ніколи мені не спитатись…»

***

Первые минуты открывшаяся глазам картинка кажется ему иллюзией. Слишком яркой для шести утра голограммой — этакой злой шуткой, подкинутой подсознанием и в один миг вспыхнувшими органами чувств. Дан все еще с трудом верит своим глазам, когда ноги сами несут его к кровати. Ему только нужно. Прикоснуться. Понять, что это действительно она, а не обман уставшего за сутки зрения. Галлюцинация, вызванная передозировкой Кароль в мыслях. В сердце. Он на автомате снимает верхнюю одежду, старается разуться как можно тише, чтобы просто лечь рядом. Дан никогда бы не подумал, что попытка забраться в собственную постель будет требовать от него стольких усилий. Впрочем, сейчас он готов был не один горный массив свернуть только бы она не исчезла, не растворилась, как мираж в пустыне. Он ложится рядом и осторожно обнимает крепко спящую девушку за талию, накрывая их одеялом. Дан понятия не имеет, как она здесь уснула, но он кожей через два слоя одежды чувствует, что она совсем продрогла. Пока ждала его. Маленькая… Кароль поджимает коленки, прижимаясь к нему спиной в поисках тепла. Он бы дорого заплатил за то, чтобы видеть, как мило она морщит лоб или улыбается во сне, но сейчас внезапно на первое место выходит другое — не желание даже — потребность. Охранять ее сон. Согревать. Защищать. Быть рядом. Кароль ведь постоянно, черт возьми, мерзла. Превращалась в ледышку, стоило ему оставить ее на какое-то время. Во всех смыслах. Снежная королева методично отстраивала свои ледяные замки, которые он снова старательно топил своими кострами, возвращаясь спустя часы, дни, года. Кай никак не мог сложить слово «вечность». Дан чувствовал себя Гердой из той сказки Андерсена. Приходил и спасал. Назло всем, наперекор всему. Слишком наглый, слишком непокорный, не подчиняющийся ни единому закону этого покрытого изморозью непонятного ему мира — он врывался в него вместе с весенним солнцем. Украинскими словечками, сырной пиццей и неуместными шутками. Вышедшим за рамки громким флиртом, виртуозной игрой небывалых масштабов и моментами самого искреннего молчания. Близостью. Трепетом. Чувствами, о существовании которых Кароль то и дело забывала, не допуская их больше в отношении себя. Однажды запретив себе даже думать, решив поставить точку в сердце раз и навсегда, создав тысячу масок и нырнув в них с головой, лишь бы не вспоминать Тину-настоящую. Дан взял на себя смелость напомнить. И будь он проклят, если когда-нибудь об этом пожалеет. Эта девочка, что сейчас куталась в одеяло его рук, прижималась к его груди и зарывалась носом в подушку, однозначно стоила всех потерь. И в этот момент, вдыхая запах золотистых локонов и невесомо целуя ее в макушку, Дан думает, что Тина Кароль стоит не только того, чтобы исколоть руки о натянутую ею колючую проволоку, но и абсолютно каждого раза, когда он срывался вниз, не добравшись до единственного окошка высокой башни. Тина умела ждать и этот факт не стал для Дана неожиданностью. Неожиданностью стало то, что Кароль каким-то образом смогла привить это умение и ему, Дану Балану, — человеку, который жил по принципу: «делать сразу, решать быстро, жить здесь и сейчас». Рядом с ней каждое сейчас превращалось в маленькую вечность. Их собственный бесконечный миг. Дан понимает, что Тина проснулась, когда он сам уже одной ногой в царстве Морфея. Понимает по одному лишь участившемуся дыханию и разряду, что за секунду пробегается тонким телом в его объятьях. Только его сонный мозг сейчас работает от силы процентов на пять и наотрез отказывается использовать какие бы то ни было возможности, поэтому все, что остается Дану, это продолжать обнимать Кароль за талию и надеяться, что она не убьет его за это. В конце концов, все, что находится в постели Дана Балана, априори принадлежит Дану Балану, а значит он может это все трогать так, как ему вздумается. Мужчина закатывает глаза в тон собственным мыслям и чуть не пропускает момент, когда Тина поворачивается, оказываясь с ним лицом к лицу. Дан взрослый, опытный и сексуальный мужчина. Он уверен в себе настолько, насколько вообще может быть в себе уверен некто красивый, умный, талантливый и самую малость бессмертный. Дан Балан знает себе цену и всегда готов ответить за свои слова и