А ты — не жертва
8 февраля 2024 г., 17:12
День рождения. Двадцать первое августа. В детстве Эйлин представляла, как в этот день будут звучать слова поздравления, как комната наполняется теплом, а воздух — ароматом свежей выпечки. Она знала, что это мечта. Но ей хотелось верить. Хоть чуть-чуть.
А теперь этот день напоминал церемонию прощания.
— Я никуда не поеду! Не переведусь! — голос Эйлин звенел, наполняя пространство тяжёлым гневом. В груди всё горело, взгляд — острый, как лезвие. Она будто вбивала слова в воздух, стараясь, чтобы они пронесли удар по нему — по тому, кто стоял перед ней.
Северус не ответил сразу. Он говорил спокойно. Слишком спокойно.
— Это ради твоего же блага. В Дурмстранге ты будешь в безопасности.
Он не смотрел в её глаза. Даже не пытался. Слова звучали выверенно, ровно — как выстрел с глушителем.
— Неправда! Это неправильно, папа! Там нет меня! — в голосе её сквозила не только злость, но и отчаяние. — Здесь моя семья, мои друзья, моя школа… Хогвартс — это дом! Я. Не. Поеду!
Он поднялся, не отвечая. Резко, без объяснений, не оборачиваясь, направился к лестнице.
— Ты поедешь. Пока всё не утихнет, — бросил он через плечо.
Словно речь шла о метеорологическом фронте. Как будто её жизнь — просто буря, которую нужно подождать в укрытии.
И эта ровность его речи… это хладнокровие, как будто он не чувствовал своей вины, не видел, что рушит в ней остатки доверия — именно оно разжигало её сильнее, чем любые крики.
Северус шагал к её комнате. Говорил, что соберёт вещи сам. Что так будет проще. Но Эйлин подскочила. Её сердце билось громче, чем голоса. Она встала у двери. Резко. Закрыла проход телом.
— Ты не зайдёшь туда!
Он посмотрел на неё. Взгляд стал чуть жёстче.
— Что ты творишь? Решение уже принято.
— Решения можно менять! Тебе знакомо это слово?! Не предавай меня, пожалуйста... — голос дрогнул, и по щеке скатилась первая — горькая, как проклятие — слеза. Эйлин её смахнула почти сразу. Она не хотела плакать при нём. Её горло сжималось, но она продолжала: — Папа… Я всё сделаю. Всё, что скажешь. Останусь в комнате. Сменю расписание. Буду ночевать под охраной. Просто… не забирай у меня мою жизнь.
Северус хотел обойти. Осторожно. Почти мягко. Но она оттолкнула. Не сильно — но точно.
— Пожалуйста… Я готова на любые условия. Только не это.
Он не ответил. Молча шагнул назад. И… исчез. Аппарировал прямо из коридора.
Раздался мягкий хлопок. И через секунду — за щёлкнувшей дверью — всё стихло. Он оказался внутри. В её комнате. Без неё. И дверь — закрыта заклинанием. Словно ей сказали: ты здесь больше не живёшь.
Разочарование, врезавшееся в грудную клетку, разрослось с такой силой, что казалось — мир под ней раскололся на осколки. Она больше не кричала. Не убеждала. Вся злость отступила — не исчезла, а уступила место чему-то куда более изматывающему. Бессилию. Потере.
Слёзы ударили сразу — будто прорвало плотину. Горячие, тяжёлые, безостановочные. Они катились по щекам и подбородку, собираясь на ключице, промокая пижаму и руки, которыми она теперь прикрывала лицо. Она буквально опустилась на пол, обхватив колени, уткнувшись лбом в предплечья, беззвучно рыдая, сжимая каждый всхлип, словно пыталась спрятать сам факт того, что разваливается.
За дверью не было ни шагов, ни слов, ни дыхания. Его тишина только разъедала изнутри. Эйлин не знала, сколько минут прошло. Тело болело — от слёз, от сжатия, от холода, который теперь будто просочился в воздух. Потом, как будто разум выдал последний рывок, она поднялась. Резко. Без плана, без логики, на злой, панической энергии. Просто схватила шлёпанцы, не надела, а зажала в руках, распахнула входную дверь и выскочила наружу прямо в пижаме.
Она бежала. Не осознавая, куда. Просто знала — нужно уйти. Далеко. В то место, где её примут. Где можно будет укрыться, не объясняя. Где Мари. Где запах корицы и чая. Где она — не чья-то тень, а девочка с настоящим именем.
Ноги, запутываясь в ткани пижамных штанов, несли её по улицам. Щёки пылали. Горло саднило. Дыхание сбивалось. Руки тряслись. Но она не останавливалась. Даже когда видение чуть не затуманилось от очередной волны слёз.
Когда показался знакомый дом, она, не постучав, ворвалась внутрь, ударив плечом в дверь. Рухнула внутрь, прямо на коврик в прихожей, захлёбываясь не только рыданиями, но и гневом, и страхом, и какой-то яростью, направленной на весь этот вечер, на этот день, на всё, чем он должен был быть и не стал.
Она сбросила с себя тапочки, прошмыгнула вверх по лестнице, чуть не упав на повороте, и ворвалась в комнату, где Мари, стоя у окна, как ни в чём не бывало, поливала цветы. На секунду женщина даже не узнала её — распухшие глаза, разметавшиеся волосы, колени с пылью. Вид у неё был такой, будто её выгнали из дома ночью в грозу.
— Эйлин?.. — голос сорвался в полувопрос.
Слизеринка метнулась к ней, как будто к последнему якорю, и прижалась с силой, задыхающейся от собственных эмоций.
— Мари, — прошептала она срывающимся голосом, всхлипывая, стирая слёзы рукавом, — он… он хочет отправить меня в Дурмстранг. Он хочет... забрать меня отсюда. Я не хочу, слышишь? Я не смогу. Без вас. Без Хогвартса. Без дома.
Мари роняет лейку, не замечая, как вода заливает ковёр. Она машинально обнимает девочку, крепко, как мать — плотно и защищающе. Она не задаёт вопросов, не перебивает. В её движениях — только тёплая, нерассуждающая забота. Она качает её на руках, гладит по спине, шепчет что-то неслышное — живи, дыши, я здесь.
Но дальше всё происходит слишком быстро.
В комнату резко, как буря, врывается Северус. Его фигура, обычно собранная и мрачная, в этот момент кажется неостановимой. Он прошёл быстро, держа спину прямо, взгляд острый, лицо жёсткое.
— Северус… — прошептала Мари, не выпуская Эйлин из рук. — Что происходит?
Но имя, произнесённое вслух, словно щёлкнуло что-то в самой Эйлин. Она отпрянула, вывернулась из объятий и спряталась за спиной Мари, вцепившись в её плечо с такой силой, будто за её спиной можно переждать шторм.
— Я не поеду! — выкрикнула она, голос сорвался в крик — хриплый, сорванный. — Ты меня не увезёшь!
— Северус, объясни, — настаивала Мари, голос всё ещё мягкий, но с металлом под кожей. Она медленно вытянула руки за спину, будто удерживая обе стороны от падения в бездну. — Что ты делаешь?
— Она переведена в Дурмстранг, — спокойно произнёс он. — Там она будет в безопасности.
В его голосе не было угрозы, не было раздражения. Только… эта ровность. Эта пугающая, безупречная уверенность, которой сейчас быть не должно. Мари вздрогнула. Эйлин всхлипнула и закусила губу, пытаясь сдержать новую волну слёз, но они вырвались сами, ручьём, который она уже не могла остановить.
И тогда — будто отрезая всё, что было сказано до этого — Северус выдохнул:
— Эйлин. Ты сейчас затопишь своими слезами весь дом.
Мари замерла. Ее губы приоткрылись, но слов не было. Она не верила, что он всерьёз.
