Ворота под радугой

      Ему нравится целовать её руки. Брать худенькую ладошку, подносить к самым губам, едва касаясь прохладных тонких пальцев. Она в такие моменты каждый раз на мгновение задерживает дыхание, чуть вздрагивает, а затем будто тает, стоит согревающим поцелуям начать покрывать её нежную кожу. Всегда отводит глаза, моментально краснея. Джерри давно понял, что руки — самая уязвимая её часть. Не щёки, не губы, не волосы, не что-либо ещё, а именно руки.       Они у неё постоянно холодные. Какая бы на улице ни была погода, какая бы ни была сама Джози, руки у неё будут холодными. Порой румяная, расгорячённая, тяжело дышащая она, смеясь, касается его щеки, и к коже будто бы прикладывают лёд. Но он как противоядие в этой адской жаре, в которой они, так не щадя самих себя, умудрились набегаться до седьмого пота. Джерри блаженно вздыхает, прикрывая глаза, и переносит её ладонь себе на лоб, на что она смеётся ещё громче, поворачивая её то тыльной, то лицевой стороной.       — Ты меня используешь! — хохочет девушка (Джерри убеждён, что никто, никто на всём чёртовом свете не слышал её смеха, кроме него. Это ему льстит, но чувство ярости за любимую часто терзает его), слегка морщит носик и встаёт на цыпочки, чтобы прижаться лбом к его лбу. От Джози пахнет цветами и солнцем, золотистые локоны, которым так старательно придавали форму, от которой ничего уже и в помине не осталось, мгновенно начинают лезть ему в лицо. Он улыбаясь, отшагивает, чувствуя привычную дрожь по всему телу от такой близости с Джози.       — Доктор говорит: проблемы с сосудами…       — Аbsurdité (Чушь). Холодные руки у тех, у кого горячее сердце.

***

      Однажды на каком-то важном мероприятия они чудом оказываются рядом друг с другом. Она, естественно, не смотрит на него, но буквально каждой клеточкой ощущает его присутствие. Пока парламент что-то вещает ровным глухим голосом, в ратуше, где вдруг становится нестерпимо душно, Джози внезапно чувствует прилив сил на какой-то маленький бунт. Никто не видит, никто не может видеть — её родные, и так обращающие на неё минимум своего внимания — сейчас меньше всего заняты ей.       Джерри вздрагивает, чувствуя сквозь кружевную ткань перчаток знакомую прохладную кожу. Лицо мисс Пай остаётся невозмутимым, хотя он и видит лишь краем глаза её точёный профиль и плотно сжатые губы. Бейнард, сдерживая усмешку, игриво касается её в ответ. Она пытается ухватить его, на что его рука ловко увиливает в сторону. Девушка делает новую попытку, и ещё одну, снова, и снова, но успехом они не венчаются. Джерри уже почти смеётся, когда чувствует укол её укоризненного взгляда. Не поворачивая головы, он подмигивает и наконец сплетает их пальцы. Джози улыбается в себя, уже заранее думая, что оправданием румянцу может послужить духота помещения, после чего воровато оглядывается. Сцеплённые руки надёжно прячутся среди плотной сиреневой ткани её юбки, но почему-то ей самой кажется, что даже если бы она сейчас повернулась к нему, улыбнулась в открытую или даже позволила обнять, никто бы не заметил. Люди так слепы, когда ты счастлив и ни в чём не виноват.

