Янгол

«Де я? Ти напевно не пам’ятаєш, Куди іти. Ти мене не за того маєш. Я піду, я залишу крила. Давай і ти. Налаштовуй свої вітрила»

***

На репетицию они приезжают вместе. Заходят — вопреки ожиданиям — тоже вместе. Тина не просит его зайти позже и не задерживается сама, но ее быстрый взгляд, пойманный Даном у самого входа в павильон, кажется ему настолько сложным, что он решает не рисковать. Отношения с этой женщиной — лезвие ножа, и не то чтобы Дан Балан боялся шрамов, нет — боялся он только за нее. И плевать на то, что этот самый нож их недосказанности давно вошел в его грудь — опасно — у самого сердца. Дан думает, что ему категорически нельзя было влюбляться, тем более — в Кароль. На таких, как она, нужно вешать табличку «смертельная опасность». Двести двадцать чертовых вольт. Разряд. Она осторожно касается его ладони как раз в тот момент, когда они переступают порог съемочной площадки, и в них врезаются пару десятков возмущенно-равнодушных взглядов. Безмолвная поддержка или последняя просьба, прежде чем окунуться в водоворот голосов? Дан натягивает привычную ухмылку, скрывая любой намек на растерянность. Тина поправляет ворот водолазки, скрывая последствия сегодняшнего утра. Дан хотел бы назвать это ничьей, если бы не был так уверен в том, что она обязательно возьмет реванш. И в том, что он отдаст ей любую победу за одну лишь многообещающую улыбку вроде той, что она бросает ему перед тем, как скрыться в толпе. Их никто ни о чем не спрашивает, когда они прогоняют открывашку для боев. Не спрашивает, когда они бок о бок дают советы своим участникам. Не спрашивает, когда вся команда во главе с Завадюком прямо на площадке поздравляет Кароль с днем рождения, а та тихо благодарит, громко смеется и — украдкой — смотрит на Дана, который послушно соблюдает дистанцию и не позволяет себе ничего лишнего. Не позволяет себе задерживать на ней взгляд слишком долго и всеми способами глушит мысли о том, что, кажется, готов смотреть на нее всегда. Ни больше, ни меньше. Дан Балан — ценитель музыки, алкоголя и женской красоты. Кароль — идеальное сосредоточение всего и сразу. Он упускает из виду момент, когда Тина исчезает. Буквально — из павильона, не говоря ни слова, уматывает куда-то с Орловым, оставляя мужчину мучиться в догадках и нервно крутить в пальцах мобильный. Дан проклинает свою гордость раз за разом набирая и стирая ее номер. Проклинает самого себя, отбрасывая телефон на кресло и решительно направляясь к своим участникам. Балан думает, что такими темпами он уже должен был бы написать книгу — что-то вроде «Сто способов справиться со стрессом, когда вы влюблены в Дьявола». Способ первый: выпустить пар на ни в чем неповинных людей. Ладно, возможно, это были бы не самые лучшие советы. Дан вообще не любил срывать свою злость на ком бы то ни было, но сейчас ему срочно нужно было вытеснить мысли о ней из своей головы, и парочка лишних репетиций со своей командой кажется ему не самым плохим вариантом. На четвертом круге прогонов, когда он успевает загонять ребят настолько, что самые смелые из них перестают стесняться в выражениях, бубня себе под нос что-то о слишком дотошных наставниках, в павильоне внезапно возникает их спасение, накрывая глаза Дана ладошками в жесте «угадай». Дану кажется, что вся его проблема в том, что у него не получается не думать о Кароль. Совершенно. Только остатки здравого смысла и чувствительное обоняние, уловившее нотки сладкого женского — не ее — парфюма, подсказывают ему, что он абсолютно потерян для общества. Для каждого, кто не является Тиной Кароль. — Ты молчишь слишком долго. Уснул что ли? — насмешливо-теплый тон Дашки, его пиар-менеджера, сбивает с мысли и возвращает в реальность. Дан выдыхает ее имя, мягко убирая руки и заключая девушку в дружеские объятия. Он действительно соскучился по ней за то время, что она уходила в незапланированный отпуск, как его называл Балан, чтобы закончить ту тысячу дел, которые ее шеф бросил в Лос-Анджелесе. Отпуск, да. — Ты разве не в конце месяца должна была прилететь? — спрашивает Дан, объявляя репетицию оконченной и делая вид, что не замечает всех тех благодарных взглядов, которыми его команда награждает пиар-менеджера. Даша закатывает глаза, всем своим видом показывая, что думает об этом сорокалетнем ребенке по имени Дан Балан. — Данчик, — начинает она вкрадчиво, намеренно используя ту самую форму его имени, доступную лишь избранным, — Ты бы открывал почту хоть иногда.  — Я открываю, — просто отвечает Дан, скользя взглядом по медленно пустеющей площадке. Девушка окидывает его придирчивым взглядом, задерживаясь на мешках под глазами и покрасневших от недосыпа белках. Недоверчиво хмыкает: — Знаю я, что ты открываешь. Дан… Мужчина вскидывает руку, жестом останавливая ненавистный поток нотаций. Как будто бы он не знает. Даша устало выдыхает, переводя взгляд на собирающих оборудование ассистентов. — Все так плохо? — участливо интересуется она, уверенная, что он поймет ее правильно. Черт бы побрал этих проницательных пиарщиков. Дан прячет лицо в ладонях, зарываясь пальцами в волосы и потирая глаза. Воспоминания о нежных касаниях Кароль не заставляют себя ждать. Каких-то пару часов… Все очень плохо. — Ну почему же… — хрипло смеется он, поднимая взгляд, — Сегодня мы приехали вместе, — говорит в пустоту, осознавая, что прошедшая ночь в сущности ничего между ними не изменила, не прояснила даже, — А потом она уехала. Только сильнее затянула узлы. Черт. — Судя по тому, что у нее сегодня день рождения, а праздники она в основном проводит с семьей… Балан различает настороженные нотки в голосе пиар-менеджера, неужто боится его задеть? Даша не спешит заканчивать реплику, поэтому ему приходится посмотреть на нее — с легкой ухмылкой и поднятыми в немом вопросе бровями. Девушка злится, снова закатывая глаза. Дану прекрасно известно, что из всех его личностей, больше всего она ненавидит именно эту — молчаливую, раздражительную и язвительно отвечающую на все выпады в свою сторону, излишне проницательную и замкнутую от всех на сотни замков. Известную только самым близким. Даша срывается, возмущенно цокая языком и мысленно посылая своего молдавского босса далеко и надолго. — Дан, ты меня прости, конечно, но недотраху на твоем лице позавидуют даже школьники, — она слышит, как мужчина натянуто смеется, продолжая: — Я сейчас тебе как друг говорю, а не как пиар-менеджер. Хотя и как пиар-менеджер тоже, куда делся мой Дракула-шеф? Кто будет соблазнять девушек по всему миру, я что ли? Она пытается шутить, он — улыбаться. В его окружении девушки делились на три типа: «все», «близкие» и «Кароль». Если упустить тот момент, что одна украинская певица подмяла под себя целую категорию, предварительно ее создав, то во второй сочетались женщины с только такими вот несносными характерами. Ну, потому что Дан Балан — мазохист и клубок противоречий, другие рядом с ним попросту не задерживались — все они в какой-то момент начинали хотеть большего. А Дан большего не хотел. До определенного момента. — Как пиар-менеджеру я бы сказал тебе, что такие шутки чреваты увольнением, — не прекращая смеяться, говорит Дан, — А как другу… Он качает головой, впервые не зная, что сказать. Не то чтобы он не мог соврать, и дело даже не в том, что его ложь Даша распознает в два счета. Просто Дан Балан не врет себе. Он действительно не знает. — Прежде чем ты меня уволишь, — произносит Даша со смешком, не желая переходить опасные границы: без алкоголя в голову Дракулы лучше не лезть, она выучила это за пару лет совместной работы. Добавляет между прочим, рассматривая свой маникюр:  — У тебя там мобильный уведомлением мигает, ты бы взглянул. Дан благодарно улыбается ей прежде чем разблокировать свой смартфон, игнорируя глупую надежду на что бы то ни было. Она. Уснувшие было черти любопытно вскидывают лохматые головы, глупые… Лаконичное «Веня приехал» сбивает с толку. Первые секунды. Дан не знает, что он должен чувствовать по этому поводу. Он понимает, что Кароль перед ним оправдывается. Понимает, что она вообще не обязана этого делать. Понимает, что это ни в какие рамки их извращенной дружбы не лезет. Понимает, что больше совершенно не знает, кто они друг другу. Понимает и — оставляет сообщение без ответа, пряча телефон в карман и игнорируя не сползающую с лица усмешку. Без вариантов. Кароль не спит с коллегами. Она сама ему об этом говорит. Заявляет между прочим, когда он врывается в ее гримерку после первого прямого эфира: — Дан, я не знаю, что ты там себе придумал, но я не сплю с коллегами по площадке. Девятый голос неизбежно подходит к концу, а у Балана самую малость едет крыша и рвутся тросы его воистину железной выдержки. Он подходит к ней вплотную, дьявольски ухмыляясь и притягивая к себе за талию. Она вскидывает на него горящий взгляд, в