Эйлин медленно подняла взгляд. Лицо покрасневшее, заплаканное, дыхание рваное. Но главное — в её глазах больше не было уязвимости. Там стояло нечто другое. Отчуждение. Лёд. Словно в этот момент внутри что-то сломалось, но больше не болело.
В коридоре послышались шаги. Первым появился Аарон, взволнованный, волосы взъерошены, глаза раскрыты, как у загнанного. За ним — Сэм, молча остановившийся в проёме.
— Уходите. Немедленно, — резко произнёс Северус. Голос его стал глухим, резким, с тем надломом, от которого даже воздух как будто шарахнулся. — Оба.
Сэм не двинулся. Даже не зашёл, но остался в тени — наблюдателем, свидетелем того, как разрушается что-то личное и важное. Аарон не понял, что делать. Он смотрел на Эйлин, потом на Мари, потом на Северуса. Всё в нём будто кричало: что я могу сделать?
А Эйлин стояла за спиной женщины, чьё плечо она всё ещё держала — как за перила над бездной. Ни слова, ни жеста. Но выражение её лица сказало всё.
Если он меня уведёт — я сломаюсь. Не сразу. Но до конца.
— Сынок, выйди, — голос Мари звучал мягко, почти ласково, как у женщины, которая за последние минуты поняла гораздо больше, чем хотела бы.
— Но… что происходит? — Аарон колебался в дверях, не в силах отпустить взгляд от дрожащей фигуры Эйлин, прижавшейся к спине его матери.
— Всё потом, милый, — перебила Мари так нежно, как будто любое лишнее слово сейчас могло тронуть рану. Её ладонь скользнула по руке Эйлин, словно пытаясь прогнать дрожь.
Дверь захлопнулась с такой силой, будто и она не согласна. Все в комнате вздрогнули, включая даже Северуса, чьи пальцы судорожно сжались в кулаки.
— Зачем ты делаешь это с ней, Северус? — в голосе Мари не было гнева. Только удивление, боль и лёгкий, измождённый укор. — Зачем ты рушишь жизнь девочке, которую сам же поднял с колен?
— Если она останется в Хогвартсе, её жизнь может закончиться гораздо быстрее, — он говорил ровно, но руки выдавали его внутреннее напряжение, пальцы побелели от напряжения. — Это временное решение. Единственно верное из всех.
— Ты же видишь, что она не хочет, — Мари сделала шаг вбок, ещё теснее заслоняя собой Эйлин.
Слов в ответ не прозвучало. Только короткое движение — и Эйлин на миг выглянула из-за плеча Мари. Её глаза были не просто покрасневшими — опухшими, блестящими от слёз, застывшими в выражении того, что нельзя объяснить словами. Это не был детский каприз. Это был панический отказ всей душой.
— Ты же понимаешь, почему я поступаю так, — наконец обратился он прямо к дочери. Его голос потеплел, стал почти мягким, как будто он вновь вспомнил, что перед ним не абстрактный объект заботы, а человек. — Эйлин… ты должна поехать. Я… я не смогу защитить тебя в Хогвартсе. Я не смогу… если они узнают, чья ты дочь, пострадаешь ты.
— Ну и пусть! — выкрикнула она в ответ, её голос сорвался почти в крик. — Зато я буду со своей семьёй! С людьми, которые меня любят!
Мари напряглась. Она чувствовала, как за её спиной девочка дрожит, сжимает в пальцах ткань её рубашки, словно в этом прикосновении вся её оставшаяся воля.
— Мари, отойди, — сказал Северус уже тише, почти умоляюще, но в его голосе всё равно чувствовалась твёрдость. Это был приказ, замаскированный под просьбу.
— Нет. — её ответ прозвучал моментально. Чётко. Без колебаний. — Я не дам тебе забрать её силой.
Это прозвучало, как вызов. Воздух будто сгустился.
В следующий миг Северус резко достал палочку. В тот же самый момент Мари подняла свою. Движения были выверенные, как у людей, знающих, что такое реальная угроза.
Он произнёс заклинание — и тело Эйлин мягко, будто под водой, начало сдвигаться в его сторону. Но девочка успела вцепиться обеими руками в рубашку Мари, словно последняя нить, удерживавшая её в реальности, зависла между ними.
Мари бросила контрудар — быстрый, резкий, прямой. Северус отразил его с неожиданной злостью. В этот момент он не был профессором, другом, отцом. Он был человеком, которому больно — до брутальной решимости.
Когда контрзаклятие оттолкнуло Мари вбок, он шагнул вперёд, схватил Эйлин за руку, и не давая ей опомниться — аппарировал.
Вспышка. Хлопок. Пустота.
***
Они вернулись в дом. В ту самую кухню, где всё началось. Тошнота взволновала внутренности Эйлин — как всегда после резкой смены места — но она сдержалась, хотя руки судорожно вцепились в край стула, а глаза метались по комнате, ища спасение, выход, щель. Но она не могла встать. Словно её приклеили. Словно сам воздух стал глухой, плотный, удерживающий её в кресле. Каждая мышца парализована — но не магией, а растерянностью, обидой, полным непониманием происходящего. Северус встал напротив. Вгляделся. В его лице было что-то неуверенное, впервые почти уязвимое. Он присел рядом. Медленно. Осторожно. Как будто подходил к раненому существу. — Эйлин, прости меня, — сказал он тихо. Голос был низкий, безжизненный, как шепот поздней ночью. — Я знаю, как это выглядит. Я знаю, что ты ненавидишь меня прямо сейчас. Может быть, ты даже будешь помнить этот день, как момент, когда я разрушил всё между нами. Он сделал паузу. Вздохнул. — Но если я тебя не переведу — я не смогу тебя защитить. Я не просто беспокоюсь. Я знаю, как это работает. Я уже собрал твои вещи. Сегодня вечером мы будем в Дурмстранге. И там… тебе всё объяснят. Он хотел положить руку ей на плечо. Но не решился. Она всё ещё смотрела сквозь него. Как сквозь стену. И только её плечи вздрагивали — тихо, раз в несколько секунд, как будто всё внутри неё ломалось медленно. И беззвучно. Эйлин не сказала ни слова. Не моргнула, не вздрогнула, не выдала ни одного внешнего жеста, кроме взгляда — тяжёлого, пропитанного ненавистью и разочарованием, направленного в того, кого она так долго называла отцом. Она смотрела в него, как в человека, предавшего не обещание — а саму ткань их связи. Северус избегал её взгляда. Он рассматривал свои пальцы, словно видел их впервые, будто в прожилках и костях была спрятана отговорка или ответ, которого не существовало. Он не поднимал головы не потому, что не слышал её молчания — он его чувствовал каждым нервом. Но встреча взглядов могла сломать последнюю черту между решимостью и отчаянием. А он не мог позволить себе стать слабым, когда от этого зависела её жизнь. Он боялся. Очень. Но этого Эйлин не могла увидеть. А он не умел показать. Чем она дальше — тем она целее. Пусть она будет злиться. Пусть будет ненавидеть, даже проклинать при каждом упоминании его имени. Но она будет жива. И этого будет достаточно. Должно быть. А вот она — не знала, что думать. Гнев в ней был естественен. Чист и яростен. Он горел не криком, а внутренним разломом. Она хотела ударить его кулаками в грудь, кричать всё, что накапливалось годами, говорить резкие, обидные, бессердечные слова, лишь бы вернуть ему ту же боль, которую он только что подарил ей. Хотела уничтожить его тишину, его сдержанность, его «я знаю, что правильно». Он твердил о шаткости мира вокруг. Он всегда предупреждал. Но в чём разница теперь? Она не была в безопасности ни тогда, ни сейчас. Разве его слова раньше были о заботе, а не о страхе? Что изменилось, если он наконец перешёл черту и наложил