Софиты тоже гаснут

      — Ты ожидал лучшей концовки? — спросил Тёма, глаза его были полны боли. Также как и у Германа. Но сделать с этим они ничего не могли.       Попков опустил голову и повернулся к нему. Теперь их лица были отчетливо видны под светом солнца. Когда-то такие родные, теперь уже совершенно забытые и ненужные.       И как, блять, сказать, что он вообще не ожидал их концовки?

***

      

2017

      — Ой, иди нахер, Тём, — нервы ни к черту, Герман излишне громко ставит гитару на пол, когда с уст барабанщика снова звучит критика в его сторону. Он выходит, эгоистично не взглянув на старающихся также сильно Лешу с Женей, и направляется к двери на улицу, захватив свою тонкую джинсовку, в которой завалялась пачка помятых сиг.       Темень вокруг не пугает, лишь наводит легкую дрожь, да и та скорее из-за прохлады - на дворе декабрь. Очередная репетиция и снова стычка с гребанным Нечаевым. Черт бы побрал этого придурка. Сигарета в ночи зажигается, - не с первого раза далеко, - алый огонек мигает. Вдох, выдох, не помогает совсем, мысли летают в голове, а одни и те же аккорды, которые за последние пару часов Герман наиграл раз триста, заставляют виски пульсировать.       — «Хуйня, а не игра», да пошел ты, — злобно бубнит себе под нос парень, засовывая руку в карман, вспомнив последнюю реплику Артема. 
      С тех пор как он присоединился к группе прошло два месяца, а стычки происходили чуть ли не на каждой репетиции, из-за чего казалось, что темных волос на жениной голове стало меньше, а потрепанных нервов у Гуркина больше.       И чаще всего приставал Нечаев, словно чувствуя, что Герман к нему неровно дышит. Нет-нет, он не хотел петь серенады под окном, дарить цветочки и целовать на задних рядах в кино, ему больше хотелось разбить его голову об кирпич и скинуть тело в канаву, но, возможно, в атрофированном мозгу Германа это являлось наивысшим романтичным явлением.       — Истеричка, — слышится позади, и Герман беззвучно стонет, закатывая глаза и делая нарочито глубокую затяжку, едва не закашлявшись. Он чувствует, как на плечи накидывают куртку и, пусть становится теплее, не сдерживает смешок.       — Какой ты заботливый, — иронизирует Герман, не подавая виду, что куртка действительно как кстати в декабрьский мороз. Сам Нечаев стоял в одной лишь толстовке.       — Хорош беситься на меня ежесекундно, я же не специально до тебя именно доебываюсь, — «я бы поспорил», — думается Герману, однако он молчит, слушая Тёму, — Я только помочь хотел. И вообще, если меня ни во что не ставишь, то хоть Женька пожалей. Бедный задушит нас всех скоро во сне.       Герман оборачивается на Нечаева, напарывается на его такой «невинный» взгляд, насквозь видя, какой он черт на самом деле, но плавится, плавится сильно. Козел.       Волосы его так смешно на ветру развиваются, а едва видные под тусклым светом фонаря глаза под ресницами смотрят так обезоруживающе. Еще и мелкие снежинки падающие так красиво. Герман вроде не ванилька, а нравится.       — Чё залип? — вырывает сигарету из рук и выкуривает с двух тяжек. Мда.       — Думаю, как бы тебя незаметно кирпичом прибить и в канаву скинуть.       И не соврет же.       Тёма хрипло смеется, туша сигарету подошвой зимних кроссовок, и закидывает германовские вансы снегом.       — Декабрь, Геруська. Канавы заледенели все, увы, — издевается, — А ты так и ходишь как дебил в летней обуви.