котором читается возбуждение и злость. Слишком. Сильно. Мысленно он занялся с ней любовью уже несколько сотен раз, только все это — не то. Дан не умеет проигрывать. — А мы коллеги? — выдыхает хрипло в молочную кожу шеи, удовлетворенно наблюдая мгновенную волну из мурашек. — Я не сплю с коллегами, друзьями и теми, кто в меня влюблен, — чеканит Кароль и сталь ее шепота совершенно не вяжется с лукавой ухмылкой. Эта женщина — сплошной контраст, расплавленный благородный металл. Белое золото. — Ты решила хранить целибат? — насмешливо бросает он ей на ушко, чувствуя, что она, как и он, уже на пределе. Вопрос в том, на каком из? — Серьезно, кенгуруш, в этом мире есть хоть кто-то, кто проходит по этим твоим критериям? Она бросает на него раздраженный взгляд, когда он нахально скользит рукой по женскому бедру, обтянутому такой ненужной сейчас тканью. Чувствуя сразу так много всего, что сам себе не верит. Адреналин, риск, опасность. Возбуждение. Серьезно, Балан? Азартная игра на подобие смерти, снова — в очередной раз. Они уже зависимы, им уже не слезть. Кароль сбрасывает его руку, отталкивая со всей своей эфемерной силой — Дан сам делает шаг назад, замечая в ее глазах тень страха. Она тяжело дышит, словно загнанная лань, и Дан почти ненавидит себя в этот момент. Потому что довел. Потому что отступает. Вылетает из злосчастной гримерки, не говоря больше ни слова. Чувствует ее прожигающий взгляд на своем затылке и мысленно просит прощения у этой хрупкой девочки, которую внезапно стал бояться сломать. Нельзя, Дан. Нельзя. С Веней он знакомится уже на следующий день. Съемки проходят довольно сумбурно и не то чтобы это было чем-то из ряда вон, но все же количество людей и камер делают свое дело, и Дан включается в работу с первых же секунд на площадке. Ему не удается поймать Кароль в перерывах между моторами и все, что ему остается, это теплые взгляды и давным-давно ставшие привычными шутки об их отношениях. Непривычным Дану кажется только то, что шутит их — внезапно — Тина. Играется с божьей коровкой, невесть откуда взявшейся в промерзшем павильоне в конце января, ласково улыбается и, черт возьми, касается его. Дан сбивается со счета количеству этих прикосновений, но довольный взгляд Завадюка подсказывает ему, что со своей задачей они справляются на отлично. Она поет ему свою песню с его участниками и Дану кажется, что только слепой не заметит того, что между ними происходит. И это тоже не было бы проблемой, если бы он сам хоть на секунду понимал, что же между ними происходит. В какой-то момент этого происходящего становится так много, что Дан уже было начинает перебирать в голове адреса ликероводочных на пути к дому, а потом. А потом Кароль знакомит его со своим сыном. Съемочный день почти завершен, им остается отснять последнюю на сегодня пару участников из команды Тины, и Дан практически уверен, что ничего особенного в этот день больше не произойдет, но Вселенная, видимо, решает доказать ему, что может быть непредсказуемой, в очередной раз ломая его планы. Кароль как раз разговаривает с Дашей, и он даже из своего кресла замечает, как она дрожит от холода в своем белом платье. И не то чтобы Дану не нравилось, как она в нем выглядит, но его немного очень сильно бесило то, что она постоянно мерзла и ленилась накидывать халат в перерывах. Как маленькая, честное слово. Он закатывает глаза, подходя к ней и без лишних слов накидывая на голые плечи свой пиджак, просто потому что. «Потому что», на самом деле, более чем веская причина для подобных поступков. Дан рад, что никто в павильоне больше не придает значения его действиям, хотя ему, в общем-то, всегда было фиолетово на реакцию окружающих. В отличие от нее. У них все еще не было возможности нормально поговорить после случившегося вчера утром и, конечно же, они не избегают этих возможностей нарочно, просто сейчас, когда они наконец остаются наедине — в водовороте людей, софитов и прочей мишуры — ее прямой взгляд говорит ему, что все это утратило былое значение. Для нее — тоже. В их глазах обещаний больше, чем в предвыборных кампаниях кандидатов куда бы то ни было. Слова исчезают из пространства вместе с сантиметрами расстояния — ненужные, неважные, не для них. Невысказанное тонет в последних минутах перерыва, когда их безмолвный диалог нарушает Веня: тактично прерывает разговор робким «мам», обнимает Кароль за талию и сообщает, что ту ищет