на неё заклинание? Это было уже не просто контроль. Это была власть. Унизительно. Оскорбительно. Болезненно. Обидно до невыносимости. Она отвела взгляд. Не потому что сдалась. А потому что устала ждать — он так и не посмотрит на неё. Он всё решил. Он давно всё решил без неё. Без её голоса. Без её права. — Я сейчас заберу вещи из твоей комнаты, — пробормотал Северус, пытаясь выдавить из уголков рта нечто отдалённо похожее на улыбку. Она не получилась. — И мы окажемся одним махом в Дурмстранге, — добавил он, почти шёпотом, уже поднимаясь по лестнице. Он смахнул со щеки слезу. Одну. Быструю. А она всё ещё смотрела в одну точку. Не на него. Не в никуда. А туда, где, возможно, когда-то была их общая дорога — прежде чем он свернул с неё без предупреждения. Наверху он вошёл в её комнату. Осторожно. Неспешно. Будто шагал в пространство, где обитают воспоминания, которые больше нельзя трогать руками. Здесь всё ещё пахло — как должно было пахнуть сегодня. Солнцем. Бумагой. Праздником. Радостью, которая ждала входа. И которую он сжёг первым же словом. Он стоял в дверях, вдыхая. Сколько раз он бывал здесь? Реже, чем должен. Меньше, чем хотелось бы сейчас. Каждый предмет на полке, каждая закладка в книге, даже складка на подушке — всё кричало о ней. О той, которой он больше не может быть рядом. По собственной воле. Он взял сумку. Уже собранную. Ту самую, которую она когда-то паковала в надежде на поезд. Только теперь — без поезда. Без пути. Без выбора. Когда он спустился вниз, ничего не изменилось. Ни поза, ни взгляд, ни её дыхание. Только новые слёзы стекали вниз — беззвучно, ровно, почти устало. И тогда он осмелился. Поднял взгляд — и встретился с её глазами. Они были пустыми. Не потому что чувств не осталось. А потому что их слишком много. Там больше не было огня — только пепел. Это взгляд человека, которого оставили не впервые. Он, почти не дыша, поднял руку. Одним взмахом заклинания сменил на ней одежду — привычную, дорожную, чистую. Он не спросил разрешения. Он давно уже не спрашивал. Другой рукой он подхватил сумку. И, после короткой паузы, лёгким движением взял её за руку. Осторожно. Как будто это было не «взять», а «прощупать, осталась ли она ещё здесь». — Приготовься, — произнёс он слабо, почти извиняясь. — Будет очень неприятно. Ответа не последовало. И не могло быть. Её рука не дрогнула. Пальцы не сомкнулись. Только слёзы — снова — побежали вниз. И он впервые позволил своим сделать то же самое. Они исчезли. Вспышка, хлопок — и комната опустела. Тишина тут же села в кресло, где недавно сидела Эйлин. И только лёгкий, невесомый листок, сместившийся с журнального столика, опустился на подушку. На нём была всего одна фраза: «Прости, Эйлин…»***
Дождь не закончился — он хлестал по стеклянным сводам, будто небо решило стереть с лица земли всё, что здесь было. Внутри замка было так же неуютно, как и снаружи: своды давили, сырость чувствовалась даже под одеждой, факелы дрожали, будто боялись собственных теней. В стенах этой школы всё казалось вычеркнутым — как будто радости здесь никогда и не было. И пока Северус говорил, пытался быть спокойным, пытался утешать — она вдыхала яд. Каждое слово, произнесённое им ровным тоном, звучало как пощёчина. Каждый жест, будто бы заботливый, напоминал, что всё это — не выбор. А приговор. Её руки дрожали, но не от холода. А от злости. От сдержанного гнева, от одиночества, которое пришло с первой каплей дождя и теперь сжимало грудь тугим кольцом. — Нет. Ты ничего не понимаешь, — выдохнула она резко, злобно, как клинок. Она встала. Оттолкнулась от коленей. Поднялась с лязгом, от которого отозвались мёртвые стены замка. В её лице вдруг появилась резкость — даже не привычный упрямый вызов, а что-то опаснее. Насыщеннее. Граница. И в эту секунду — короткую, но бесконечную — палочка, которую она всё это время держала в рукаве, выскользнула в ладонь сама собой. Без звука. Без подготовки. — Ты НЕ понимаешь, ЧТО ты сделал, — произнесла она сквозь зубы. И прежде чем он успел что-либо сказать — прежде чем он даже понял, что её взгляд стал почти стеклянным, она резко взмахнула рукой, направляя палочку не в него, но вниз, в стену. Сила, выбросившаяся из её ладони, была неровной, сырой, дикой — но заряженной настолько, что каменная кладка вздрогнула. Один из нижних факелов треснул, огонь мигнул и погас, часть лестничного края осыпалась гравием. Магия ударила, как вспышка эмоции, не подчинённой технике. Она тяжело дышала, сжав зубы. Лоб вспотел, кончики пальцев дрожали — но глаза больше не блестели от слёз. Только от ярости. — Ты забрал у меня ВСЁ. И хочешь, чтобы я сидела смирно, как кукла?! Смотрела на камни и ждала, пока ты меня снова бросишь?! Северус поднял ладонь, осторожно, не к ней, а будто к воздуху — не осуждая, не угрожая. Просто… признавая силу, которая в ней прорвалась. — Я не бросал. Я… защищаю тебя, — проговорил он тихо, но на этот раз, кажется, он действительно услышал себя. И сам понял, как это звучит. — Поздно, — сказала она резко, уже под нимаясь по лестнице дальше. Внутри было сумрачно и пусто — не пустота от уединения, а та, что глушит шаги. Четыре этажа, серые коридоры, минимум освещения — всё в этом месте ощущалось давлением, гнетом, молчаливым предупреждением. Это не дом. Это не укрытие. Северус, крепко держа дочь за руку, шёл будто вслепую, как будто знал, куда идти, хотя сам тоже впервые оказался в этой школе спустя многие годы. Он шагал быстро, решительно, и, не говоря лишнего, открыл первую попавшуюся дверь. Эйлин осталась в коридоре. Одна. Опять. Ощущение одиночества, как упругая волна, обрушилось на неё сразу. Тишина стала удушающей. Снова все слова внутри наэлектризовались: обвинения, страх, обида, и где-то глубоко — боль от одного единственного воспоминания. Сегодня её день рождения. Этот день, который, несмотря ни на что, всегда хранился в ней как точка внутреннего солнца. И вот теперь он превратился в самую болезненную дату. Лёгкая, едкая усмешка сама растянула её губы. Не от веселья — от абсурда. Рядом стояла колонна. Каменная, массивная. Больше всего ей хотелось ударить по ней ладонью, кулаком, лбом — чем угодно, чтобы выбить из себя хотя бы часть этой злости. Но дверь отворилась, и всё снова застыло. Первым вышел Северус. За ним — молодой мужчина, высокий, худой, с чертами лица, будто вытянутыми волшебной перочинной. Его густые, иссиня-чёрные волосы ложились на лицо так, словно старались скрыть от посторонних взглядов ядовито-зелёные глаза. Эти глаза действительно светились. Отражали слишком многое. Границы между притягательностью и угрозой в нём не было вовсе — он был и тем, и другим. Целиком. — А вот и наша новая ученица, — проговорил он низким, мелодичным голосом, настолько гладким, что от него внутри становилось неловко. Тембр напомнил Северуса. Но в этом голосе было что-то более скользкое. — Эйлин, я полагаю? Она не ответила. Только коротко кивнула. Её взгляд — ровный, настороженный. Она вглядывалась в его лицо, не в силах отвлечься. Он — словно вырезанный из сказки, только не из тех, где добро побеждает. Скорее — из тех, где зло обещает