***

      Свежий воздух, пропитанный недавним дождём, мгновенно заполняет лёгкие. Вокруг шумит жизнь, хлюпают в грязи сапоги, колёса и копыта, шуршат юбки, сливаются в грубых хор голоса. Джерри медленно идёт вдоль дороги, держа в кармане крепко сжатый кулак, будто всё ещё сохраняя ощущение её руки в своей.       — Джерри! — раздаётся позади него. Джози бежит, подобрав подол даже слишком высоко для леди её положения, другой рукой пытаясь удержать на голове шляпку. Каблучки её сапожек громко стучат по распухшему деревянному тротуару, умудряясь наступать в каждую встречную лужу. Джерри так рад её видеть, что на секунду даже забывает о том, что крайне неосмотрительно им общаться прямо в городе.       — Что ты тут делаешь?       — Я убедила родителей, что Руби Гиллис пригласила меня на прогулку, и домой я доберусь сама. Но дело в том, что Руби тоже нужно было убедить своих родителей, что она идёт гулять со мной, пока Муди Спурджен будет провожать её до дома. А ты не составишь мне компанию?       — Аvec plaisir. — улыбается Бейнард. Джози на секунду хмурится, а потом вдруг хлопает в ладоши.       — Я помню! Погоди, нет, не говори, я сама вспомню! Ты уже это говорил это… Это означает… — Джози прикусывает губу, пощёлкивая пальцами и вспоминает. — С удовольствием! Правильно?       — Oui. Смотри, золотце, так при родителях не сболтни, что ты уже presque français (почти француженка). А то увезут тебя от меня в Париж к какому-нибудь графу, и как я тогда?       Джози кривится, закатывая глаза, сходит с дорожки на тропинку к лесу. Джерри не отступает от неё.       В лесу прохладно и тихо. Поредевшая с осенью листва всё ещё густым куполом накрывает их путь, изолируя от целого мира. Здесь звучит негромкое пение какой-нибудь одинокой птицы, здесь нет никого, кроме них, здесь они могут быть настоящими. Хотя бы на пару часов.       — Мама недавно спрашивала о тебе. — в один момент начинает говорить он. Джози бросает на него испуганный взгляд.       — Откуда она?...       — Не волнуйся, золотце, не о тебе конкретно. Просто она поняла, что я, ну… — он запинается.       — К кому-то ходишь? — подсказывает Джози.       — В кого-то влюблён. Так, наверное, plus correct (корректнее).       Пай как-то странно вздыхает, бросая на него короткий, но очень выразительный взгляд, после чего они оба долго молчат.       Джози — не Диана. Признание в любви, настолько непривычное для её ушей, не вызывает в ней какой-то бурной радости и порывов слепой нежности. Вернее, где-то в глубине души, наверное, но внешне…       Опороченная плоть, осквернённая, угнетённая, забитая, потерявшая всякую надежду на то, что кто-нибудь на планете сможет когда-нибудь полюбить её, источает благодарность. И он готов повторять это снова и снова, не чтобы она смеялась и целовала его, повторяя, что любит в ответ, а чтобы она вот так улыбалась лишь самыми краешками губ, прижимаясь к нему чуть сильнее, чтобы она сама поверила в то, что любима. Он ответного признания никогда от неё не слышал. Он знает, ей нужно время. Джерри подождёт, сколько только нужно будет, хоть вечность. Джерри умеет ждать.       Он не просит её ничего говорить — лишь протягивает руку. И то, что Джози берётся за него для него значит больше всяких слов.