Орлов. Дан наблюдает за ними с интересом, смотрит, как Тина благодарит мальчишку и ласково треплет по волосам, как бросает на сына полный любови взгляд и немного забывает, как дышать. Запрещает себе надеяться. Кароль переводит глаза на мужчину, улыбаясь уголками губ. — Вень, знакомься, это Дан Балан, мой… — мальчик хмурится в ожидании конца фразы, но послушно пожимает протянутую для знакомства руку, — Друг. Последнее слово она произносит на контрасте серьезно — ему, Дану, в глаза. Стратегическая ошибка, девочка, — он слишком хорошо изучил всех чертят на дне твоих зрачков. — Очень приятно, — произносит Дан и не может сдержать теплой улыбки, когда Веня облегченно выдыхает, одновременно с этим окидывая его придирчивым взглядом. Внимательные, сверкающие неприкрытым любопытством глаза за стеклами очков на секунду задерживаются на пиджаке мужчины, в котором все еще стоит его мать. Мальчик едва заметно ухмыляется. — Это же тот bad guy, о котором ты говорила? — спрашивает он невозмутимо, переводя невинный взгляд на растерявшуюся от неожиданности Кароль. С каждой секундой этот смышленый ребенок начинает нравится Дану все больше. Он смеется, тут же переводя взгляд на Тину в ожидании ответа. Вечер перестает быть томным. — В анонсе, — поясняет девушка, смазанным жестом указывая куда-то в сторону площадки, выдыхает с обреченной улыбкой на губах: — Да, малыш, это он. — So… — тянет Веня, незаметно переходя на английский и поочередно бросая хитрые взгляды на смутившихся взрослых, — Very bad? Тина фыркает, складывая руки на груди и намеренно передавая эстафету неловких вопросов Дану, пока тот еле сдерживается от того, чтобы закатить глаза. Еще один манипулятор — яблочко от яблони, как говорится. — Actually, no, — отвечает мужчина в тон мальчику, подмигивая на его оценивающий взгляд. — Not for my friends, — добавляет он уже более серьезно, когда Кароль оставляет их одних, убегая поправлять грим перед последним мотором. Веня рассматривает его еще минуту, прежде чем удовлетворенно кивнуть и убежать на площадку вслед за мамой. В павильоне как раз объявляют конец перерыва и Дан с улыбкой занимает свое место, мысленно приветствуя новый уровень их несуществующей игры. Отвечает воздушным поцелуем на ее настороженный взгляд и шлет свой самоконтроль к чертям прямо перед камерами. Подходит сзади, танцует и обнимает так, словно нет между ними всей этой поднаторевшей недосказанности, словно она не вздрагивает и не покрывается мурашками, стоит ему к ней прикоснуться, словно он и правда просто хороший друг. Что же… Дан терпеть не может притворяться, но он может быть другом. Правда, может. Даже для той, вариант дружбы с которой не предусмотрен самой Вселенной. Точнее — только для той. Он знает, что дружбы у них не получится, но ради нее он готов попытаться. По правде говоря, Дану кажется, что он на слишком многое ради нее готов. На чертово все. Бои подходят к концу одновременно с тем, как заканчивается терпение Дана. Он действительно был готов с ней дружить, что бы там под собой не подразумевала эта так называемая дружба, единственное — он совершенно не был готов к тому, что Кароль начнет так банально его избегать. Он не знает, что она там себе навыдумывала в ночь между первым и вторым днями съемок, но факт оставался фактом — Тина снова ускользала. Да, в павильоне присутствовал Веня, да, Вова не переставал трещать о рейтингах, а Потапу все никак не надоедало шутить об их «дружбе», но это все было очень сомнительной причиной, чтобы убегать от него в коридорах, игнорировать редкие смс и так натянуто улыбаться. Что-то произошло и это что-то не давало ему, Дану, расслабиться. Не давало нормально дышать, вызывая зуд под кожей каждой фальшивой улыбкой. Требовало ответов здесь и сейчас. Завадюк благодарит всех за окончание съемок, когда Дан, будучи уже на полпути к гримерке Кароль, замечает Орлова, увлеченно беседующего с Веней. Отлично. Он как ни в чем не бывало заходит к ней, захлопывая дверь за своей спиной, одним резким движением отрезая их от внешнего мира. Кароль наблюдает за его действиями молча, смотрит в глаза, пока он, не прерывая зрительного контакта, подходит вплотную. Прижимает к стене — без рук, одним взглядом перекрывая ей все пути отступления. Одним взглядом лишает воздуха. Она дышит через раз. Дан видит в ее глазах то признание, которое она так боится произнести вслух. Ты мой кислород. Видит