действия. Конечно же он притворяется спящим. Он чувствует ее улыбку даже с закрытыми глазами. Они и не заметили, когда перешли на тот уровень общения, где слова, взгляды и касания друг друга прописались под кожей, отбиваясь в такт ударам сердца, набатом — в мыслях. Кароль осторожно гладит его лицо, боясь разбудить, ласкает взглядом и усмехается — знает, что он не спит, но все равно позволяет себе эту слабость. Очерчивает контур его лица: точеные скулы, крылья носа, губы, что не переставали сводить ее с ума. Он. Тонкий пальчик задерживается на губах. Финишная прямая. Время — шесть секунд. Сонливость улетает вместе с притворством — Дан мысленно просит прощения у Морфея и самого себя, невесомо целуя подушечку указательного. Дан готов признать, что не умеет сдерживаться рядом с ней. Ни наручники, ни решетки, ни намордники для чертей, — ничего не помогает. В этом мире попросту еще не изобрели ограничителя для любящих сердец. Дан надеется, что, если когда-нибудь такой гений и отыщется, Бог смилуется над ним и научит его любить. Тина тихонько хихикает, когда Дан легонько кусает ее за палец, что все еще лежит на его губах. Наблюдает за ней сквозь из-под опущенных век, боясь упустить даже долю секунды этой бесконечности. Он не собирается спрашивать, как и зачем она оказалась в его кровати. Не планирует выяснять, как долго она его ждала и чем еще тут занималась. Ему, по правде, не нужны ответы, которые он и так знает. Он хочет сказать ей об этом до того, как она придет в себя и начнет перед ним оправдываться, но, кажется, опаздывает. На чертову секунду опаздывает. Кароль резко замолкает, не меняя позы, не вырывая руку, просто окидывает его вмиг ставшим серьезным взглядом, в следующую же секунду переводя его куда-то на стену за мужчиной. — Дан, я… — Тшш… — перебивает, не давая девушке воспроизвести весь тот поток из ненужных объяснений, что наверняка только-только формулировался в ее голове, — Не нужно этого, я знаю. Кароль смотрит растерянно, но от Дана не укрывается благодарность и что-то еще в ярко-голубых сейчас глазах. Его маленькое море, не подвластное даже самым заядлым морякам. — Ты никуда не спешишь? — просто спрашивает, с наслаждением отмечая огонек, что загорается на самом донышке зрачков. Его грандиозный шторм. Уточняет: — Сейчас. Кароль качает головой, тепло улыбаясь, когда он согласно кивает, притягивая ее к себе и закрывая глаза. — Тогда спой мне колыбельную. Я так устал… — шепчет в ее волосы, наслаждаясь их изумительным ароматом и ее тихим смехом. Целует за ушком, чувствуя, как она замирает, покрываясь мурашками от макушки до пят, и — на выдохе: — Будь ласка, Тань. Она вздрагивает, но — тут же — расслабляется, словно отпуская себя. К нему, вместе с ним. Летать. Не говорит ни слова больше, и уже на границе сна и реальности Дан слышит, как она начинает петь. Знакомое, но такое важное: — Намалюю тобі зорі, Що падуть з небес вночі… Он просыпается в пустой постели, но страх того, что она опять сбежала, проходит в первую же минуту — Дан чувствует ее присутствие в своей квартире также хорошо, как чувствует стук сердца в своей груди. Он счастливо улыбается, раскидываясь на подушках и слушая шорохи, что доносятся, судя по всему, из кухни. В любое другое утро он бы еще понежился в теплой постели, но сейчас его тянуло к ней так, словно они были разными полюсами одного огромного магнита. С неведомой силой. Собственная квартира встречает Дана дождливым февральским Киевом в панорамных окнах гостиной и Тиной Кароль со сковородкой в руках. Кароль — с голыми ногами, в одном кухонном фартуке Балана поверх длинного свитера крупной вязки. Дьявол. Если бы каждое утро было таким, Дан Балан был бы жаворонком. Дан Балан умер бы от недосыпа из-за страха, что она может исчезнуть, пока он спит. Или — от воздержания. Как вариант. Он любуется ею еще пару минут, пока она наконец не поворачивается в его сторону, вздрагивая от неожиданности и в тот же момент заливаясь звонким смехом. Смущается и робко прячет взгляд, отставляя сковородку обратно на плиту. Дан думает, что будь он в президиуме какого-нибудь кинофестиваля, он без раздумий отдал бы все имеющиеся статуэтки за одну только эту сцену. Думает, что, если холод Тины Кароль его интриговал и закалял, то ее беззащитность