***

2023

      Питер всегда был не самым теплым городком на памяти Германа. Так и сейчас, чтобы уйти подальше от глаз папарацци и охранников на ряду с их продюсером, не дающего спуску не на секунду, парню пришлось пройти пешком по заснеженным дорогам города в маске, шапке и темных очках к какому-то богом забытому бару, чтобы напиться наконец без постоянных страхов быть пойманным с поличным и упреков от своих коллег.       В пабе играет тихая музычка, тепло тут же согревает все тело, приходится снять свой «камуфляж», освободив длинные красные волосы от шапки. Благо, как он и предполагал, никто не обратив внимание на внезапно появившегося парня. Стряхнув снег с тяжелых зимних ботинок, парень направился сразу к бару.       На телефоне вдруг заиграла мелодия звонка, он бегло глянул на номер. «Леха». Время 01:23. Ничего, Леша не из тех, кто будет поднимать тревогу, он лучше всех понимает его.       Отключив звук, парень просит налить ему. Первая рюмка самой обычной водки идет тяжеловато. Наверное, потому что он давно не пил такой херни. Максимум, что позволялось им, это гребанный дорогой коньяк, от которого уже тошнило, и только немного для «расслабления». Продюсер не мог допустить, чтобы кто-нибудь из его драгоценных алмазов стал еще одной жертвой зависимостей. Герман, однако, подавал все надежды на то, чтобы стать следующим. Только он скорее сопьется.       Прям как отец.       Пролетает глупая мысль. Около года парень не вспоминал умершего от алкоголя отца.       Паленная водка второй и третьей рюмкой заливается в горло, Герману совершенно плевать на вкус, главное - напиться так, чтобы не помнить ничего. Он изнеможен, он хочет отправиться вслед за отцом, настолько осточертело ему всё - вечные слухи в прессе, грязь и хейт, гомофобы, желающие ему смерти, продюсер, подтирающий за ними сопли, словно они малолетки, вечно следящий за ним Женька, будто секундное замешательство и Герман полетит в окно, как тупой подросток.       Еще одна рюмка, противно. От себя и от водки.       Вот они, последствия так долгожданной им славы. Той, которую он жаждал и ради которой были все его действия. Теперь он пьет в богом забытом месте, с набитым деньгами кошельком и дурной головой, в которой нет ни единой светлой мысли. Волосы падают на лицо, он небрежно откидывает их назад, заливая очередной дозой.       От водки не теплее, наоборот - жутко холодно.       Как и все два с половиной года, что прошли мимо так резко.       — Знакомо выглядишь, — заинтересованно говорит бармен, до этого молча подававший ему отраву в рюмках.       — Что? — Герман даже удивился, что с ним заговорили. Мысли тут же пронзает неприятное чувство. Узнал, что ли?       — Видел тебя кажется, говорю. Но ты впервые тут, я знаю. Я всех тут знаю.       — Ну и где ты меня видел? — с насмешкой спрашивает уже сильно подвыпивший Герман. Плевать, пусть доложит кому хочет, уже совсем плевать.       Бармен задумчиво смотрит в его лицо пару секунд. А потом его лик резко озаряет понимание.       — Так ты же этот, с фотки той, — хмыкнул он, осматривая уже внимательнее, — Только там ты выглядел не как педик, — окидывая взглядом красные волосы и пирсинги, выдал парень.       — Я всегда выглядел как педик, — парирует Герман, не принимая всерьез слова бармена. Мало ли где он видел его фотки, да их по всему городу полно сейчас, учитывая, что они на гастролях.       — Вот тут, — на стойку приземляется небольшая фотка, сделанная на полароид, на вид очень давняя.       Герман присматривается и опускает очередную стопку. Водка перестает лезть в горло. Подкатывает тошнота.       Перед ним лежала фотография пятилетней давности, с которой на него глядело три веселых лица. Это их старая студия, совсем еще молодые Женька и Лешка стоят по бокам от него - сам вокалист стоял у микрофона и смущенно улыбался в камеру. Но не эти молодые и довольные парни заставили так резко опустить алкоголь на стойку. Тот кто сделал это фото - заставил.       Тёма.       Фотографию делал Артём на свой полароид, попробовав воспользоваться им впервые. В кадре его нет, но Герман четко помнит тот момент, когда яркая вспышка ослепила парней. Этой фотографии не было нигде в интернете, не было ни в каких пабликах, они еще не были так популярны тогда и не выкладывали свои фотографии в сеть, она была только у одного человека. У владельца. А теперь она почему-то лежит перед ним, заставляя сердце бешено стучать.       — Да, это ты, — довольный своей памятью бармен не сразу понял, что Герман едва ли не задыхался, беззвучно глядя на фотографию.       — Откуда она у тебя? — собрав всю оставшуюся трезвость в голос, спросил он.       — Да я помню думаешь. Чувак какой-то забыл. Недавно нашел тут, — усмехнулся он, косо глядя на переменившегося в лице парня.       Нет. Это не то, что нужно сегодня. Он должен забыть этот вечер, эту ночь, вырвать насильно из памяти эту тупую фотографию. Намеревается уже порвать глупый снимок и заказать водки на все деньги, но только не поднимается рука. Ресницы намокают резко и не дают сосредоточиться. Козел. Хочется взять кирпич и убить его, а после скинуть в канаву.       Отчаянно хватается за фотографию и сжимает в руке, прикладывая к месту, где когда-то при виде его сильно билось сердце.       — Тебе плохо? — забеспокоился бармен. Вряд ли кому захочется, чтобы за их рабочим местом помер человек.       — Нет… Нет-нет, нормально, — едва ли шепчет Герман, — Не знаешь, кто оставил?       — Я же говорю, я не помню имени. Приходил сюда каждую пятницу, может и в эту придет, — пожимает плечами парень. Герман думает, что лучше бы он эту информацию не узнавал. Лучше бы не приходил он в этот бар. Сидел бы в сраном номере рядом с Крисом.       И почему этот придурок всегда именно там, где и он?!       — Держи, сдачи не надо, — Попков кидает все, что есть в кармане на стойку, и пытается встать, попутно доставая телефон с кармана.       *Крис*       15 пропущенных.       Набирает давно знакомый номер и слышит заветные гудки. Ему срочно надо на свежий воздух.       Еле натягивает на себя свою куртку и открывает дверь, позволяя северному ветру захватить его. Сильный буран бьет по лицу, но в данный момент это именно то, что нужно. Может, это и вовсе галлюцинация?       — Герман! Где ты?! — улавливает родной английский акцент в речи. Становится легче.       — Крис. Я… ты нужен мне сейчас. Крис, пожалуйста, приди… — обессилено сваливается на скамейку и начинает рыдать.       — Где ты? Скинь метку, я заберу тебя, — паника четко отслеживается в голосе, однако тот пытается ее скрыть.       Герман отключается и сквозь слезы и головокружение отправляет смс с геолокацией. Видит кучу пропущенных от Жени и Леши, понимает, что получит пиздюлей, но ему так плевать. Не плевать сейчас только на фотографию в левом кармане джинс. Она чувствуется, прожигает и греет одновременно. Герман ощущает её и того, кто эту фотографию сделал. Из головы не выходит фраза бармена: «Приходил сюда каждую пятницу, может и в эту придет». Герман не может позволить ему вновь овладеть собой. Он слишком долго собирал себя по кусочкам после его ухода и после их последней встречи полгода назад. Слишком сложно. Слишком больно. Едва зажившие раны вновь кровоточат.       — Герман! — не знает, сколько времени прошло, но по окоченевшим кончикам пальцев можно понять, что полчаса как минимум. Рядом с ним около скамейки на колени падает Крис, хватая его за холодные руки, — Ты что тут делаешь, дурачек?! Парень умиляется тому, как он говорит это слово. Только недавно англичанин выучил его, чтобы называть так Германа.       — Не злись, пожалуйста, — умоляет, — Я пьяный… — слезы засохли от холода, обжигая щеки, — Прости меня… — и даже не знает, за что просит прощение.       — Я не злюсь, дурак. Но Женя вот злится. Давай, пойдем скорее обратно, такси ждет.       Герман поднимает взгляд на парня и видит такие взволнованные глаза. Волнуется. За него волнуется. Он ему не безразличен. Он его не бросит. Не уйдет, как ушел другой. Герман поддается вперед и накрывает губы парня своими, целует, медленно и смазано, отчаянно так, пытаясь не представлять на месте Криса другого дорогого сердцу барабанщика.       — Гер, ну ты чего? Пойдем, ты же сам говорил, что на улице нельзя, давай… — обескураженный Крис поднимается и поднимает его. Обнимает его, успокаивает, пока тот плачет ему в плечо. А у самого от его слез сердце в дребезги летит.       — Ты же говорил, что не будешь пить больше… — выдыхает он устало. Герман только и может, что снова обещать.       Обещание, обещание, обещание. Этим Крис живет уже полгода, и каждые пару месяцев стабильно вытаскивает пьяного Германа с какого-нибудь бара. Но он любит его. А поэтому по-другому не может.