прежде, чем она успевает опустить голову, снова прячась от него в своем собственном мире. Нет, малышка. Больше нет. — Тина… Кароль качает головой, вскидывая умоляющий взгляд. Шепчет чуть слышно: — Не надо, пожалуйста, Дан, — умоляет. Их общий ад замирает в ожидании приговора, покорно склоняет голову на гильотину. — Надо, — и его взгляд — ледяная сталь лезвия, он тоже так чертовски устал умирать, — Что происходит, Тань? Она вздрагивает, когда он произносит ее имя. Сама же вложила ему в руки единственное оружие против себя. Единственное спасение. Неужели все еще верит в то, что он может прекратить пытаться? Дан слышит судорожный вдох и словно в замедленной съемке наблюдает, как ее голова ложится на его плечо. Утыкается носом куда-то в ключицу, пока он сжимает руки в кулаки, не предпринимая никаких попыток прижать ее к себе. Ближе. Как бы сильно ему этого не хотелось. Вопреки просьбам верных ей собственных демонов, добивает: — Что между нами происходит? И, кажется, это все, на что его сегодня хватит, потому что он — тут же — сдается. Вопреки собственным запретам, прижимается щекой к ее волосам, вдыхая аромат яблочного шампуня и лака для волос. Теряя голову напрочь, слыша ликующие крики чертей из глубин собственной души. Это в стократ сильнее него. Это — жизненно-необходимая доза его личного наркотика. Его личная горькая панацея. Его самый сладкий яд. Зарыться носом в волосы, опаляя дыханием тонкую шею, проникая диффузно прямиком под кожу — туда, где пульсирует кровь. Дракула еще никогда не был так близок к сумасшествию. Он невесомо касается губами нежной кожи за ухом, умоляя самого себя сдержаться. Не слететь с катушек прямо сейчас. Его ангелы безразличны к молитвам. Что же… Справедливо. — Я не знаю… — он чудом различает ее шепот, речитативом: — Я больше не знаю. Дан… Я не знаю, не знаю, не знаю… Ему хочется спросить, а кто знает? Кто? Есть в этом мире хоть кто-то, кто еще в курсе? Они все зашли слишком далеко. — Тише, малышка, тише… — он нежно гладит ее по волосам, когда она все-таки прижимается к нему, оксюмороном — тонет в его объятиях, чтобы он случайно не заметил ту маленькую капризную девочку, которую она так отчаянно прячет внутри. Глупышка. Он выучил каждую из ее личностей — исписал их именами оболочки собственного сердца. Слишком сильно увлекся. Так просто и так банально подсел. — Мне страшно, Дан, — признается она, отстраняясь. Поднимает на него блестящие от предательских слез глаза, пытаясь вдохнуть как можно больше воздуха, прежде чем броситься в пучину. С разбегу:  — Я боюсь. И — ответом на немой вопрос, на его пронизывающий взгляд, что давно уже пробрался под кожу, пахнущую ванилью, яблоком и корицей, — выстрелом: — Тебя, себя… Контрольным, в глаза: — Нас. Это слово обрушивается между ними — пропастью и мостом над нею же. Они словно канатоходцы на разных краях одной бездны. Длиною в полшага. Расстоянием в жизнь. Кароль смотрит на него, словно пытаясь запомнить, отпечатать на внутренней стороне век каждую черточку, смотрит так, словно уже готова поднять белый флаг. Ее голос врезается в нервы, — вибрацией. Эхом. Нас. Нет. — Почему? — «я с тобой», — Ты же знаешь, что я… «Люблю тебя» Он старательно обходит все острые углы, чтобы не ранить ее еще больше, хотя собственное сердце захлебывается кровью от колюще-режущих каждого из сказанных ею слов. Он всегда будет выбирать ее. Кароль не дает ему закончить, порываясь вперед и прикладывая тонкий пальчик к его губам. Просьбой: — Молчи, — качает головой, виновато улыбаясь: — Пожалуйста, молчи. Грань. Дан слишком отчетливо видит надвигающуюся бурю в голубых глазах. Запоздалое штормовое предупреждение. — Почему? — начинает шепотом, ухмыляясь. Сам не замечает, как теряет контроль на океанском дне ее глаз, — Потому что чувствовать у нас здесь только ты умеешь, да, Кароль? Он никогда не позволял себе быть жестоким рядом с ней. Не допускал даже мысли о том, чтобы причинить ей боль. Даже сейчас. Дан ненавидит себя за эти слова сразу же. Видит, как она отшатывается от них, как от удара, как тут же натягивает самую непроницаемую маску из своего огромного арсенала, как закрывается, отступая. Черт. Идиот, какой же ты идиот, Балан. — Ты и понятия не имеешь о том, что я чувствую, — отвечает наотмашь — произносит ледяным тоном, прожигая его взглядом температурой в абсолютный ноль. Все двести семьдесят три с отметкой минус по чертовому