его просто-напросто обезоруживает. Напрочь. По всем фронтам. Он окидывает взглядом тот небольшой беспорядок из муки и яиц, что она учинила на его кухне и думает, что позволил бы ей разрушить собственную империю, не пожалел бы целого мира ради искренней улыбки этой девушки. Дан подкрадывается к ней, даже не пытаясь стереть с лица восхищенное выражение. Он — кот, только Кароль для него что-то вроде валерианы: он самым обыкновенным образом теряет от нее голову. Тумблеры щелкают, крыша машет платочком, исчезая вдалеке. Дан прижимает Тину к столешнице, обнимает со спины, утыкаясь носом в россыпь локонов на затылке. Безнадежно пытается забить ее запахом легкие, вытесняя кислород к чертям. Ему ею не надышаться. Вселенная просто не продумала этот вариант. Кароль осторожно разворачивается в его руках, врезаясь в него смеющимся взглядом свысока. Плевать, что она смотрит снизу-вверх и дышит ему в грудь со своим ростом. Эта девочка живет на такой недосягаемой высоте, что простым смертным не просто не допрыгнуть, — не понять. Она и сама едва это осознает, удивительная. Янгол. Ее руки сами ложатся на его плечи, когда он склоняет голову, чтобы было удобнее тонуть в ее бездонных глазах. У него, в общем-то, больше нет выбора, — Дан спрашивает себя, а был ли он у него вообще когда-либо? Ведь сейчас он абсолютно ни о чем не жалеет. Он падает в чертово небо и ни о чем не жалеет. Мужчина подхватывает девушку под ягодицы, усаживая на столешницу и сразу же приникая к молочной коже губами. Сладкая, дрожащая, его. Только его. Дан не знает, в каком статусе они пребывают сейчас, но — видит Бог — если Кароль завтра скажет, что ему все это показалось, он запишется к психиатру. Если не сдохнет раньше. Кароль сидит на столешнице, комкает пальцами его футболку, задыхается стонами и смеется: — Дурак… а завтрак? Дан чувствует ее острые коленки у своих ребер — Тина обхватывает его своими невозможными ногами, в противовес собственным словам сокращая расстояние и лишая мужчину возможности думать о чем-либо. Кроме нее. — К черту завтрак, — выдыхает Дан, запуская руки под светлый свитер, балдея от ощущения ее кожи под своими пальцами. Это ведь ненормально, таких чувств… таких слов попросту не существует. Дан всегда считал, что люди, называющие любовь зависимостью, малость преувеличивают или банально утрируют, он снисходительно улыбался на каждое такое сравнение и сейчас готов был лично извиниться перед каждым, кому не верил когда-то. Секс, желание, возбуждение, — все слова казались слишком маленькими в сравнении с тем, что он чувствовал. Даже чертова любовь казалось пустышкой рядом с Кароль. Он ловит ее затуманенный взгляд, на секунду отрываясь от желанного тела. Облизывает пересохшие губы, глядя в глаза. — Тина, прости, но я… Я не могу без тебя. Никак, вообще, — шепчет он, продолжая сжимать ее тело в своих руках, не встречая сопротивления: — Я врос в тебя, Тань, слился, пустил под кожу, называй как хочешь, — пулеметная очередь слов — адресно — в сердце. — Я люблю тебя, Таня Либерман, — просто, — Я люблю тебя, Тина Кароль, — камнем, — Я люблю всех, кого ты так старательно прячешь или выставляешь напоказ, — ко дну, — Я люблю каждое твое слово, каждую ноту, каждую интонацию, — она задыхается его словами, а он не может остановиться. Не разрывая зрительного контакта, боясь прикрыть веки хоть на долю секунды, — они тонут друг в друге. Безвозвратно. — Я… — Тина все еще хлопает ртом, как рыбка, когда он снова возвращается губами к светлой коже, на которой уже проступила парочка отметин. Опаляет кожу шеи горячим дыханием, шепотом: — Мне не нужен ответ, который ты не можешь мне дать, Кароль. Я просто хотел сказать, что еще пара секунд и я не смогу остановиться, даже если ты меня об этом попросишь. Тина сильнее стискивает его бока ногами, заставляя посмотреть в глаза. — Глупенький, — улыбается нежно — на контрасте, говорит серьезно: — Я знаю, Дан. Прямым взглядом, ответом на все невысказанные вопросы, ставит точку парой коротких фраз, произнося их четко, почти что вызовом: — Я знаю. И: — Не попрошу. И — сама же — целует его в уголок рта почти невесомо, чтобы тут же прижаться к нему горячим телом и застонать в поцелуй, когда он окончательно теряет контроль, страстно впиваясь в любимые