***

2018

      *Щёлк!*       — Нихера себе вспышка, — комментирует Женя, проморгавшись.       — Чтоб хорошо всех видно было, — поясняет Тёма, дожидаясь, пока фотоаппарат распечатает маленький кусочек их сегодняшней репетиции, — Шикарно вышли, — улыбается он. Ему полароид подарила мама, и сейчас он впервые видит, как работает эта чудо-техника. Все столпились около него в ожидании проявления фотки.       — А как же ты? Тебя фоткать не будем? — спрашивает Герман.       — Да не, меня-то зачем? Мне главное, чтобы вы на память остались, — добродушно улыбается он, и Попков поджимает губы в тупой ухмылке, пытаясь скрыть смущение.       Репетиция закончилась, парни разошлись по домам, только Тёма не торопился никуда, решил увязаться за Германом и провести его до дома. Джентельмен долбанный.       — Не переживай, дойду до дома как-нибудь и без твоей помощи, — выходя со студии, кинул Герман. Тёма же явно считал иначе.       — А вдруг нет. Упадешь в своих вансах в сугроб, а спасти некому,— все продолжал он издеваться над летними кроссовками парня, выходя вслед за ним. Еще и накинул легкую ветровку. Совсем дурак.       — Иди в жопу, Нечаев. Че ты прицепился к ним? Классные вансы, — чувствуя, как они тут же промокают на снегу, пробурчал Попков.       — Ну-ну. Летом, — поправил его он.       Герман решил не отвечать. Жил парень не так далеко, поэтому особо не жаловался на вечно мокрые от снега ноги.       — Скажи-ка, Герман, что делаешь на выходных? — через пару минут молчания, спросил Тёма, следуя за ним.       — А что, позвать на свидание хочешь? — огрызнулся парень, заходя в знакомый двор. В окне отцовской квартиры не горел свет, поэтому Герман не торопился. Не хотелось лишней минуты проводить с этим человеком.       — А то. Урвать такую конфетку надо, пока есть возможность, — продолжает издеваться Нечаев, не понимая, что отчасти он уже урвал.       — Педик, — и это даже не обзывательство, тем более от Германа. Так просто, слово.       Парень вдруг садится на ржавую качелю посреди двора и немного раскачивается. Домой не хочется от слова совсем, и в сон не клонило, так зачем ему проводить время там, где он не хочет? В отличии от душной квартиры, тут, рядом с Тёмой, Герману быть хотелось. Как бы он не доказывал обратное.       — Жопа не замерзнет? — усмехнулся Тёма, облокачиваясь об металлическую часть качели.       — Да пофиг.       — Береги задницу. Она у тебя что надо.       — Завались, а?       Парни замолкли на секунду, пока Нечаев снова не открыл свой рот.       — А с кем ты живешь? Не волнуются за тебя?       — Ну, у меня к тебе встречный вопрос. Ты тоже сейчас не дома.       — Мне-то 22. Это тебе 19.       Герман чуть подзавис. Достав телефон, он сверился со временем.       — Вообще-то уже 20.       Лицо Тёмы переменилось, он словно посветлел.       — Да ну, у тебя день рождения, что ли? — засмеялся он. Почему-то его рассмешило такое совпадение.       — Ага, вот полчаса как.       — Блин, а я и подарок не подготовил… Давай я тебя сфоткаю. На память.       Он засуетился и достал фотоаппарат из сумки. Секунда, и темный двор озарил свет вспышки. Герман чутка смутился, но был рад тому, что Нечаев так обрадовался. Не плевать значит.       — Держи, потом подпишешь, — он отдал картридж с еще не проявившейся до конца фоткой и вновь прислонился к железке.       — Хорошо, — потеряв весь свой саркастичный пыл, парень бережно положил фотографию в карман.       — Какие мы нежные. Можем же, когда хотим, — Нечаев же только и ждал, когда Герман растает и потеряет бдительность.       — Ничего подобного. Это не меняет моего к тебе отношения, — собравшись, парировал Герман.       Артём же вместо того, чтобы начать снова спорить с ним, вдруг подошел ближе и поставил колено между ног парня, сидящего на качелях, останавливая ее.       — Хватит уже, Геруська, — совершенно серьезно говорит он, — Не видишь, что понравиться тебе хочу? Да и сам вижу, что у тебя нет неприязни ко мне. Так в чем проблема? — нависая сверху, спрашивает он. Герман теряется вовсе, не ожидавший такого поворота.       — Я… О чём ты вообще?       — Ты сам знаешь. Хватит постоянно со мной ругаться.       — Это я ругаюсь? — вскипел вдруг парень, — А кто постоянно критикует меня?       — По делу, вообще-то.       Герман промолчал, все ещё придавливаемый напором Артёма.       — Будем дружить? — «миленько» спрашивает Тёма, наклонившись слишком близко.       — Ладно… Ладно-ладно, — соглашается Герман, отступая и вставая с качелей, — Будем дружить…

А у самого фраза в голове: «Не видишь, что понравиться тебе хочу?»       И отчего-то это греет сильнее, чем теплые ботинки зимой.