***

      Холодно. Ужасно, невыносимо холодно. Темнота окружает со всех сторон, и Джози чувствует, как окаменевшие дорожки слёз на её щеках все крепче срастаются с кожей. Она рвано вздыхает, подавляя в себе рыдания, и продолжает идти. Одна, по пустой лесной дороге, увязая по колено в грязи, смешанной с опавшими сгнившими листьями и первым снегом. Её окружают изуродованные деревья, с наступлением холодов превратившиеся из величавых и нежных созданий, одним шелестом успокаивающих даже самую мятежную душу, в искривлённые конечности, казалось, самого Дьявола. Беспощадные, цепляющие, утаскивающие в самую тьму.       Джози ненавидит зиму. Всей душой своей ненавидит.       Новый порыв ветра заставляет её сильнее сжаться и обхватить своё тело руками. Желание остановиться, упасть на колени и встретить мучительную смерть велико, но повод идти дальше гораздо больше.       Джерри. Мой Джерри.       У неё нет сил на то, чтобы даже шёпотом произнести его имя, но крутящийся, словно молитва, в голове голос как будто даже придаёт сил. И убитые в край туфельки продолжают нащупывать во мраке дорогу, вытоптанную лошадьми и повозками.       Она идёт уже чёртову вечность и, кажется, не дойдёт никогда. Острые силуэты голых деревьев. Беззвёздное небо. Хлюпающие шаги. Громкие всхлипывания, от жажды и холода переходящие в безудержный кашель. Она чувствует, как под идиотским корсетом по спине стекает пот, и от этого становится лишь холоднее. Новый порыв ветра буквально вонзает в ей в шею и щёки свои морозные иглы. Каждый удар сердца глухо отдаётся где-то в затылке. Джози прикрывает глаза, жмурится, из-за чего начинает щипать, и мгновенно наворачиваются новые слёзы. Какое-то время — минуту, а может и час — она идёт так.       И вдруг, наступив на крупный кленовый лист, нога буквально, словно на коньках, резко проезжает вперёд, и Джози падает в самую грязь, ударяясь головой обо что-то тяжёлое. Однако несмотря на звон в ушах и растекающуюся по затылку боль, вместо крика из груди вырывается лишь негромкий хрип. Где-то совсем рядом грозно лает собака. Совсем близко. Перед глазами у Пай всё плывёт, но рукой она умудряется на ощупь определить, во что же она врезалась. Толстая деревянная балка. Забор.       И сквозь пелену она действительно видит какие-то огни — огни чьей-то жизни.       — Silencieux! Relax! (Тихо! Успокойся!)       — Qui est-ce là? (Кто это там?)       — Une fille! (Какая-то девушка)       — Regardez sa robe, elle ressemble à une princesse d'un conte de fées! (Посмотрите на её платье, она похожа на принцессу из сказки!)       — Comment avez-vous réussi à distinguer la robe! Horrible! ce qui lui est arrivé, il n'y a pas d'espace de vie sur elle!! (Как ты умудрилась разглядеть платье! Какой ужас! Что с ней случилось, на ней живого места нет!)       — Джози!       Родной голос прорезается сквозь какофонию бессвязных звуков, и она чувствует, как кто-то ласково обхватывает её за щёки.       — Джози! Джози, ты слышишь меня? Золотце, очнись!       Она собирает в кулак все силы, что только остались, и изгибает губы в лёгкой улыбке. А на мгновение сфокусировавшееся зрение позволяет ей увидеть его. Сведённые к носу брови и обеспокоенность во взгляде. Как давно она его не видела. Как сильно она скучала...       У Джози даже получается улыбнуться чуть шире, прежде чем всё погружается для неё в забытие.