губы. Кароль говорит что-то про спальню, когда он прижимает ее к себе, подхватывая как пушинку, чтобы еще ближе. Еще сильнее. Больше. Он покрывает поцелуями-бабочками ее лицо, все-таки направляясь с ней в сторону постели, потому что они уже успели рассыпать пачку муки и, кажется, разлить тесто для блинчиков, на котором Дан не поскальзывается только чудом. Дану кажется, что даже чертов врезавшийся в Землю метеорит не остановил бы его сейчас. У этой Вселенной не осталось ни единого, мать его, шанса. Рай захлопывается ловушкой и в этот момент. Демоны. Исчезают. Весь мир вокруг распадается на атомы, Господь прикрывает глаза, усмехаясь. Дан Балан — тот самый счастливчик, что выиграл в его божественную лотерею. Сорвал чертов куш. Дан бережно укладывает девушку на постель, сразу же освобождая ее и себя от лишней одежды. Опускается сверху, не отказывая себе в соблазне полюбоваться потрясающим видом, глазами, в которых сейчас написано так много всего, что ему хочется орать от счастья. Сорвать чертов голос криком только потому, что там светится что-то очень похожее на любовь. Кароль оглаживает его плечи пальчиками, вновь обхватывая бедра мужчины своими коленками. Сейчас, малышка, он выплывет из твоих глаз и продолжит. Там, внутри грозовых туч радужек, Дан видит яркие всполохи. Звезды. И в этот самый момент, когда он с лихорадочными поцелуями опускается на нежную шею, она тихонько поет ему строчку из собственной песни, которую Дан не смог дослушать парой часов ранее. — І малюнок той складу, і в куточку підпишу, Що ті зорі, то є ти. Растворяется. Как шипучка в стакане воды растворяется в словах каждой из ее песен, что отпечатались на подкорке мозга. В ее тихом, тягучем, как патока, голосе и зрачках, что магнитом затягивают внутрь. В пропасть под названием «Тина Кароль». Он летит в нее бездумно. На крыльях. Целует яростно, терзает ее восхитительное тело поцелуями-укусами, желая попробовать на вкус каждый миллиметр молочно-белой кожи. Такая до невозможности сладкая, что Дану в какой-то момент кажется, что он давным-давно спятил. Умер и попал в рай, как в каком-то дешевом бульварном романе. Он упивается ее стонами, нетерпеливым шепотом, что требует-умоляет не изводить ее мучительными ласками. Будь он в состоянии говорить сейчас, он бы обязательно намекнул ей на то, что это его сладкая месть за целый год ожидания. Сказал бы прямым текстом, если бы мог хотя бы подумать о чем-то, кроме ее тела в своих руках. Только Дан не может. Не хочет даже думать о том, чтобы отвлечься от своего увлекательного занятия. Она хрипло шепчет его имя, то и дело зарываясь тоненькими пальчиками в черные кудри, когда он понимает, что это все. Апогей. Эдем и Коцит одновременно. Предел бесконечности, за которой. Они продолжают лететь. Он касается ее везде — Дану кажется, что на этом совершенном теле не остается ни единого места, где бы не побывали его пальцы или губы. Он не просто хочет ее. Он ее любит. Занимается с ней чертовой любовью и любит, кажется, абсолютно все, что связано с Кароль. Боготворит то, как звучит его собственное имя из искусанных до крови губ. На выдохе. Двигается осторожно, не разрывая зрительного контакта, не переставая целовать и шептать такое уже привычное, почти что банальное «Люблю». Наслаждение накатывает волнами, с его рычанием и ее мокрыми от слез ресницами. Он собирает губами соленые капельки с ее щек, ускоряя темп и только чудом удерживаясь в границах осознания: она его. Принадлежит ему. Полностью, без остатка, растворяется в нем каждой клеточкой и это так чертовски правильно, что кажется, что по-другому никогда и не было. Не будет — Дан не допустит. И, почему-то, он знает, чувствует, когда, переплетая их пальцы, встречает ее помутневший от наслаждения взгляд, что Тина тоже. Не допустит, не позволит, чтобы они раскололись на части, как две половинки того целого, которым были сейчас. Всегда. Кароль расцарапывает ему спину, кусает за плечо и совсем не кричит, как принято во всех этих глупых фильмах для глупых взрослых. Находясь на пике удовольствия, они не отпускают друг друга, наоборот — ближе. Запредельно. Взаимным признанием во взглядах. Переплетением тел. Одним целым душ. Точка. Он снова целует ее — банально — не удерживается, только в этом поцелуе, вопреки