Ворота под радугой

      Запах сена щекочет нос. Обычно ему это нравится, порой он даже специально приостанавливает работу, чтобы просто вдохнуть запах поля, впитавшегося в иссохшую траву солнца, но сейчас, стиснув зубы, он лишь с большим усердием налегает на вилы, морщась и жмурясь, пока голова беспощадно заставляет его вспоминать. Снова и снова.       — Я не лягу с тобой в сено! Не проси!       — Почему, принцесса? — лукаво спрашивает он и, раскинув руки, падает спиной прямо в стог. Она стоит рядом, нахмурившись, обхватив себя руками, как и всегда, когда смущение берет над ней верх.       — Хотя бы потому что если сюда вдруг поднимется Энн, у неё будет очень много вопросов.       — У Энн всегда куча вопросов, но раз она не задала их до сих пор, мы можем рассчитывать на её тактичность.       Она закусывает губу, переминаясь с ноги на ногу. Он видит, как розовеют её щеки.       — Но там же мокро…       А он на это лишь смеётся.       Сегодня хороший день. Впервые за несколько дней выглянуло солнце, озарив своим ярким, но уже совсем не греющим светом голые поля и деревья. Сухую землю уже слегка подморозило. Ей можно идти, не боясь испачкать подол своего нового, наверняка жутко дорогущего белого платья.       Джерри вдруг чувствует, как внутри него вскипает настоящая ярость. Не на неё, ни в коем случае, а на себя, на чёртово солнце, на хорошую погоду в такой отвратительный день, на то, что он думает обо всём этом.       Вилы с грохотом летят в сторону, и негромкое "ой", прозвучавшее откуда-то снизу, буквально за шкирку выдёргивает парня из пучины настигающего отчаяния.       В проёме появляется рыжая голова Энн. Она с изумлением, почти с испугом смотрит на него, затем взгляд медленно перемещается на вилы, и снова обращается к парню. Тот лишь пожимает плечами. И отворачивается.       Он слышит, как Энн, преодолев последние ступеньки, ступает на деревянные половицы. Он слышит звон украшений, таких непривычных для рыжеволосой, шорох многочисленных юбок. Он даже может в деталях описать весь её образ, до самого мелкого бантика, хотя так и не решается повернуться и взглянуть ей в глаза.       — Мэттью просил передать тебе, что ты можешь идти домой. — как из какого-то тумана звучит её голос. Джерри слепо кивает.       — Я доделаю и пойду. — отвечает он хрипло, будто действительно последние несколько часов беспрерывно кричал. А ведь хочется ужасно. На весь мир закричать, чтобы, может быть, разъедающая плоть пустота в груди стала хоть на чуть-чуть меньше.       А ещё больше ему хочется бросить сейчас всё, примчаться в поместье и забрать её оттуда, где ей так плохо, где всем на неё совершенно всё равно. Хочется снова услышать её смех, её голос, почувствовать тепло её кожи, её робкие касания, вкус шёлковых губ, увидеть радостный блеск в глазах, а на щеке — ямочку. Запустить руку в шелковистые волосы, стянуть с них небесно-голубого цвета ленту, чтобы она возмутилась, а затем громко рассмеялась, когда он попытался бы завязать бант на своей макушке. Чтобы как тогда, когда всё только начиналось, когда они были счастливы и влюблены настолько, что даже не могли подумать о том, что, казалось, было таким очевидным.       Диана Барри выходит замуж.       — Мне жаль, правда, жаль. Ничего нельзя сделать?       Он произнёс это вслух? Он даже не заметил этого. Джерри горько усмехается. Здесь ничего не сделаешь.       — Мне тоже. Жаль…       Действительно ли это так? Точно ли эта необъятная, всепоглощающая тоска, выбивающая из колеи, расшатывающая мысли, такая серая и превращающая его в ничего не чувствующую машину — это жалость?       Он не жалеет ни о чём. Ни о самой первой их встрече, ни о том внезапном приливе необъяснимой храбрости, когда он под каким-то нелепым предлогом случайности проводил её до дома, ни о всех их разговорах, одиноких прогулках и быстрых встречах наедине, вдалеке от всего мира. Он не обменял бы ни один её взгляд, полный нежности в его сторону, на любое из богатств, лежащих в чемоданах человека, которого она совсем скоро назовёт своим мужем. Богатств, которых у него нет, не было, и когда не будет.       Кроме одного…       Диана глубоко вздыхает, распахивая руки навстречу ветру, и Джерри кажется, что ещё чуть-чуть — и её унесёт. Шоколадные волосы летят во все стороны, лезут ей в лицо, но она лишь смеётся, кружась с ветром в вальсе.       — Ну же, пойдём! — она подбегает к нему, берёт за руку и тянет вперёд за собой. В её глазах он не видит ничего, кроме счастья. Волосы растрепались, ботинки в грязи, а лента с волос безвозвратно потеряна, но никогда Джерри она не казалась такой красивой, как сейчас. Когда неудержимая душа Дианы Барри, свободная и возвышенная, не была скована никем.       Ему льстит мысль, что такую Диану не знает никто. Только он.       Девушка запрыгивает на обвалившееся дерево и вдруг ехидно подмечает:       — А я тебя выше!       Джерри усмехается и слегка приподнимается на цыпочки. Диана по-детски надувается и пихает его в плечо.       — Telle est la vie, princesse (Такова жизнь, принцесса). — произносит он, касаясь её щеки. — Vous pouvez facilement être confondu avec Queen Fey. Je t'aime quand même (Вас легко можно спутать с Королевой Фей. Но я вас всё равно люблю).       Он чувствует, как Диана вздрагивает под его ладонью, и от её пронизывающего взгляда ему становится почти страшно. Но слова вырвались сами собой.       — Что ты сказал? — шепчет она, и Джерри стоит больших трудов повторить это снова, глядя ей прямо в сияющие глаза.       — Je t'aime, Diana.       Она отрывисто вздыхает, прикрывая веки, будто пробуя на вкус столь неожиданные слова, которые он даже не смог сказать по-английски. Парню кажется, что проходит целая вечность, прежде чем он вновь видит родную сердцу ямочку.       — И вам того же, мистер Бейнард. — говорит она и целует его.       Он знает, что она любила. Неподдельно любила его. Возможно, его ошибка в том, что он не смог вовремя остановиться, чтобы уберечь и её и себя от этой боли.       И теперь они оба похожи на птиц, что впервые взлетели над лесом, ощутили всю прелесть полета, с замиранием сердца от радости думая, что впереди — бесконечная жизнь. И оказались подстрелены.       Джерри вздрагивает, чувствуя тёплые объятия Энн, о которой он уже успел забыть.       — Вы были такие чудесные, Джерри.       — Знаю.       — Она ни с кем не была такой счастливой, поверь.       — Я знаю.       — Может, если бы Диана была достаточно храброй…       — У Дианы нет выбора. — отрезает он, возможно, слишком резко. — Просто это нужно понять. Мы не можем, не могли... Я не хочу, чтобы ей было плохо.       — Поэтому позволяешь этому случиться?       — Жизнь — не один из твоих трагических романов. Я не могу ворваться к ней в гостиную с криком "Я против этой свадьбы!" или украсть её ночью накануне. Всё гораздо… — он запинается, вдруг вспоминая их с Дианой последнюю встречу в этом самом амбаре. — Гораздо сложнее.       Энн вздыхает, крепче прижимаясь к нему, и в её голове промелькает мысль, как же внезапно он повзрослел. И чего это взросление стоило. Громкий крик Мариллы, зовущей её, доносится до их ушей.       — Может, что-нибудь передать ей? — вновь спрашивает рыжеволосая, поднимая на него сочувствующий взгляд.       Джерри смотрит на неё и ясно слышит всё те язвительные замечания, брошенные в его сторону, когда под видом срочных дел он убегал увидеться с Дианой. Он прекрасно знает, что Энн готова была разбиться в лепёшку ради счастья подруги, а может, и его счастья тоже. Но даже Энн Ширли-Катберт с её неиссякаемой энергией оказалась совершенно бессильной. Он разводит руками.       — Мои поздравления. Plus la journée est lumineuse, plus l'adieu est difficile.       Брови Энн непонимающе изгибаются, но она больше ничего не говорит, лишь кратко кивая. Передаст. Хотя и не слова не поняла.       Джерри ещё долго провожает взглядом повозку Катбертов. Холодный ветер остро колет кожу, а будто нарисованное солнце продолжает ослеплять.       Какое-то время он проводит в амбаре, просто сидя и глядя на Зелёные Крыши, на этот маленький остров покоя, где по углам амбара запрятаны книги, а на досках перочинным ножом вырезанные их признания друг другу. Ему вдруг кажется, что ещё пара минут, и в жизни что-то навсегда изменится. Погаснет солнце, может быть, или он услышит громкий-громкий звон — когда душа разбивается вдребезги. Он читал, что такое возможно.       Но ничего не происходит.       И лишь когда он перед самым уходом убирает вилы в сарай, лезвие выскальзывает из рук, и по всему телу волной чувствуется неприятное жжение. А сквозь застилающую глаза пелену Джерри видит рану, рассекающую палец.       Безымянный палец левой руки.