Фаренгейту. Он тоже себя за это ненавидит, девочка. Ненавидит и — срывается. Хватает Кароль за плечи, прижимая к стене, подходя вплотную, кричит шепотом в самые губы: — Ну так расскажи мне! Расскажи, Тань! Демоны срывают связки ревом, замечая зарождающийся на донышке голубых глаз пожар. Так отчаянно просятся домой, что Дан идет у них на поводу не раздумывая. Видит, как Кароль теряется от его напора, как судорожно хватает ртом воздух в тщетных попытках вдохнуть. Он пожирает ее изголодавшимся взглядом, почти что физически ощущая, как у всех систем организма разом перегорает проводка. Показатели слетают, счетчики обнуляются, она открывает рот, чтобы ответить, но — слишком поздно. Слишком, черт возьми, поздно. Столкновения не избежать. Отголоски рассудка Дана тонут, растворяются в одном-единственном проточившем мозг вдоль и поперек желании, что в один миг сметает абсолютно все здравые мысли подчистую. Почувствовать. Слизать ненавистную соль с ее губ. Пройтись языком по каждой трещинке. Точка невозврата растворяется вдалеке. Дан целует ее резко, не спрашивая разрешения, сразу врывается в рот языком, исследуя каждый миллиметр губ и тела, что не перестает дрожать в его руках. Вечность застывает, чтобы в следующее мгновение раскрошиться в прах, потому что Кароль… Черт. Кароль отвечает. Сперва робко, едва шевеля губами, а спустя секунду, срывая последние ограничители, стонет в поцелуй и сама же прижимается к нему всем телом, до боли стискивая широкие плечи. Страсть набирает обороты по спирали, закручивается возбуждением, ураганом стирает границы дозволенного. Злость горчит на кончике языка — своего или чужого — больше не разобрать. Желание разъедает вещество в голове, чеканит набатом: Больше. Глубже. Сильнее. Дан шипит, когда она прокусывает ему нижнюю губу, тут же слизывая мгновенно выступившие капельки крови. Видит свое отражение в расширенных зрачках прежде чем опуститься с поцелуями на тонкую шею, прикусывая белоснежную кожу, пьянея от ее вкуса. Упиваясь вседозволенностью, эфемерной властью над любимым телом. Он — наркоман, она — его доза. Он попросту не может ею насытиться, оставляет отметины вдоль ключиц, снова и снова возвращаясь к истерзанным губам, наслаждаясь тихими, срывающимися стонами. Дан шлет Вселенную к черту, одним резким движением смахивая со стола кучу каких-то ненужных вещей и подхватывая Кароль под бедра. Усаживает девушку на поверхность, не отрываясь от желанного тела. К черту. Голоса в коридоре, незапертую дверь, их дружбу, что только что канула в небытие. К черту. Кароль мычит что-то бессвязное в его губы, когда он становится между ее колен, пуская в ход руки. Он не станет просить прощения. Черт бы его побрал, если он хоть на секунду может это контролировать. Толкается бедрами, укусами по линии челюсти — больше. Россыпью засосов на шее — слизать капельку пота, захлебнуться ее приглушенным стоном, чувствуя трясущиеся ладони, что безуспешно пытаются перехватить его собственные руки. Еще пару секунд, Кароль. Дьявол. Ему мало. Ему так чертовски мало ее. Всегда будет. — Дан… Дан, Дан, Дан… — срывающийся шепот на выдохе, когда ей все-таки удается поймать его пальцы и затянутый поволокой взгляд, — Подожди, нам нельзя… Обессилено утыкается лбом в его плечо, не предпринимая никаких попыток выскользнуть из объятий. Слушает, как он пытается усмирить собственное дыхание и заходящееся стуком сердце. Мужчина хрипит в ее волосы, только сильнее сжимая руки на тонкой талии: — Нам можно. — Не сейчас и не здесь, — Кароль не рискует спорить, им просто нужно успокоиться. Просто, черт возьми, успокоиться. Просто потушить ад внутри. Не стоит звать пожарных, они уже — дотла. Атмосфера в ее гримерке накалена до предела. Как и всегда — рядом с ним. Он хмыкает, заставляя себя собраться и сделать шаг назад. Взять себя в руки, собрать остатки серого вещества по кусочкам, с наслаждением рассматривая результат собственной работы. Растрепанные золотистые локоны, порвавшаяся бретелька дизайнерского платья, бездонные зрачки и припухшие от поцелуев губы. Кароль в любом своем виде — шедевр. И только что этот шедевр почти принадлежал ему. — Тина Кароль не спит с друзьями? — он не знает, зачем напоминает ей слова, сказанные ею почти год назад. Возможно, он просто хочет разрядить обстановку. Возможно, ему просто нужно хоть как-то усмирить бунтующих внутри чертей. Возможно, ему просто нравится, как она