захватившему их океану страсти и безумия, — нет ни первого, ни второго. Там — щемящая в груди нежность, трепет и чувства, разрывающие грудную клетку. Там невесомое касание припухших от поцелуев губ, сплетение языков и обещание. Там все его «люблю». Там одно ее «тоже». Произнесенное одними губами, такое оглушительно-громкое, что Дана в один миг выбрасывает за все реальные и выдуманные рамки существующей Вселенной. Одновременно с ней — за грань. Сквозь плотно занавешенные темные шторы в спальню потихоньку пробирается рассвет, Тина Кароль в его объятьях поет ему колыбельную, потому что он попросил. Дан засыпает практически сразу, блаженно растворяется в ее голосе, думая, что, если она после этого, как обычно, сбежит, он простит ей. Простит ей все только за то, что сейчас она рядом с ним и поет ему свою «колискову». Сильнее прижимает его руки к своей груди и наконец-то перестает дрожать от холода. За то, что жертвует своими масками. Ради него. Дан уже крепко спит, когда Тина аккуратно разворачивается в теплом кольце мужских рук и едва слышно поет последнюю строчку. Стараясь не разбудить, нежно ведет пальчиком по острой скуле, на грани слышимости произносит: — Моє серце, то є ти.… Девушка усмехается, впитывая в себя черты любимого лица и принимая решение окончательно. Благодарит, украдкой оставляя невинный поцелуй на таких манящих губах и закрывает глаза. Тине Кароль всегда есть куда убежать, это, в общем-то, не проблема. Другой вопрос, зачем? Если конечный пункт назначения — здесь и сейчас. В его квартире, кровати, объятиях. Финиш и новый старт. Он прижимает ее к себе, словно почувствовав, о чем она думает сейчас. Также когда-то в детстве ее обнимал маленький Веня, когда просил, чтобы она не уходила. Разве она может? Она чувствует стук его сердца под своей кожей, они как правильно сложенные пазлы, общая картинка — шедевр Шагала, не меньше. Тина думает, когда она сможет сказать ему о том, что сама еще не до конца осознала? Ответить внятно на каждое из брошенных им сгоряча признаний. Она знает, что ничего честнее этого у Дана Балана нет, понимает, насколько сильно. Он. В ней. Тина Кароль не из тех глупых девочек, которым нужно что-то доказывать. Тина Кароль все знает сама, просто… К черту. Она тоже в нем. — Любить тебя — это награда небес, — заявляет он ей между прочим, когда Кароль стоит к нему спиной, замотавшись в простыню и наблюдая за Киевом из окон его спальни. Золотистые локоны живописно рассыпаны по мраморно-белой спине с парочкой родинок. — Раньше ты так не думал, — просто говорит девушка, даже не поворачиваясь к нему. Лопатками чувствует его приближение и, словно в доказательство, сильные руки тут же прижимают ее к себе. — Я всегда так думал, Кароль, — серьезно произносит он, утыкаясь подбородком в ее макушку, — Просто не всегда умел. Небо размыто серой февральской акварелью, на высоте девятнадцатого этажа — еще куда ни шло. Туман застывает на уровне пятого или шестого и отсюда, сверху, кажется мягким покрывалом, в котором время от времени мелькают красные фары автомобилей. — Любить, — добавляет Дан, не отрываясь от зимнего пейзажа за окном. Кароль приглушенно смеется, откидывая голову на мужское плечо и целуя в шею, сжимает черную простынь на груди, когда Дан подхватывает ее на руки, начиная кружить. Тина все еще хохочет, когда он наконец возвращает их в кровать, не разрывая объятий. Не прекращая поцелуев. Слова ложатся на белую кожу вместе с прикосновениями губ, вопросом: — Как мне жить без тебя, Кароль? — она ласково улыбается ему, разливая вокруг свои голубые моря. Он хмурится, обреченно качая головой: — Я не смогу тебя отпустить. Добавляет: — Не теперь. Она пальчиком разглаживает морщинки на его лбу. Штиль. — Не отпускай, — пожимает плечами, ловя его недоверчивый взгляд, — Дан, ты же знаешь, я не разбрасываюсь словами. — И не спишь с теми, кто в тебя влюблен, — Дан ухмыляется, из последних сил сдерживаясь, чтобы не наброситься на нее прямо сейчас. С замиранием сердца ждет ответа, чувствуя, как внутри все холодеет от ее пронизывающего взгляда. Парапет. — Если только не влюблена сама.

***

«Як світло проб'ється через наші штори, Ми знову з тобою, як всі заговорим. А поки ше темно є в нашій кімнаті, Давай з тобою будем просто…»