победу и сдерживает слово. — Меня зовут профессор Нильсен, — продолжил он, подходя ближе. — Но ученикам я позволяю называть себя просто Альвисс. Он протянул руку, медленно. Его улыбка расширилась, обнажая зубы. Не хищно — торжественно, как будто он наслаждался моментом. Рука была тощей, холодной, и когда она её пожала, он сжал её сильнее, чем полагалось. Так сильно, что она невольно дёрнулась. — Прости. Переборщил. — Он отпустил её сразу, поправляя манжету. — Редкость у нас такие хрупкие девушки. Фраза звучала… унизительно. Не открыто — но достаточно. Её лицо не дрогнуло, но глаза стали чуть темнее. Он, вероятно, этого даже не заметил. Или сделал вид, что не заметил. — Поверь, она весьма способная ведьма, — вмешался Северус, сдержанно, но с той странной мягкостью, которую в нём редко можно было уловить. — Я прошу забрать её на пару минут. Мне нужно идти. — Конечно, профессор Снейп, — кивнул Альвисс, не переставая скалиться. Северус подошёл к Эйлин, и, к её немалому удивлению, нежно взял её за руку. Его пальцы были неожиданно тёплыми. От прикосновения будто прошёл слабый ток. Она, не осознавая, пошла за ним, позволяя вести себя за поворот. Ещё шаг, и они оказались одни. — Я вынужден с тобой попрощаться. У меня мало времени, милая, — сказал он почти шёпотом. Слово ударило. Не в ухо — в живот. «Милая». Впервые в жизни. От него. Сейчас. Здесь. Это прозвучало так неестественно, так фальшиво… хотя, возможно, было искренним — и от этого становилось только хуже. Эйлин остановилась. Посмотрела на него с таким выражением, будто не узнала. — Думаешь, если скажешь мне «милая», всё сразу забудется? Думаешь, я прощу тебя только за это? — голос её дрожал от ярости, но звучал чётко. — Ты… ты снова уходишь. Опять. После того, как отнял у меня всё. Дом. Школу. Людей. И что оставляешь? Этот гроб с факелами и жуткими профессорами? Спасибо. Прекрасный подарок. — Эйлин… — начал он тихо, но она моментально подняла руку: — Не перебивай. Просто… не надо. — Она замолчала, а потом продолжила срывающимся голосом, будто пыталась выдавить из себя яд: — Ты всегда делал то, что выгодно тебе. Не тебе со мной жить в этом замке. Это мне быть здесь одна. Это ты сбегаешь каждый раз, когда становится сложно. Я справлюсь. Я справлялась всё лето. Я справлялась без твоих завтраков, без твоих чайных пакетов, без твоего «молчи, я читаю». Так будет и дальше. Оставь меня здесь — и уходи. Северус ничего не сказал. Он слушал. И всё лицо его медленно оседало вниз, как будто с каждой её репликой на нём гас свет. В какой-то момент он кивнул едва заметно. — Прости, Эйлин. Я уже всё сказал. Причину ты знаешь. Всё остальное… как ты пожелаешь. С днём рождения. Твой подарок в багаже. Мы скоро увидимся. Он развернулся. Не торопясь, спокойно. Ступал в темноту, будто не было боли за спиной. Не оборачивался. Только плечи были чуть ниже, чем минуту назад. Эйлин стояла на месте. Грудь её тяжело поднималась. Она смотрела на его спину и вдруг поняла, как страшно, что в следующий момент он может исчезнуть. И не выдержала. — Ненавижу тебя! — вырвалось громче, чем она рассчитывала. Больнее, чем она осознавала. Слова с глухим ударом отразились в коридоре. Он замер. На секунду. Повернулся вполоборота. Её взгляд встретился с его — и почти сразу он отвернулся и исчез в темноте. А она… осталась. Без сил. С глазами, полными слёз, которые она уже обещала себе не проливать. Эмоции опутали её, как щупальца. Не отпускали, не давали дышать. Она знала: это не была правда. Она не ненавидела его. Ни одну секунду. Но эти слова были сильнее неё. Гнев делает всё громче. А боль — бесповоротней. И всё же — где-то внутри, в тени собственного отчаяния — она всё ещё надеялась, что он остановится. Повернётся. Скажет хоть что-то другое. Он не сказал. Так она и стояла — одна, посреди чужого, промокшего коридора, с отпечатками чужих слов и собственных слёз на лице, пока за плечом неожиданно не коснулась холодная, костлявая рука. Прикосновение было лёгким, почти невесомым, но оно пробежало по спине Эйлин, как ток, вырвав из груди сдавленный писк, отражённый в каменных стенах замка, словно капля упавшего страхом голоса. — Что же ты, — раздался за спиной голос, глубокий, с почти бархатистым оттенком, словно кто-то шептал из-под воды. — Не пугайся так. Готова к экскурсии? Она обернулась, быстро смахивая ладонью остатки слёз, будто стерев с себя слабость одним жестом, и, выпрямив плечи с упрямством, которое лишь казалось спокойствием, уверенно кивнула. — Готова. Он всё ещё держал её за плечо, что-то в этом движении было слишком собственническим, словно он хотел напомнить, что теперь эта школа — её предел. Ведя её через полутёмные коридоры, профессор Нильсен не прекращал говорить, его низкий, аккуратно поставленный голос тек, как яд в шёлковой обёртке, рассказывая про назначение каждого кабинета, в который ей предстояло входить, про будущие расписания, про систему занятий, как будто всё это уже происходило не с ней. Он протянул ей аккуратно сложенную карту, и только когда она коснулась её пальцами, осознала, что всё это, правда, происходит. Факелы, которые он время от времени зажигал легким взмахом, потрескивали с запозданием, отдаваясь пустотой в замкнутых стенах. Эйлин ловила себя на том, что перестала слушать его слова — они становились фоном, почти музыкой — и это её пугало. Его голос был слишком… гладким. Слишком приторно ровным. Подобная вежливость в этом месте напоминала ловушку. Когда, казалось, всё уже изучено, он внезапно остановился и повернулся к ней, заглянув в лицо с интересом, как будто присматривался к очередному ингредиенту. — А теперь, самое интересное, — сказал он с лёгким прищуром, в котором прослеживалась странная жуть. — Твоя комната, дорогуша. Слово скользнуло по коже, как неприятный холодок. Он резко развернулся и двинулся вверх по лестнице. Эйлин пришлось идти следом, сжимая зубы от нарастающего раздражения. Путь к комнате оказался долгим, каждый пролёт казался всё темнее, глуше и тише предыдущего. Дурмстранг словно нарочно уводил её вглубь — так, чтобы ни один звук не дошёл до поверхности. Они остановились перед ничем не примечательной дверью с набором цифр, и одним движением Альвисс распахнул её, отступая в сторону с приглашающим жестом. Комната была простой: два спальных места, две узкие гардеробные, два стола, пара тумбочек — как будто всё было поделено с хирургической точностью. Ни одной лишней детали. Только минимум необходимых предметов. Здесь не было ни ощущения дома, ни даже чувства временного уюта. Всё было функционально. Сухо. Чисто. Холодно. — Ну как тебе? — спросил он, всё так же улыбаясь, и его тень на полу дёрнулась, будто ухмыльнулась вместе с ним. — Комната как комната, — пожала плечами она. — Тут будет кто-то жить со мной? — Да, конечно. Ещё одна девушка. Они прибудут ближе к началу учебного года, — и снова тот самый скалящийся оскал, от которого хотелось или отвернуться, или врезать. Слишком острые зубы. Слишком спокойные глаза. И ни одной тени настоящих эмоций. Только игра. Он сделал пару шагов к двери и, обернувшись, снова оскалился. — Располагайся, если