вскидывается после этой фразы, сжимая руки в кулаки. Возможно, ему просто самую малость больно. Кароль без особого труда чувствует обиду, что слишком явно сквозит в его словах. Сама не знает, когда успела так хорошо выучить каждую из его интонаций. Страшнее этого осознания только то, что они как-то незаметно для самих себя стали слишком близкими друг для друга. Ближе, чем коллеги, друзья и — даже — любовники. Ближе, чем она могла себе позволить. Они договорились не врать друг другу, и это все еще не было для нее проблемой. Проблема была в другом — у нее больше не получалось врать себе. Девушка слезает со стола, поправляя платье и нарочито игнорируя повисший в воздухе вопрос, только закатывает глаза и — тут же — тупит взгляд. Балан думает, что смена эмоций на лице Кароль достойна целого фильма. Чертов двадцать пятый кадр. — Просто дай мне время, ладно? — тихо просит она, понимая, что сил сопротивляться этому у нее больше нет. У нее, по правде, нет даже надежды на то, что они вдруг появятся. Ей просто нужно время. Дан даже не спрашивает, сколько. Сколько бы там ни было… Он обещал. Потому что ему просто нужна она. Всегда. Он медленно кивает, осторожно огибая замершую девушку на пути к многострадальному столику, чтобы оставить там дубликат ключей от своей киевской квартиры. Оставляет нежный поцелуй на ее щеке и выходит за дверь, пока Кароль слишком в шоке, чтобы задавать вопросы и протестовать. Дан думает, что ему бы давно пора привыкнуть к тому, что в их отношениях слишком много «начал» и ни одного нормального «конца». Думает, что у адекватного человека, окажись он случайным зрителем, наверняка бы давным-давно поехала крыша за ними наблюдать. Думает, что Бог там у себя на облаках точно спятил или, как минимум, потерял к ним интерес, но Дан все равно ему благодарен. Кажется, он получил намного больше, чем когда-либо осмеливался просить. Он научился любить. Дан улетает из Киева тем же вечером. Не по причине любовных драм, при всем уважении к оным, он, Дан Балан, — все еще известный артист, певец, композитор и далее по списку. У него всегда есть чем заняться — причем не в одной только украинской столице. Дан запрещает себе мысли о том, что завалил себя работой лишь бы не думать о ней. Он работает над продакшном, умудряется делать десяток дел одновременно, совмещая в себе вечного ребенка-раздолбая и неутомимого музыканта-трудоголика. Перестает обращать внимание на то, как этим восхищается его родная команда и как скептически хмурится, наблюдая за ним, его же пиар-менеджер. Он благодарен Даше за молчание. Благодарен, потому что, когда он говорит ей, что дал Кароль ключ от своей квартиры, Даша только закатывает глаза и уже привычно не спрашивает у него, почему. Дан даже себе не пытается объяснить причины этого поступка. Думает, что все, что касается Кароль, в его голове — табу. Неразгаданная загадка человечества в графе «необъяснимо, но факт». Он курсирует по маршруту «Нью-Йорк — Лондон — Кишинев», довольный тем, что список задач почти вытесняет из его головы мучительное ожидание. Дан, в общем-то, никогда не скрывал того, что не умеет ждать. Не в тех моментах, где дело касалось его чувств. Впрочем, справедливости ради, он и не влюблялся никогда так, как сейчас. Так — остро, болезненно, на грани. Дан ненавидел зависимости по той простой причине, что они ограничивали свободу. Он в своей жизни был зависим только от музыки и сильных эмоций, Кароль же ворвалась в его жизнь с первой, окатив волной из вторых. Нахально и без разрешения стала третьей. Хуже всего было то, что у Дана Балана было достаточно ума и опыта, чтобы понимать — это не лечится. Как говорится, диагноз «любовь», прогноз неутешительный. В начале февраля он на пару дней заезжает к родителям, ловко увиливая от расспросов матери, отчитывается о ближайших планах, ухмыляется в ответ на хитрые взгляды отца и окончательно приходит в себя уже в аэропорту в ожидании посадки на Киев. Он снова потерял Дашку по дороге, чему, по правде, оба были несказанно рады. Он держал рядом людей под стать себе — этаких виртуозно маскирующихся под экстравертов интровертов. Все они были слишком сильно влюблены в свободу и отсутствие границ. Он как раз решает, когда ему лучше подъехать в свою киевскую студию, когда видит всплывающее уведомление о новом сообщении от Орлова. Простое «мы в Киеве, небольшой перерыв в туре» взрывается перед глазами