Ворота под радугой

      Спокойствие.       Ощущение, которое в последнее время было так далеко от неё, вдруг обволакивает  с ног до головы, заставляя недоумевать и задаваться лишь одним вопросом: отчего она испытывает его именно рядом с ним?       Затем ей кажется, словно светлячки, вспорхнув у неё в животе, зажигают приятное тягучее чувство, что теплом разливается по всему её телу, провоцируя бегущие гурьбой мурашки, и на душе вдруг становится так хорошо, что хочется незамедлительно пуститься в пляс под собственное громкое пение. Энн трудно дать название столь приятному чувству или сказать, откуда оно вообще вдруг взялось, но то, что именно сидящий рядом с ней Гилберт Блайт стал их причиной, она точно уверена, как и в том, что чувство это у неё возникает далеко не первый раз.       Не первый, правда, таким же сильным она помнит его только во время их танца, когда казалось, будто бы весь мир вдруг замер, и всё, что стало иметь для неё хоть какое-то значение — он. Его мягкая улыбка, полный трепетных чувств взгляд и так ею желанное прикосновение его руки.       Он схватил её маленькую ладонь, прежде чем кто-либо другой мог бы даже подумать об этом, а её голова пошла таким кругом, что она ещё долгое время не была способна ясно соображать. Хотя понимание, что она не чувствовала себя какой-то особенной в тот самый момент, а ощущала, как он становится для неё таковым, пришло почти моментально.       И вот сейчас. То нужное умиротворение, которым он стал для неё, вызывая чувства, словно в мире нет никого более правильного, чтобы сидеть рядом с ней сейчас, завтра или через десятки лет, что нет никого столь же особенного.       В его глазах она видит своё собственное отражение. Как всегда такая же рыжая, веснушчатая и далекая, по её собственному мнению, от кого-то действительно красивого, только почему-то она видит себя немного иначе. Энн могла бы поклясться, что всё дело было именно в его глазах, в том, как он смотрит ими на неё.       Ей ведь точно не могло показаться, что сейчас, как и всегда, он смотрит на неё как-то особенно, как не смотрит ни на кого другого? Как никто и никогда не смотрел на неё? Или это лишь попытка выдать желаемое ею за действительность?       Желаемое, а чего она желает?       Что именно она чувствует?       — К. О. М. А. Н. Д. А. — он произносит каждую букву отдельно, растягивая гласные с особым достоинством, словно так и гордясь, что стал ближе к ней, что у него получилось сделать еще один шаг к ней навстречу.       Она выпрямляется, получая резкую и до боли оглушающую пощёчину от самой себя, от жизни. Пощёчину, которая гораздо больнее той, что она получила от Джози днём ранее. Нет, это не потому что у Пай был размах слабее, или менее сильный удар, просто в её голову вдруг ударяет жгучая мысль: неправильная, несправедливая, та, что совершенно всё ставит на свои места.       Любит.       Она любит этого несносного мальчишку, который обидел её однажды слишком сильно, но который с тех самых пор страшно возмужал, изменился, стал ей близким другом и незаметно даже для неё самой поселился в её юном сердце.       И как же она не поняла этого? Столько прочитанных книг, столько написанных собственноручно историй, и все — про самое прекрасное на свете чувство, все, как одна — о любви. Так почему же она сразу не поняла, что влюблена в кого-то?       Ширли внимательно смотрит на него, и он кажется ей таким спокойным, расслабленным и непосредственным, что невыносимо сильно хочется прямо здесь и сейчас многое рассказать, и о ещё большем поговорить вместе. Хочется просто смотреть на эту лёгкую улыбку, утопая в нежном взгляде тёмных глаз и чувствуя всё это же спокойствие на душе. А сколько всего хотелось бы сделать? Возможно когда-нибудь в будущем, однажды, но главное, чтобы только вместе.       Команда?       Команда       Так хотелось бы изменить это слово на что-то более весомое, значимое, но она лишь блаженно улыбается, соглашаясь довольствоваться и тем, что даёт ей судьба сейчас.       Они только друзья и ничего больше. Он принадлежит другой, а она — его друг, и даже этого ей, кажется, уже слишком много.       — Уинифред с тобой повезло. Я благодарна тебе за сегодня и вообще… — она не позволяет ему даже возразить, тут же подскакивая на ноги. — Мне нужно идти!       