***

      Одеяло, в которое её укутали, пахнет хлевом и деревом. Джози удивляется, но ей так нравится этот запах. Но ещё больше ей нравится чувствовать лучи тепла, что так старательно обволакивают её тело, пытаясь пробить затвердевшую оболочку из холода, пропитавшего её насквозь. Тихо. Слышно лишь потрескивание дров в костре и чьё-то негромкое дыхание.       Джози вздыхает, боясь открыть глаза, и слегка изменяет положение — это движение даётся тяжело, словно вся она покрыта ледяной коркой.       — Джози? — шёпотом зовёт он.       Его голос звучит где-то совсем рядом, и девушка понимает, что не может удержаться, и открывает глаза.       Малюсенькую комнатку, в которой нет ничего, кроме софы, на которой они, тесно прижавшись друг к другу, сидят, освещает довольно яркий огонь, разведённый буквально на полу. Лишь приглядевшись, она замечает самодельно проделанное отверстие, над которым теперь и прыгает пламя, отражаясь от тёмных деревянных стен и белой кружевной занавески, прикрывающей единственное окошко. Несмотря на то, что помещение от силы метров пять что в ширину, что в длину, блондинке не кажется, что бревенчатые стены окружили её и вот вот сожмут. Нет, в отличие от тех ужасных деревьев, что остались там, в отвергнувшем её мире, скрытым за белоснежной занавеской, этот дом, словно любящая мать, которой у неё никогда не было, ласково закрывает её своими тёплыми объятиями.       В носу начинает щипать, и Джози невольно морщится. Джерри чуть наклоняется вперёд, чтобы лучше увидеть её лицо. Огонь отражается в его карих глазах, зажигает их изнутри, отливается в волосах и слегка смуглой грубоватой коже. Она так сильно скучала по нему.       — Улыбаешься. Et mon cœur s'est presque arrêté (А у меня чуть сердце не остановилось).       — Прости. — хрипло отвечает Джози и тут же начинает кашлять. Джерри аккуратно поднимается с места, берёт в руки стоящий у огня кувшин, наливает что-то из него в глиняную кружку и, сев перед ней на колени, подносит к её губам. По исцарапанному горлу начинает стекать тёплое душистое молоко. Девушка даже на мгновение жмурится, так ей вдруг становится хорошо. И даже неважно, что она хлюпает и пыхтит при этом, как какой-то маленький ребёнок.       После того, как кружка пустеет, Джерри убирает её в сторону и утирает каплю молока с её губ, заправляет ей за ухо прядь, что в алом свете костра кажется буквально отлитой из золота.       — Что случилось? — спрашивает он негромко, пристально глядя ей в глаза. Без осуждения, даже без сильного волнения. Но так, что она не может не ответить.       — Я всё рассказала. — спокойно заявляет она. — Родителям. Это случайно вышло… Просто бал, все танцуют, у меня настроения нет вообще. Одному отказала, другому, третьему… Отец начал кричать, мол, ставлю семью в неловкое положение… Ну я и ляпнула. Но я не жалею. — быстро добавляет она, и во взгляде хрупкой, практически разбитой и до смерти уставшей молодой девушки вдруг появляется такая твёрдость, какой не бывает и у самых стойких воинов. — И я убежала. Просто взяла и убежала, в чём есть. Мне нужно было… — она умолкает, подбирая слова. — Мне нужен был ты.       Джерри молчит. Не отводит взгляда, и Джози его мужественно выдерживает. Не убирает руки, а она и не просит. Они смотрят друг на друга бесконечно длинную минуту, после чего он шумно вздыхает, прикрывая глаза, и опускает голову, прячет лицо в ладонях. Она высвобождает руки из-под одеяла, снова чувствуя этот дурацкий холод после того, как он отпустил её, и начинает гладить его по волосам. Джерри садится вплотную к ней, кладет голову ей на колени. Буквально на лету перехватывает её руку и крепко сжимает в своей, прислоняет тыльной стороной к губам. Джози вдруг понимает, что платья на ней нет — лишь чья-то ночная рубашка, короткий рукав которой оголяет её бледные руки. И что от замысловатой причёски ничего не осталось, а отмытые волосы свободно рассыпаются по плечам и спине. Эта нежная, настолько интимная близость, эта домашняя простота вдруг сильно смущают её.       — Платье твоё мама постирала, оно в доме сушится. Она с девочками тебя в порядок почти час приводила. Не волнуйся, меня там не было. — не без насмешки произносит Джерри, словно чувствуя возникший на её щеках румянец. Джози не может скрыть смешок. — Что же теперь с тобой будет, chérie (золотце)? — спрашивает он одновременно и с тревогой, и с присущей ему лёгкостью.       Она не отвечает. Потому что не знает, не думает и не хочет думать. Кажется, время замкнулось в этой маленькой комнате, где нет никого, кроме них. Нет вчера, нет завтра, нет даже сегодня — есть их нескончаемый момент единения. Он вечен. Они вечны. Ничто и никто не сможет разрушить это.       Ведь впервые в жизни Джози чувствует себя спокойно. Впервые ей по-настоящему хорошо — от того, что он рядом, от того, что это больше не что-то запретное и в любой момент готовое разрушиться.       Пока она шла по этой проклятой дороге, ей казалось, что она уничтожила свою жизнь. А теперь она понимает, что как раз таки только только построила. И у неё — у них — хватит сил, чтобы её сохранить. Она в это искренне верит.       — А ты говоришь — сосуды… Согрелись таки. — шепчет Джерри и почти невесомо касается губами её пальцев, тем самым навсегда изгоняя остатки холода из её души.