фейерверком. Балан честно не может вспомнить, просил ли он у Паши информировать его о планах Кароль, но — в любом случае — сейчас он был искренне благодарен проницательному парню. Дан усмехается, осознавая, что в их окружении их «роман» давным-давно перестал быть тайной для всех, кроме них самих. Он вспоминает, как Тина говорила ему, что не спит с коллегами, друзьями и влюбленными в нее. Улыбается, понимая, что успел прописаться сразу во всех трех категориях. Они ломали системы миров друг друга также методично, как и нарушали собственные правила. Сходились, как чертовы пазлы, — по всем параметрам. Необратимо. Накануне отъезда из Кишинева Дан все же решает перебрать вещи в своем неизменном чемодане, путешествующим с ним из города в город. В общем и целом, Дан привык передвигаться налегке и лишний багаж чего бы то ни было его тяготил. Балан с улыбкой отмечает, что подобный принцип прошивал абсолютно все сферы его жизни. Он любил избавляться от ненужной мишуры, оставляя при себе только самое необходимое. В карманах, в мыслях, под ребрами. Каждая квартира, в которой он время от времени жил, имела необходимый запас одежды и книг, каждый город, — вдохновения и возможностей, каждая страна — людей и воспоминаний. За сорок лет жизни Дан научился пользоваться исключительно опытом, не таская за собой груз прошлого, поэтому, когда на самом дне чемодана он натыкается на тот самый, подаренный ею, украинско-молдавский словарь, он всего лишь самую малость удивлен. Да, эта вещь была дорога ему — как минимум, и, в общем-то, ее наличие в «самом необходимом» было не то чтобы неожиданным, просто за полтора месяца произошло так много всего, что ему кажется, будто эта маленькая книжка родом чуть ли не из прошлой жизни. Сколько таких было у Дракулы? В какой-то момент он попросту бросил попытки их сосчитать, научившись кайфовать в каждой подаренной ему вечности. Дан открывает словарь на первой попавшейся странице, скользя глазами по уже почти родному языку и не может сдержать смешок. Вселенная явно сегодня в ударе. Он открывает диалог с Кароль, стараясь не думать, как она воспримет его сообщение среди ночи, учитывая, что он не писал ей с того самого разговора. В конце концов, он — Дан Балан, и кто ему запретит творить, что вздумается? Он отправляет ей одно-единственное слово, по сложившемуся обычаю — на украинском языке. Короткое «Кохаю» светится в голубой рамке в числе отправленных и Дан уже было думает отбросить телефон подальше, уверенный в том, что она не станет ему отвечать. В плане, даже если Тина прочитает сообщение и решит на него ответить, вряд ли она поверит в то, что ему понадобился его личный переводчик с украинского в чертов час ночи. Телефон, вибрирующий в руках новым уведомлением, разрушает все его ожидания одним емким: «Люблю» Взрывающим что-то внутри так отчетливо, что спящие демоны сонно озираются по сторонам в поисках той единственной, кто всегда могла нарушить их спокойствие. Двусмысленность ситуации заставляет Дана усмехнуться и стереть набранное минутой ранее сообщение. Он не пишет ей, что она «попалась», а она не добавляет, что это всего лишь простой перевод, который ему и так известен. Он знает, что она знает, что он знает. А еще — им больше не нужны слова. Дан прилетает в столицу рано утром и единственное, чего он хочет в данный момент, это принять душ и горизонтальное положение. Он пытается вспомнить, когда в последний раз спал нормально, лениво листая мессенджер в ожидании такси, когда взгляд случайно цепляется за тот самый диалог из двух слов. Мужчина валится с ног от усталости, но не может сдержать улыбки при мысли, что он снова в ее родном городе. Рядом. Дан поднимается на свой этаж, пытаясь решить, с каких пор он стал не просто чувствовать себя здесь как дома, но и мысленно называть Киев именно этим словом? Впрочем, если у него, вечного странника Дана Балана, и был дом, то… Входная дверь оказывается не заперта, что — по меньшей мере — странно. Дан настороженно проходит вглубь помещения, отмечая, что вся техника на месте, и отметая все мысли про возможное ограбление, как только оказывается на пороге собственной спальни. На его постели, в лучах рассвета, скрутившись в клубочек и подложив руку под щеку спит Тина Кароль. … то этот дом там, где она.

***

«Хто я? Я залишу себе з тобою, Пусти мене. Я собою тебе закрою. Я пішов, я залишив крила. Давай і ти. Налаштовуй свої вітрила»