будет скучно — зови. Я в кабинете директора, — тыкнул пальцем по карте, уже в её руках, — не заблудишься. Дверь хлопнула за ним с холодным эхом, будто воздух снова остался без присутствия. Молчание разлилось мгновенно. Эта тишина была слишком вязкой, слишком искусственной. Будто здесь давно никто не смеялся. Даже не говорил. Только вдыхал — и выдыхал, как после войны. Эйлин осталась стоять у двери, оглядывая комнату, впитывая эту отстранённую атмосферу. Всё в ней внутри сжималось. Она скучала. Уже сейчас. И по Паркинсон, с которой всегда была холодная ирония, но и привычное движение, и по вечному ворчанию Сэма, по безмятежной улыбке Аарона, по голосу Драко, пусть даже с его неуклюжей язвительностью. Она скучала… по живому. Багаж стоял у кровати — собранный отцом. Она даже не хотела к нему подходить, будто, пока не откроет, есть шанс, что это всё ошибка. Что он вернётся, скажет, что это был глупый розыгрыш. Она расстроится. Потом рассмеётся. Они вернутся домой. Глупости. Она знала. Мари, скорее всего, уже поставила на плиту её любимый яблочный пирог. Кто-то из мальчиков, наверняка, искал свою рубашку в шкафу. А Драко… наверняка уже час как борется с укладкой, ругая собственное отражение. Там был мир, в котором она жила. Здесь — мир, в котором она пребывала. Она села на кровать, посмотрела на своё отражение в зеркале. Там сидела не Снейп. Там сидела тень. Раздавленная, поникшая, как зимний цветок без земли. Шея сгорблена, плечи опущены, глаза тусклы. Её оставили. Не на день. Не на неделю. А вовне. Что-то внутри оборвалось. Резкий вскрик — и нога сама пнула чемодан. Он сдвинулся, ударился в тумбочку, которая с глухим звуком опрокинулась. Грань сломалась. Сердце выстрелило. — Вот тебе и день рождения, — сквозь зубы произнесла она в отражение, тяжело дыша. — Хотела перемен? Держи. Наслаждайся. Слова били, как проклятия. И всё же — она не заплакала. Только стояла. Молча. В поле хаоса. И думала — если он вернётся… я уже не буду прежней. Подарок. Это слово невыносимо било по вискам, потому что напоминало, какой сегодня день — и чей. Эйлин не хотела верить, что у этого дня осталась хоть капля значимости, но, разумеется, отец не забыл. Он всегда помнил важные даты — и всегда как будто находил способ превратить их в рану. Вытирая подступившие слёзы, она села на кровать и потянулась к чемодану. Вещи не разбирались — не потому что ленилась, а потому что не принимала происходящее. Но если там что-то есть… она должна увидеть. Хоть одну попытку с его стороны. Хоть что-то настоящее. Порывисто расстёгивая застёжку, она не рылась в вещах — она металась. Кидала рубашки, откидывала платья, переворачивала все аккуратно сложенные стопки, не заботясь об их виде. И вот — коробка. Завёрнутая, перевязанная тугой лентой, приклеенная записка сверху. «Мари отдала мне плёнку с фотографиями. Надеюсь, тебе понравится. С днём рождения, моя всё ещё маленькая мисс Снейп.» Она замирает. Только на мгновение. Уголки губ дрогнули. Не от радости — от воспоминания. От того, как он называл её так только один раз — и тогда она была настолько мала, что с трудом помнит звучание. Руками, сбивчивыми от волнения, она разрывает упаковку. Бумага разлетается в стороны, и в руках остаётся альбом. Кожаный, в тяжёлом переплёте, потёртый на сгибах. Очень настоящий. Очень… домашний. На первой странице — фотография младенца, уткнувшегося лбом в флакон с молочной бутылкой. Ребёнок спит, щёчка прижата к подушке, крошечные пальцы вцепились в край одеяла. Это она. Эйлин узнала кроватку, узнала тонкий узор на одеяле. Следующий снимок — отец. Молодой, уставший, в свитере с вытянутыми рукавами. Держит её на одной руке, другой прикрывается от объектива, хмурый, раздражённый. А она — кричит, распластавшись на плече. Улыбка на её губах появилась невольно. Почти невидимая. Признание в поражении. Дальше фото — с братьями Клиффордами. Сэм, Аарон, и маленькая Эйлин в чёрном платье, с завязанными на затылке хвостами, скривившаяся от попытки кому-то поставить ей "рожки" за головой. Они смеются. Она делает вид, что зла. На фото — движение жизни. Альбом раскрывался дальше. Страницы пахли чернилами, временем, домом. Были кадры с чаепитием у Мари, с посиделками в саду, с книгами на коленях, с замершими моментами обычности. Где-то даже отец улыбается — не губами, а глазами. Не снимком, а взглядом. На последней странице — общий кадр. За столом: Мари в тёплом платке, Аарон и Сэм — уже почти подростки, один в развязанном галстуке, второй со слипшимися волосами от соуса, Северус, прикрывающийся от кадра журналом, и сама Эйлин — со слегка припухшими от смеха глазами. Она помнила этот вечер. Именно он и был «домом». И всё это… всё это она держала на коленях здесь. В замке без окон, где вместо голосов — эхо, а вместо тепла — вежливость. Закрыв альбом, она поднялась. Мир снова стал реальностью. За окном начинало смеркаться. Свет стекал с карниза, как будто даже солнце не хотело задерживаться. Захотелось выйти — подышать, пройтись, попытаться найти в этом месте что-то, что не вызывает раздражения. Карту она взяла автоматически. Шаги по каменному полу отдавались гулким стуком. В этих коридорах каждый её вдох казался слишком громким. Она обходила закоулки, рассматривала залы, пока не замедлилась — взгляд зацепился. Окно. Лунный свет. А на стене — знак. Чёткий. Слишком знакомый. Треугольник. Внутри — круг. Сквозь всё это — прямая линия. Символ, вырезанный в стене тонкой, точной магией. Стёртый временем, но живой. Она подошла ближе. Провела пальцами. Камень холодный, шероховатый, как будто этот знак был здесь дольше, чем само здание. — Красиво, правда? — раздался позади голос. Тот самый. Ледяной. Завораживающий. Она вздрогнула — едва не отпрянула. — Перестань бояться. Я ведь не кусаюсь, — добавил Альвисс. Его оскал был особенно странен при лунном освещении. Глаза, казалось, сверкнули в темноте. — Знаешь, кто это оставил? — Нет, — ответила она хрипло, сжав карту. — Грин-де-Вальд, — произнёс он, как будто ласкал имя. — Его пытались стереть… но магия оказалась сильнее. Знаки — живут дольше, чем память. Она ничего не ответила. Только кивнула. Мысль о Грин-де-Вальде перекликалась с другими — с Волан-де-Мортом, с войной, с тем, что может прийти снова. Перед глазами на секунду вспыхнул образ друзей — мёртвых, растерянных, разбросанных по полю Квиддича. В глазах — ужас. В пальцах — пустота. Она качнула головой, как будто отгоняя образ. Голос снова вернулся. — Пойдём. Я угощу чаем. Ты ведь ничего не ела с утра. Он не ждал ответа. Просто повернулся и ушёл — уверенно, как будто знал, что она пойдёт. И она пошла. Потому что желудок сжался, как кулак. И потому что так не должно было начинаться её взрослая жизнь. Кабинет оказался совсем недалеко, но путь до него казался куда длиннее — то ли из-за висящей в воздухе немоты, то ли из-за неотчетливого ощущения, что за каждым поворотом здесь можно потеряться надолго. Эйлин шла вслед за Альвиссом, ни о чём не думая — просто двигалась, как будто задержка на секунду провалит её в собственные мысли, а возвращаться оттуда не захочется. Он распахнул