***

2023

      Герман так и не пошел в тот бар снова. Всю пятницу его разрывало желание пойти, ему пришлось через силу заставить себя сидеть в душном номере, но из мыслей выгнать Артёма не удалось. Не удалось и обмануть коллег, которым уже давно не нравилась привычка Германа напиваться в хлам раз в два месяца.       Попков начинает на себе чувствовать то, что чувствовал Нечаев. Невероятную вину и отвращение от себя. Понимает, что становится таким же, — обманывает всех и себя, что прекратит, что бросит, что не будет больше пить, а потом всё по новой. Кажется, не было концерта за эти гастроли, на которые он не выходил выпившим. А по-другому жить не получалось. После того, как психотерапевт перестал прописывать ему антидепрессанты, жизнь пошла под откос, денег стало больше, как и алкоголя в его жизни.       Прям как отец.       Снова. Снова зачем-то вспомнил его.       Герман чувствовал огромную вину за то, что помнит людей из прошлого. Ему нужно забыть всех. Начиная от матери, заканчивая отцом. В новой жизни у него есть прекрасные коллеги, любимая работа и любящий его парень. Так чего же ему не хватает? Герман спрашивает у себя это каждый день.       — Тебе Нечаев нужен, да? — вопрос, как гром среди ясного неба. И уж точно он не ожидал такого вопроса от Гуркина, который ранее не лез в их дела.       — Ч-что? — обескураженный Герман поворачивается к нему. В их коллективе эта фамилия стала табуированной уже давно, никто никогда не произносил ее с тех пор.       — Тебе он нужен настолько, что ты сам в него превращаешься. Взгляни на себя, — он кивает на зеркало, а Попков поворачивается к нему, откуда на него смотрит бледный парень с похмелья, снова напившийся втихаря от всех. И действительно. Нечаев в последние месяцы был таким же — нервным, усталым, бледным. Почти постоянно загашенным.       Попков отворачивается от зеркала и прячет лицо в ладонях. Блядство. Леша чертовски прав.       — Кажется, я не смогу, — откровенно произносит он, — Я не смогу его отпустить.       — Можешь не отпускать. Но не смей предавать группу. И Криса тоже. Он любит тебя. Не проеби хотя бы то, что есть.       Леша жесткий. Герман и не ждал утешений и жалости, слова парня дали понять, что им его не жаль. Пора было уже давно забыть этого козла, радоваться тому, что есть, и перестать вести себя также, как и он.       — Если ты не тупой, конечно, — заканчивает Леша, вставая с кровати и направляясь к выходу, — У нас сейчас будет обед. Хочешь - пойдем.

***

20ХХ

      Понравился. Как и хотел. И Герман понимает это в какой-то момент так неожиданно и резко, что даже страшно.       Нечаев ему нравился.       Так откровенно и совершенно по-детски. Герман ведь и не думал, что когда-то сможет действительно снова испытать это чувство к кому-то. После Саши и распада школьной группы, он и подумать не мог о таком. Было слишком опасно вновь подпускать кого-то к себе. Но он подпустил.       И вот он, лежит на его коленях сейчас, в дурацком одуванчиковом венке, который Герман сделал для него, и ловит солнечные ванны на поле около озера, где они остановились всей группой пожарить шашлыки. Такой светлый и спокойный. Герман пытался уловить такие моменты, ведь их было совсем мало на его памяти. Он чувствовал к нему что-то совершенно странное. Такое преданное и чистое. Не назвал бы это любовью. Это что-то явно не самое здоровое. Словно он собачка у него на поводу, а так этим доволен, что готов хвостиком мотать. Стоит только попросить, и он тут как тут ради него.       — Если бы ты только знал…       — Ты о чём? — вдруг отзывается Тёма. Герман думал, что он спит.       — Ни о чём. Если бы ты только знал, какую красоту пропускаешь, — он толкает его коленом, заставляя встать и посмотреть на уходящее за холмы солнце.       — Хм… — Нечаев смотрит на ослепительный закат, а после сразу на Германа, — А давай волосы тебе в красный покрасим? — усмехается он, — Тебе бы подошло. А если нет, то я бы посмеялся от души, — он потрепал парня по голове и поцеловал в щеку. Так нежно, словно старший брат.       — Ага, еще скажи нос проколем, сережки нацепим, — закивал пацан, толкая его в грудь.       — А почему нет? Я бы посмотрел, — ржал Тёма, — Был бы самым милым панк-рокером.       — Я точно не стал бы этого делать… Даже если бы ты очень сильно захотел.       — Ну-ну, — усмехается Нечаев, поднимаясь с травы, — Пойдем, шашлыки кушать будем, — он поднимает Германа, по-свойски кладя руку ему на плечо.       — Пойдем, я жрать хочу ужасно…

***

      В руках та самая фотография, подписанная когда-то уже очень давно.

08.01.2018.

      И лежит все там же - в старом бумажнике, напоминая о прекрасном вечере того года, когда трава казалась зеленее, ветер теплее, а вансы вполне себе пригодными для зимнего мороза.       И сколько бы раз владелец не пытался отпустить то время — всегда возвращался к прошлому, всегда возвращался к нему.