Энн делает это, чтобы сбежать как можно дальше от него, не чтобы ущипнуть себя и понять, что это не её очередной кошмарный сон, она знает и без этого, что всё происходящее — чистая правда. Это совсем привычно для неё. Плохие вещи случаются, и хорошие с кем-то тоже, но точно не с ней. Ей просто нужно срочно подавить этот соблазн для своего сердца — остаться с ним рядом, проглотить весь свой словарный запас, чтобы ненароком не сказать того, о чём так вдруг захотелось кричать на весь мир. Она ведь не может предать его желание быть с Роуз, любить её и быть счастливым. Она бы возненавидела себя еще больше, если бы узнала однажды, что стала причиной их разрыва.       И Энн клянется, что не даст случиться этому, а значит, ей нельзя больше быть к нему так близко.        Никогда.       И понимание того, что она потеряла за один день сразу двух дорогих ей людей, буквально разрывает её хрупкую душу. Но так ведь правильно?       А Гилберт смотрит и пытается понять.       Причём здесь Уинифред, и с чего бы Катберт считает, что той повезло?       Он соглашается с её желанием уйти, впрочем, как и всегда, решая просто продолжить сидеть на ступеньках крыльца, пытаясь вновь понять мысли рыжеволосой и самую главную загадку, оставленную ею с ним наедине.       Чувства.         Вечной загадкой этой непохожей ни на одну другую девушки были чувства, которые она вызывала в нём. Столь сильные и неописуемые, от которых ему всегда было проще бежать, нежели разобраться в них. По какой-то неясной для него причине, Энн Ширли-Катберт с первого же дня их знакомства вызывала в нём только ураган эмоций и чувств, которых он не понимал и искренне боялся.          И почему-то именно сегодня он решается поступить совершенно иначе. Решает перестать бежать. Возможно, он побоялся, что, если она уйдёт сейчас, то обратного пути у них уже никогда не будет, что если уйдет, то она уйдет навсегда. А потерять её кажется ему ещё более страшным, чем все испытываемые им чувства вместе взятые.       Блайт цепляется жесткой хваткой за рукав её платья, ощущая лёгкое покалывание на пальцах из-за шерстяной ткани. Он отчего-то не решается схватить её руку, а остановить девушку ещё хоть на мгновение ему невыносимо хочется.       В голову ударяет едкая мысль, что он поступает совершенно неправильно, и хоть эта мысль приносит ему ощутимый дискомфорт, ослушаться самого себя же он не осмеливается. Гилберт не имеет права поступать так, он совершенно ничего не может диктовать ей и, если Энн хочет уйти, то она вправе решать самой, когда ей стоит это сделать.       Пальцы едва ли слушаются, но с приложенным усилием разжимаются, выпуская ткань. Рука соскальзывает вниз, кончиками пальцев соприкасаясь с прохладной кожей тыльной стороны её ладони. И это правда срабатывает, потому что Энн оборачивается, вновь ощущая нарастающее чувство внутри.       Надежда в её глазах, вдруг оказывается всем для него.       Словно ключом к разгадке всех этих чувств был всегда именно этот взгляд её глубоких глаз, кричащих о своей любви и надежде о взаимности.       — Я устал бегать, — срывается шёпот с его губ, который заставляет Энн изумлённо посмотреть на парня, не веря, что он правда говорит ей об этом. И обещание, данное себе еще несколькими минутами ранее, просто рушится, потому что Ширли, как никто другой, понимает, от чего именно убегать он устал.       От неё.       От своих чувств.       Потому что всё это время она не была одной, кто любил.       — Хочешь, в этот раз сбежим вместе? — спрашивает она спустя какое-то время, тут же протягивая свою руку ему, а Гилберту этого вполне достаточно.       Поймав себя на сладкой мысли о том, что ощущать тепло его ладони, кажется, станет одним из её любимых занятий, вызывает на щеках Ширли смущённый румянец, но она не особо обращает на это внимание, лишь послушно следует за ним без единого вопроса, с упоением разглядывая точёный профиль.       Он оборачивается, снова и снова.       Бежать по полю, держа её руку и слыша легкие шаги позади себя — словно сказочное наваждение. И если бы Гилберт не знал, что у него всё очень плохо с воображением, то точно принял бы её за свою фантазию.       Его столь частые попытки обернуться, говорили за него лучше любых, даже самых красивых слов. Блайт пытается насладиться видом буквально порхающей за ним вслед девушки, чьи ленты, держащие волосы, кажется, навсегда утеряны где-то среди высокой травы.       Её распущенные рыжие локоны немного вьются из-за туго заплетённых кос, они следуют за ней прекрасным, длинным шлейфом, а лицо, освещённое лунным светом, украшает яркая улыбка. И одного взгляда хватает, чтобы у него захватило дыхание, а голова пошла кругом, но он продолжает оборачиваться, только чтоб поверить, убедиться, что рядом с ним именно Энн.       Его Энн Ширли — Катберт.