дверь первым, бесшумно, чуть театрально, и ступил внутрь. Свет ударил в глаза неожиданно — кабинет заливал мягкий, но обильный свет, исходящий от светильников под потолком, нескольких низких ламп и, кажется, вовсе не существующих источников, будто воздух сам излучал это теплое сияние. Глаза сразу прищурились: после тёмных лестниц и холодных стен Дурмстранга это пространство выглядело почти уютно, почти безопасно, почти по-человечески. Но был и второй эффект — этот свет обнажал всё. Каждый изгиб лица, каждую тень под глазами, каждый жест — слишком ясно. Кабинет не был роскошным, напротив — простой: массивный стол, пара кресел, полка с запечатанными книгами, чёткие линии, никакой декоративности, будто здесь всё лишнее тщательно отрезали ножом. — Не стесняйся, садись, — произнёс Альвисс, не оборачиваясь, жестом указывая на кресло у стола. Он склонился к одному из шкафов, перебирая что-то, и уже с полоборота бросил: — Ты всегда такая молчаливая? На секунду их взгляды встретились. Лицо его было на удивление выразительным — даже симпатичным, если бы не тот лёгкий оттенок… чего-то затаённого. Он был слишком красив. Чуть более гладким, чем следует, чуть более живым, чем хотелось бы. — Нет, — скрестив руки, спокойно сказала Эйлин. — Только тогда, когда отец отправляет меня на свой день рождения в чужую школу, про которую я даже не удосужилась почитать. Альвисс приподнял бровь, будто впервые действительно оценил, кто перед ним. — У тебя день рождения? — переспросил он, и в голосе его вдруг мелькнуло что-то похожее на искреннее удивление. — И ты молчала, милая? Это надо срочно исправлять. Он внезапно подскочил к тому же шкафу и достал оттуда коробку, завёрнутую в лаконичную упаковку. Махом поставил её на стол, почти под нос Эйлин. Палочка в его руке мигнула, и на торце зажёгся крошечный огонёк. — Ну? — кивнул он на торт с чуть ироничным прищуром. — Загадывай желание. Эйлин, по-прежнему напряжённая, не смогла сдержать лёгкого удивления. Этот жест… оказался настолько обычным, настолько тёплым в своей простоте, что первая реакция — острое недоверие. Но всё же: желание загадано. Задула пламя. Глядя на него — с недоверием, но и с благодарностью, которую слишком стыдно было выражать. — Вот так-то, — он подал ей вилку и сам устроился напротив, сплетя пальцы под подбородком. — Придётся съесть всё. Нас тут только двое, некому доедать. — А вы почему в школе? — спросила Эйлин, отламывая кусочек. На удивление — вкусный. Пряный, с почти горьковатой ноткой. — Временно исполняю обязанности директора, — спокойно ответил он. — Так вышло. Хотя, должен признаться, тишина этого места мне по вкусу. Он снова смотрел на неё в упор. Эти глаза, зелёные и чуть скошенные, имели эффект — в них можно было либо провалиться, либо потеряться. В них не было яркости, только странный блеск глубины, который не давал взгляду скользнуть в сторону. — Расскажете тогда про школу? — произнесла она, с долей насмешки. — Я, как вы понимаете, не имела чести готовиться к поступлению. Альвисс рассмеялся. И на миг в этом смехе была реальность — резкий, немного скрипучий звук, который не ожидался от него. Он не пугал. Он… настораживал. — О, милая. Здесь не так много, что требует объяснений. Всё, как везде: поднимаешься, ешь, учишься, потом выдыхаешь. Только… предметы здесь иные. Темная магия — открыта. Не прячется. Она — часть мира, как и воздух. Просто не все умеют с ней дышать. Он говорил, как будто читал. Голос стал чуть ниже, и она снова почувствовала эту гладкость — он произносил каждое слово так, будто пробовал его на вкус. — Большинство предпочитает закрывать на это глаза. Боятся того, что живёт внутри. Сами себе враги. А те, кто принимает… — он сделал паузу, — становятся настоящими. Эйлин кивнула, не вполне понимая, соглашается ли. Но что-то в этих словах отзывалось. Она не знала, почему, но внутренне почувствовала: здесь, в этом замке, правда будет говорить не из уст. А из силы. Из того, что она сама решит принять. — Если ты хочешь, — продолжил он уже мягче, — я могу подтянуть твои знания. Показать… другие стороны магии. Неофициально, разумеется. — Интересно, — отозвалась она, поднимая подбородок. — Защита от тёмных искусств в Хогвартсе — моя сильная сторона. Почему бы не попробовать другую? Он кивнул, как будто этого и ждал. — Завтра. После завтрака. Библиотечный зал на втором уровне. Без формы, без вопросов. Когда ужин был закончен, он встал первым, щелчком отправил оставшийся торт обратно в шкаф и выровнял край скатерти магией. Всё — быстро, точно, как будто заранее знал все жесты. — А теперь — пора спать. Не стоит утомлять себя перед первым настоящим днём. Они шли в молчании. Он снова положил руку ей на плечо — не грубо, нет. Осторожно. Как будто проверяя, на месте ли она. Будто если отпустить — исчезнет. — Извините за нескромность, — вырвалось у неё. — Но сколько вам лет? Он усмехнулся, глядя вперёд. — Сорок три, — сказал, не моргнув. Она фыркнула. — То есть не скажете. — Именно так, милая. Улыбка. Всё та же. Фиксированная. Выигрывающая. У самой двери он пожелал спокойной ночи. Не многословно. Просто. Почти заботливо. И исчез за поворотом. А она осталась. Опять. В тишине. С торчащим в груди комом. И странным ощущением, что этот человек… не тот, кем кажется. Но он хотя бы был. Ночь в этом замке была особой. Молчание не отпускало — оно не давило, не душило, но словно тянуло изнутри, выкручивая нервы в тишине. Комната будто знала, что здесь сейчас душа в вакууме. Эйлин лежала на спине, уставившись в потолок, который невозможно было различить даже при свете догорающего факела у двери. Привычные шумы Хогвартса — вечерний гул разговоров в гостиной, шорох спящих студентов в спальнях, иногда сдавленный смех из-за стен — всё это теперь было где-то там, далеко. На той стороне. Она не знала, с чего начнётся её день завтра. Нильсен говорил о занятии. Что он имел в виду? Покажет ли что-то — или это будет тест? Будет ли он подбадривать, или доводить до трещины, как, судя по его манере, вполне мог бы? Он был странен. Угасший огонь в нём горел как-то по-другому. Словно человек, которому не нужны правила, потому что все он уже обошёл. Мысли сменились другими — теплее. Легче. И вместе с тем болезненнее. — Драко ведь ещё не в курсе, где я, — едва слышно произнесла она, едва заметно усмехнувшись, и неожиданно сама себе ответила улыбкой. Она сразу представила, как он узнаёт. Как у него хмурится лоб, как сдвигаются светлые брови — почти идеально, как будто специально созданные, чтобы выражать недовольство. Он точно будет злиться. Точно. Сначала громко, потом — в себе. Будет вырывать из Клиффордов обрывки информации, жёстко, резко, словно у них это под присягой. Назовёт Северуса чёртовым параноиком, снова скажет, что «им нельзя доверять», даже если сам не совсем будет верить собственным словам. Просто потому, что ему важно злиться. Потому что в злости ему легче чувствовать привязанность. Сердце вдруг толкнулось. Совсем не сильно — еле уловимо. Но толчок этот был не от тревоги — он был от тепла. От памяти. Она вспомнила, как он обнимал. Неуклюже, но по-настоящему. Когда казалось, что это вовсе не он — этот стальной мальчик, скрытый за язвами. Когда обнимал не чтобы утешить, а просто потому, что хотел, чтобы она почувствовала: я здесь. Вспомнила, как он смотрел на неё во время уроков — не влюблённо, не томно, а внимательно. Как будто она была задачей, которую он хочет решить, но не уверен, с чего начать. И как при этом она всё время отпускала дурацкие комментарии — потому что не могла иначе. Потому что он слишком часто был сосредоточен. А ей хотелось, чтобы он смеялся. Хоть немного. И его ревность к Гарри Поттеру… это вообще было отдельной оперой. Она раньше считала, что это просто игра, демонстрация. А теперь… теперь она понимала, что он действительно злился. Из-за Гарри. Из-за неё. Из-за взглядов, которых он не успевал поймать. Всё это теперь складывалось в одну картинку. Она резко села на кровати, расправив плечи — как будто только сейчас разобралась. — Да он действительно влюблён, — сказала она в пространство, почти выкрикнула в полутемноту, глядя на собственное отражение в зеркале. Даже не для того, чтобы кто-то подтвердил. Просто чтобы услышать это от себя. Чтобы стало реальнее. — И мне понадобился переезд в другую школу, чтобы понять это, — добавила она, уже тише, садясь перед зеркалом, уставившись на собственное лицо — усталое, бледное, с обострившимися чертами, как будто взросление пришло слишком быстро. Она медленно протянула руку и коснулась отражения пальцем. Тепло кожи — и прохлада стекла. Словно две разные девочки: та, что была там, и та, что осталась здесь. Грусть снова села рядом, улеглась на кровать, обняв её. Тоска тихо шептала, что завтра снова будет чужой день, чужое утро. А злость, старая, привычная, сидела в груди, как уголь: не гасла, но и не горела. Просто жгла изнутри. Плакать уже не хотелось. Не от того, что легче. Просто… больше не было смысла. Всё, что можно было вытолкнуть — вытолкнуто. Осталось прожить. Собрав одеяло у плеч, она села на край кровати и глубоко вдохнула. Ни тепла. Ни запаха. Ни одного звука. Всё в этой комнате было как будто из воздуха.***
— Ты вообще собираешься просыпаться? Голос прозвучал неожиданно близко, и, несмотря на свой раздражённый оттенок, в нём была мелодичность, от которой поднимались мурашки. Эйлин тяжело выдохнула сквозь плотно сжатые веки и, щурясь от лёгкого свечения за окном, приоткрыла глаза. Перед ней стоял Альвисс — при параде, как будто уже час как готов к королевскому балу: волосы были собраны в аккуратный узел на затылке, но несколько непослушных прядей всё же выбивались и спадали на лоб, частично заслоняя взгляд. Словно бы и не особо пытался справиться с этим беспорядком. — Сколько?.. — Снейп резко дёрнула рукой и потянулась к часам, едва взглянув на цифры, взвизгнула. — Шесть?! Да я в Хогвартсе даже на двойной трансфигурации не вставала так рано! — А у нас и трансфигурации нет, — с лёгкой усмешкой отозвался Альвисс, подойдя к двери. — Зато есть я. Вставай. Нам нужно начинать, ты сильно отстаёшь. — От кого? От гипотетических учеников, которых ещё нет? — пробормотала она, села на край кровати, сморщившись от резкого похруста в спине. — Зачем такая спешка? — Потому что ты ещё не освоила ни одного настоящего заклинания, — он обернулся, пристально посмотрел ей в глаза. — И если хочешь, чтобы тебя здесь воспринимали серьёзно, тебе нужно драться как взрослой. Или хочешь быть среди тех, кто смотрит, как дерутся другие? От его слов на минуту перехватило горло. Внутри сжалось всё — и горло, и грудь, и сердце. Как будто снова кто-то поставил метку «слабая». — Чёрт, — процедила она сквозь зубы. Сбросив с плеч одеяло, вскочила, нагнулась к чемодану и выдернула первые попавшиеся вещи. — Выйдите, пожалуйста. Он кивнул. И, как всегда, исчез почти бесшумно. В душу она вошла, как в исповедь. Занавес, пар, холодная плитка. Сняв с себя пижаму, взгляд упал на собственное тело — и остановился. Оно казалось чужим. Худым до боли. Впалым. Синие тени под рёбрами. Вены слишком близко к коже. Грудная клетка — будто хрупкий каркас, в котором дрожит последний огонёк. Признаться себе в этом было мучительно. Но и невозможно было не признать. Она перестала есть дома. Питалась впопыхах, почти насильно, пока не перестала делать даже этого. Зачем? Там ведь никто не ел с ней. Слова Мари всплыли в памяти — "когда-нибудь ты себя в зеркале не узнаешь, девочка." Мари всегда была права. Эйлин быстро отвернулась, открыла кран, позволяя воде остаться тёплой дольше обычного. Это утро не было временем размышлений. Сейчас нужно было собраться.***
По пути вниз Нильсен молчал. Но его молчание не было пустым. Оно было оценивающим. Каждая его шаг, каждый поворот плеча — как будто он уже запускал в голове сценарии, где она не справляется, где справляется, где проигрывает. Он улыбался — ту самой улыбкой, в которой блеск и яд были слиты в одну вязкую эмоцию. Когда распахнулась входная дверь и лицо ударило солнце, оно действительно ударило. Яркое, обжигающее, слишком живое — в контрасте с полумраком коридоров оно казалось резким. Эйлин инстинктивно зажмурилась, прикрывая глаза рукой. — Что ж. Добро пожаловать на поле боя, — с той же лёгкостью произнёс он, заводя её на тренировочную площадку, — Сначала разминка. Покажи, на что способна. У тебя не будет второго шанса. Он даже не потрудился достать палочку эффектно. Просто взмах — и в неё полетел первый сгусток. Он был слабый — предупредительный. Она отразила его играючи. Следующий — быстрее. Потом ещё. Скорость росла. В какой-то момент Эйлин поняла, что дышит чаще, чем отвечает. Но и он не давал поблажек. Он гнал её, как отец когда-то — до предела, до того места, где ты уже не блокируешь — ты вырываешь щит изнутри. Он остановился лишь тогда, когда она сама сделала шаг назад, вытирая вспотевший лоб. Альвисс, невозмутимый, только приподнял бровь. — Легко. Профессор Снейп был прав. Ты не безнадёжна. Слово — как игла. Не безнадёжна. Не похвала. Минимум одобрения. Да и при упоминании отца что-то в ней дёрнулось, отозвалось дыханием, которое тут же стало короче. Ненавижу тебя. — Это было сказано тогда. Но сейчас — оно звучало фальшиво. Она не ненавидела. Просто хотела, чтобы он знал, как больно. Только вот теперь сказать это обратно — невозможно. — Напади на меня. Обезоружь. — Голос Альвисса выдернул её обратно. Она усмехнулась — слишком легко. И это насторожило его. Она не бросилась вперёд. Только слегка изменила позицию — и в следующую секунду перебежала за его спину, метнув заклинание резко, без предварительных шепотов. Но он — реакция. Его палочка не дрогнула. Он удержал. Слишком легко. — Слабо. Я хочу почувствовать силу. Насть меня так, чтобы я заметил. Они тренировались до самого обеда. Ветер крутил края мантии, а заклинания срывались, словно крики. Альвисс хотел энергии, хотел удара — не физического, а намерения. А она пока могла лишь повторять, формировать, оттачивать. Но не ранить. Он оставался требовательным. Тренировки были выматывающими. Он не поднимал голос, но его недовольство ощущалось. В каждом взмахе. В каждом «ещё раз». Она старалась. Не потому что хотела понравиться — а потому что хотела быть сильнее. Через неделю её тело начало откликаться. Мышцы перестали ныть. Руки держали палочку крепче. Взгляды стали резче. На полках у кровати росла стопка книг по тёмной магии. Она читала ночами. Забывала поесть. Жила как в запое знаний. Она не знала, зачем Альвисс ей помогает. За этим чувствовалось что-то большее. Но он не делал ни одного движения лишнего. Ни капли фамильярности. Только внимание — пристальное, осторожное. Будто он сам пока не уверен, что она такое. А Эйлин... она ловила себя на том, что снова думает о доме. О Мари. О запахе полыни и карамели. О вечных спорах с Сэмом. О молчаливом Аароне, который умел одним взглядом сказать больше, чем страницы книг. И, конечно, о Драко. Он бы не понял. Или бы понял. Но выдал бы это только яростью. Как он умеет. Он бы скучал. Наверняка. Хотя бы немного. А она — скучала. С каждым днём. — Давай же, Эйлин — резче, точнее, злее! — голос Альвисса раздавался, как раскат грома, и ударял ровно по вискам. Она стояла на тренировочном круге, с палочкой в руке, с прерывистым дыханием, лбом влажным от пота — и чем дальше тянулась эта мучительная тренировка, тем сильнее всё внутри в ней дрожало. Не от страха. От злости. От этого непонимания, от этого надрыва, от бесконечного "не так". — Я не понимаю! — крикнула она. — Ты хочешь, чтобы я разнесла тебя? Закричала? Убила? Что тебе вообще нужно?! Она чувствовала, как дрожит палочка, как вибрирует в пальцах, почти выскальзывает. — Напади, чтобы я не смог отразить заклинание. Я жду! — крикнул он, приближаясь. — Или ты снова спрячешься за своим вечным "не знаю"?! Силы уходили. Вместе с доверием. Вместе с остатками самообладания. И в какой-то момент — всё. Она просто разжала пальцы. Палочка с глухим стуком упала в траву у его ног, прямо перед ним. Он резко остановился. Не сказал ничего. Только нахмурился. И затем… заговорил так спокойно и ядовито, что в груди что-то хрустнуло. — Знаешь, я думаю… ты не способна на это. Он выпрямился. Лицо его стало жёстким. Холодным. — Именно поэтому твой отец и отправил тебя сюда. Не защищать, а избавиться. Потому что ты слабая. Никому не нужная. Жалкая. Безнадёжная. Слова били, как плетью. И каждое — с новой силой. Как будто он знал, куда направлять. В воздухе всё сжалось. Эйлин остолбенела. Её лицо покраснело до ушей, дыхание участилось. Тело дрожало не от страха — от накипающей ярости, которая с каждой секундой выталкивалась наружу, будто магия сама вспенилась под кожей. Воздух вокруг неё стал тяжелее, плотнее — щёлкнуло что-то в самой ткани реальности. — Не тебе решать… кто я… — прошипела она сквозь зубы. — Не тебе… Она подняла руку — и не успела осознать, что пальцы уже сомкнулись на палочке, как магия рванула сама собой. Без формы. Без шанса на задержку. — ОСТОЛБЕНЕЙ! — взвизгнула она, и вспышка заклинания вырвалась не только из кончика палочки — но, казалось, и из самой груди, и из глаз, и из всех участков кожи, как будто всё тело стало каналом для одного единственного удара. Заклинание сработало мгновенно — со звуком не пушка, а разрывающейся ауры. Альвисс отлетел назад — сильно, с шумом, с глухим грохотом тела, ударившегося о тренировочный барьер. Он не остался недвижим — нет. Его отбросило — но он успел сгруппироваться, перевернулся на плечо, поднялся на локоть… и замер. Он смотрел на неё. И в этом взгляде — впервые — был не азарт. Не удовлетворение. Не игра. А чистый, открытый, реальный шок. Даже не страх — осознание. Осознание силы, которую он не ожидал. Эйлин стояла на месте, опустив палочку. Лицо побелело. Руки дрожали. А по запястью левой руки медленно текла кровь — тонкая, как лезвие порезало кожу изнутри. Магия ударила настолько резко, что, высвободившись, ранила её саму. Секунду она просто стояла. А потом — развернулась. Но не успела сделать и двух шагов, как за спиной раздался знакомый голос — теперь уже не крик, не приказ, не насмешка. А почти… смех. Удивлённый. Восхищённый. — Вот оно… — произнёс он. — Вот ТЫ. Вот где твоя сила. В злости, в отказе, в боли. Это и есть ты. Она остановилась. И, несмотря на дрожь, сдержала рыдание. Он поднялся. Поморщившись, стряхнул с плеч траву и, ни на секунду не сменив восхищённо-оторопевшего взгляда, вскинул палец вверх. — Превосходно. Ты умеешь не просто отражать. Ты разрываешь, если хочешь. Не пытайся сделать себя аккуратной. В этом не твоя природа. Он подошёл, слегка прихрамывая. Ни грамма обиды в лице. Только удивлённая радость, как у алхимика, который вдруг получил эффект, о котором только читал. — Вы… чудовище, мистер Нильсен, — хрипло выдохнула она, взгляд не поднимая. — А ты — не жертва. Не притворяйся ею, Эйлин. Ты куда опаснее, чем позволяешь себе быть. — Он слегка коснулся её плеча, мягко, почти заботливо, но глаза его были всё теми же: оценивающими. — Пойдём. Сейчас тебе нужно поесть. Они шли в сторону замка молча, плечом к плечу, и только звук ветра да редкие щелчки сухой травы под ботинками заполняли пространство. Рука у Эйлин почти перестала пульсировать, но каждая капля крови, медленно стекавшая по запястью, напоминала: нет, всё-таки сегодняшний день случился. И не снится. На пороге замка она всё-таки качнулась — будто только сейчас позволила себе почувствовать слабость. Альвисс молча протянул руку, придержал за локоть. — Присаживайся, — спокойно сказал он, чуть мягче обычного, и указал на край скамьи у стены — прямо под витражом, в который солнце медленно впечатывало золото заката. Не дожидаясь её ответа, он опустился на колени, осторожно, почти как лекарь. Достал из внутреннего кармана аккуратно свернутую белую ткань, развернул, и только потом поднял взгляд. И впервые — на несколько долгих секунд — просто смотрел. — Я знал, что в тебе много потенциала, — выдохнул он, словно не в силах больше играть в привычного циника. — Но это было... впечатляюще. Даже немного пугающе. Он улыбнулся, не скалясь, не ерничая — на этот раз по-настоящему. Легко, искренне. Так, будто у него стало меньше масок. Эйлин молчала. Только следила за его движениями. Он не спешил. Смочил салфетку, обмотал запястье, осторожно проверил кожу. Его пальцы были холодные, но в них не было ни капли резкости. В каждом жесте — внимание. Уверенность. — Ты очень красивая, когда злишься, знаешь? — сказал он вдруг, как бы между делом, закрепляя бинт. — Такая... честная. Эйлин хмыкнула. И выдохнула чуть громче. — А вы красивый, когда не пытаетесь казаться чудовищем, — ответила она, легко. Без защиты. Без привычного шипа. Они оба на секунду замолчали. Но взгляды остались — те самые, в которых больше нет угрозы. Только тонкий намёк на возможность: что, может быть, в этом месте — не всё против неё. — Осторожней с такими комплиментами, мисс Снейп, — усмехнулся он, вставая, — а то привыкну. — Ну вот, — пожала плечами она. — А я думала, мне положены привилегии за кровь, пот и слёзы. — Привилегии? — приподнял бровь. — Только такие. — И лёгким движением погладил по свежеперевязанной повязке. Они оба рассмеялись — тихо, почти беззвучно. Но в этом смехе было настоящее. И впервые за долгое время — Эйлин поняла: она не одна.
Примечания:
✔️
