Дочь Снейпа

      — Ты можешь не швыряться своими вещами по всей комнате?! — возмущённо взвизгнула Анна, аккуратно складывая каждую вещь в чемодан, как будто у неё были святые правила по упаковке. И хотя вещей у Эйлин не так много, выбрать самое необходимое оказалось задачей с подвохом. Каждая вторая футболка вылетала из шкафа с нервным рыком, как будто сама протестовала против идеи отпуска. Сам процесс раздражал — но не больше, чем попытка сохранять внешнее спокойствие.       — А ты можешь не портить мне настроение? — спокойно произнесла Эйлин, не удосужившись обернуться. Отвечать на её колкости — всё равно что дуть против урагана: не остановишь, только устанешь.       На удивление, Анна не пошла на словесную дуэль. Вместо этого показала ей средний палец — выразительно, без комментариев, почти элегантно. Эйлин, конечно, заметила, и даже не смогла удержаться от внутренней улыбки: вот за такие моменты она и терпела свою соседку. Не то чтобы они были близки, но иногда их перепалки имели странный вкус — острую искру, как соль на ране. Не так, как с Паркинсон. С той всё было прямолинейно и жестоко, здесь — напускная дерзость, за которой пряталось нечто человеческое. И всё же, эта вечная ругань порядком надоела. Ни одна из них не была готова уступить, ни на дюйм.       Сейчас Эйлин думала о другом. Хотела как можно скорее очутиться дома. Помириться с отцом. Услышать каверзные шутки Клиффордов. Пройтись по дому, будто ничего не изменилось. Посидеть рядом с Драко — пусть даже молча. По правилам школы учеников везли домой в одном общем корабле, собирая их в одной точке и затем распределяя. Но для неё — нет. Северус настоял, чтобы забрать её лично. Предосторожность? Прихоть? Проявление заботы или очередной порыв контролировать всё? Не важно. Главное — оказаться дома.       Через некоторое время детей начали собирать у входа, шум толпы постепенно стихал, школа снова опустела. На пороге, рядом с массивной дверью, уже стоял чемодан Эйлин — она присела на него, сжав плечи, поглядывая в окно, как будто пыталась угадать, с какой стороны появится его силуэт. Искала ту самую чёрную мантию, ту походку, от которой всё замирало. Взгляд скользил по стеклу, по облакам, по уличной тени, в которой мог вырасти отец.       Чтобы не сойти с ума от ожидания, Эйлин достала простую книгу — старый роман о волшебниках, влюбившихся друг в друга, но оказавшихся по разные стороны магического барьера: света и тьмы. Слизеринка терпеть не могла такие сюжеты. Наивные, нелогичные, размазанные. Но они помогали убить время. А сейчас — другого способа не было. Открыв первую страницу, она попыталась погрузиться в повествование, периодически заглядывая в окно, как будто выныривала за воздухом. Она не понимала до конца, о чём говорит роман, но каждый лист на растущем рядом дубе изучила, как карту. Перечитала взглядом по краям, выучила цвет. Всё становилось интереснее, чем сюжет книги.       Часы тянулись мучительно. Время стало зыбким. Даже солнце медленно сдвигалось к закату — вечер близился, а Северуса всё не было. Появилось то самое предчувствие. Мелькнуло — сначала как подозрение, потом как холодная мысль: а вдруг он не придёт?       Вдруг всё снова повторится. И она — как в первый день — останется одна.       — Так и не появился? — послышался голос из-за спины ровно в тот момент, когда Эйлин перевернула очередную страницу, уже почти не читая, а просто гоняя взгляд по строкам, чтобы хоть чем-то отвлечься.       — Если бы он удосужился явиться, — резко отозвалась она, даже не взглянув на пришедшего, с хлопком захлопнув книгу и развернувшись на месте, — меня бы уже здесь не было, и уж точно я бы не тратила своё время на эту вымученную романтическую чушь!       С этими словами она метнула книгу в ближайшую стену, вложив в бросок столько злости, что обложка с треском отделилась от страниц и отлетела в сторону, оставляя бумажную груду, как свидетельство её бессильной ярости.       Альвисс, поджав губы в узкую линию, не сказав ни слова, подошёл к месту «происшествия», опустился на одно колено, поднял сначала обложку, затем скомканный текст, и простым прикосновением восстановил целостность книги. Затем на пару секунд задержал взгляд на восстановленном переплёте и медленно, с легкой ироничной улыбкой, перевёл его на ученицу.       — Неужели ты решила расправиться с моим любимым романом? — произнёс он так, будто шутит, но в интонации сквозило удивление, почти сожаление. — Конечно, главному герою не откажешь в темпераменте, но ты же сама знаешь, что подражание его стилю — далеко не лучший способ справиться с чувствами.       — Вы пытаетесь меня успокоить? — спросила Эйлин резче, чем стоило бы, обхватив себя обеими руками за голову и опуская подбородок на запястья, будто бы хотела отрезать себя от реальности, закрыться как капсула.       — А выходит настолько плохо? — прищурился Альвисс, снова улыбнувшись тем хищным оскалом, который в спокойной ситуации звучал как вызов, а сейчас — как поддержка.       Он сел рядом, прямо на холодный каменный пол, не заботясь о церемониальности, не дожидаясь разрешения — просто занял пространство рядом, так, будто оно всегда принадлежало ему.       — Ты окажешься дома, я тебе это обещаю, — сказал он с той уверенностью, которая звучала не из нежности, а из твёрдой внутренней договорённости с самим собой.       — Всё зависит от моего вечно занятого, заваленного проблемами отца, — произнесла она, с той усталостью, которую обычно скрывают, но сейчас не было сил притворяться. Она проговорила это словно приговор, словно знала, что сказанное не изменится и в этом нет смысла спорить.       — Тогда зачем ты злишься? — мягко спросил он, приобнимая её за плечи, не надавливая, а только чтобы напомнить: рядом — не враг.       — Потому что он пообещал, — выдохнула она едва слышно, и тут же отстранилась, скинув его руку с плеча, поднялась и пошла прочь, не обозначая маршрута, не оборачиваясь, просто уходя в неизвестном направлении, где тишина могла хотя бы не спорить с ней.       Альвисс не пошёл за ней. Он остался сидеть на том же месте, взял книгу, пробежал взглядом по содержанию, задержался на имени автора и тихо усмехнулся. Альвисс Н.       Тем временем Эйлин двигалась по пустым коридорам, как загнанная тень, не пытаясь сдерживать ни эмоции, ни шаг. С каждым поворотом гул внутри рос, хотелось орать, падать на пол, ломать всё подряд, топать так, чтобы дрожали стены. Её бросало из стороны в сторону, не физически — внутренне. Она хотела кричать, хотела быть услышанной, хотела — чтобы кто-то понял, что внутри неё сейчас слишком много всего. Но даже самый разнесённый порыв в ней наткнулся на странную мысль: может, он просто не смог? Ведь аппарация в другую страну — дело не простое, силы могло не хватить. Это объяснение пришло неожиданно, как слабый свет в полной темноте. Да, он не явился. Но может… не потому, что не захотел.       Она нашла оправдание, выстроила логическую схему. Но злость осталась. Потому что она ждала этот день. Потому что это было обещано. Потому что никто не должен заставлять её сидеть перед окном, как забытая вещь.       Когда она наконец добежала до восточного крыла, остановилась перед стеной, на которой был нарисован тот самый знак — тот, что оставил Грин-де-Вальд. Линии — ровные, отчётливые, словно намеренно оставленные на память. Она, как и раньше, замерла перед ним, как будто пытаясь вычитать смысл, расшифровать послание. Но разум отказался думать. Всё внутри снова полыхнуло.       Резким движением выхватив палочку, она закричала:       — Экспульсио!       Заклинание, которому когда-то учил её Нильсен, вырвалось из палочки, как удар, но вместо целевого выброса энергии — волна рикошетом отразилась и ударила её саму. Тело отлетело назад, ударившись о камень, вся поверхность — лицо, нога, руки — в болезненной мозаике. Крик вырвался сам, громко, пронзительно. Она каталась по полу, не пытаясь встать, только сжималась в калачик, прижимаясь к себе, не понимая, где боль, где страх, где ошибка.       — А если бы ты вложила ещё чуть больше силы, тебя бы здесь не осталось. Этого ты хотела? — раздался знакомый голос, вышедший из тени, спокойный, почти усталый.       Альвисс подошёл, но не торопился помогать. Он смотрел. Как будто хотел, чтобы она поняла последствия.       — Это заклинание опаснее, чем ты думаешь. Оно может не просто ударить. Оно может… — он сделал движение рукой, будто имитируя взрыв, — бум.       Эйлин лишь всхлипывала. Нос болел, из него текла кровь, ладони дрожали. Попытка подняться снова обернулась падением.       — Успокоилась? — спросил он и протянул руку. Без тени раздражения.       Она схватила её сразу, крепко, с кровавым следом. Он подхватил её, держа одной рукой за талию, другой поддерживая руку, и повёл её в ближайшую уборную — не торопясь, с той степенной заботой, которую никто не требует, но именно в ней больше всего нуждаются.       Там, в освещённой водой тишине, он набрал в ладони немного воды и поднёс к её лицу, осторожно стирая кровь с губ, скул, подбородка.       — Я тоже был таким, — вдруг заговорил он, не глядя на неё, сосредоточенно работая с водой. — Казалось, всё против меня. Казалось, я не нужен. Злился, грубил, ломал, делал глупости. А потом… я понял.       Он сделал паузу, промыл ей виски, шепча почти неслышно.       — Я понял, что мир не крутится вокруг меня. Что нужно думать и о других. Что никто не застрахован от ошибок. Что иногда обстоятельства сильнее. Что у каждого есть своя боль. Я — у себя. Ты — у себя. И он — у себя. И когда сможет… обязательно придёт.       Он закрутил кран. Посмотрел ей в глаза. Тихо, твёрдо. Без высоких нот.       — Не злись. Просто пойми.       Эйлин кивнула. Виновато. Не глядя.       — Пойдём. Я заварю тебе чаю, тут холодно. — Он снова приобнял её. — Больше ничего не болит?       — Нет… — тихо и почти бесшумно ответила Эйлин, направляясь по привычному маршруту в сторону кабинета Альвисса, стараясь не выдавать всё, что по-прежнему кипело в груди, но и не скрывая крайнюю степень усталости. Чай, который готовил её профессор, всегда казался чем-то особенным — с тем особым горьким теплом, которое не лечит, но дает иллюзию, что всё можно пережить. Попросив вторую кружку, когда та первая уже закончилась, Эйлин почувствовала, что сидеть молча ей больше не хочется. Всё же он стал чем-то больше, чем просто преподаватель. Загадочность его всегда привлекала, будто в нём была масса недосказанных историй, которые никто не рискнул спросить. Всё, что она знала о нём — лишь фирменный оскал, то, что он ведёт занятия по Тёмным искусствам, и его имя, которое из его уст звучит особенно — весомо, как принадлежность к чему-то, что стоит внимания.       — Как вы учились в школе? — нарушила молчание Снейп, усевшись поудобнее и наконец позволив себе задать вопрос, который давно витал в голове. — Расскажите вообще, каким вы были в юношестве.       Альвисс рассмеялся — не громко, но с той насмешливой интонацией, от которой становится теплее, и поднял брови, будто его оскорбили.       — Я до сих пор считаю себя юношей, вы меня обидели, миледи, — парировал он, театрально взявшись за голову и медленно оседая по стене с таким преувеличенным страданием, что Эйлин не удержалась и тихо засмеялась, перекрыв усталость минутной легкостью.       Она знала: такая реакция не отменяет сути. Поэтому чуть настойчивей повторила взглядом — давай, расскажи по-настоящему.       — Я учился отвратительно, — отрезал он коротко, почти буднично, но в этом слове чувствовался не комплекс, а принятая истина.       Фраза была слишком лаконичной, и Эйлин явно не получила ожидаемого развернутого ответа, ведь учитывая его нынешнюю позицию, его авторитет и способность держать внимание, она не могла поверить, что за всем этим не стояло ни дисциплины, ни академического фундамента. Он, будто считавший её мысли, сам развил ответ:       — Я ненавидел учиться по нашей программе, она казалась мне душной, пустой и не имеющей ничего общего с реальностью. Но я был хорош в другом — в тактике, в боевых заклинаниях, в контроле. Я умею строить стратегии, принимать резкие решения, я коммуникабелен, умею находить нужные слова. Это и спасло. В какой-то момент стало ясно, что по факту я могу больше, чем те, кто учился на «отлично». Так и вышло, что сейчас я занимаю вторую позицию в иерархии школы, и это было не случайностью, а решением моего бывшего директора. Он знал, кто я. И у нас было общее дело, — при последнем выражении он опустил голос, будто намеренно оставляя за ним тень.       То, как он упомянул предыдущего директора, заставило внутри чуть повибрировать напряжённость. Все знали, что с прежним руководством Дурмстранга были связаны непонятные политические движения, странные исчезновения и перекосы в системе. Эйлин хотела спросить, что за «общее дело», но что-то в его голосе предупредило: не нужно туда идти. Поэтому она решила перевести разговор в другое русло.       — А с ровесниками? Как складывались отношения? — спросила она, сделав акцент на слове «отношения», будто заранее посмеиваясь.       Альвисс, немного разморозившись, вздохнул с показной лёгкостью:       — Я был любимцем. По крайней мере, так казалось. Хотя если честно — это были скорее приятели, не друзья. Я бы не назвал это настоящей привязанностью, ведь здесь, ты сама понимаешь, мало с кем можно по-настоящему выстраивать доверие. Девочек почти не было. Но одна…       Он замолчал, и лицо его резко сменилось. То самое — полное, живое, с ухмылками и резкими мимическими всплесками — теперь стало другим. Он посмотрел в сторону, как будто возвращаясь в сцену, которую видел только он.       — Одна была настоящей. Сильная, умная, начитанная. С характером, с голосом, с болью. Она ненавидела это место. Презирала меня. До дрожи. Но её внимания я всё-таки добился, — тут он усмехнулся, но странно — не весело, а так, будто усмешка была уже давно частью боли. — А потом…       Он замолк. Глаза опустились на край стола. Макушка стала самым выразительным элементом его тела. Он не искал слова. Он искал себе прощение.       — Она погибла. И в этом виноват я, — сказал он очень тихо, почти на выдохе, и резко повернулся к Эйлин, но уже с тем лицом, которое сигнализировало: граница достигнута. — Но не будем о грустном. Сейчас я рад тому, где я есть. Надо жить дальше.       Эйлин, почувствовав откат, молча отвела взгляд. Её собственная история — потеря матери с самого рождения — всегда была ей знакома, но не настолько больна, как эта исповедь. У неё была тоска, желание «что если», чувство отсутствия, но не вина. А у него — чёткая причина, следствие, трагедия, которая никуда не уходила. Хотя благодаря фотографиям, запаху лаванды в доме, звуку шагов, которые она приписывала воображению — мама всё равно была рядом. А его… нет.       — Мир суров. И ты почувствуешь это. Не буду врать, не буду оптимистом. Все мы почувствуем это — не единожды, — сказал Альвисс, всё ещё не поднимая головы, — ну вот, ты меня развела на эмоции, — усмехнулся он грустно, смахивая слезу, не драматично, а почти буднично.       — Эмоции нужно выплёскивать, — ответила Эйлин, на удивление спокойно, будто это — её истина.       — О, нет. Если я буду выплёскивать их так, как ты, — снова перешёл к лёгкому юмору профессор, — я в два дня стану не жилец. Дай мне ещё пару лет повариться.       Она не стала дальше расспрашивать. Не потому что не интересно. А потому что уважала предел. Поэтому разговор потёк в другое русло — лёгкое, неспешное, почти ленивое. Они говорили обо всём и ни о чём, смеялись с нелепых ситуаций в школе, обсуждали бутерброды, которые почему-то получились особенно вкусными, — и вечер, который так начинался с боли, перешёл в уют.       — Сколько тебе лет? Пятнадцать? — спросил он, глядя на неё с прищуром.       — Да, и вас это внезапно стало смущать? — засмеялась она, откусывая сэндвич с таким видом, будто отбила нападение.       — Перестань «выкать», — раздражённо бросил он. — Я тебе говорил, я не так стар. Просто интересно — есть ли тот, кто завладел сердцем этой взбалмошной девочки?       — О нет… — густо покраснев, Эйлин почти спрятала лицо в подушку, — не буду об этом говорить.       Он засмеялся. Почти как ребёнок. Со всей искренностью, которая редко звучала с его уст. Привстав, чтобы снова зажечь потухшую свечу, он попытался поймать её взгляд, и этим — усилил смущение.       — Я просто… не понимаю себя, — наконец произнесла она, сдув тишину. — Есть два парня. Один — мой лучший друг. Другой — просто избранный засранец, который недавно меня жестоко обидел.       — Ну вот, и почему же ты мечешь между ними?       — Да потому что это Гарри Поттер, — выдохнула Эйлин, опуская глаза, будто её собственные слова показались ей нелепыми.       — Да ладно?! — Альвисс резко поднялся, свеча трепетнула от его движения. — Ты шутишь?! — он перевёл взгляд на неё, прищурился, будто хотел убедиться, что это не розыгрыш. — Вот чёрт, Гарри Поттер?! — и громко рассмеялся, откидывая голову назад, как будто услышал шутку столетия. — Не могу поверить! Я недооценил твоё чувство вкуса, юная леди! Это даже более драматично, чем тот роман, который ты запускала в стену!       — Да отстаньте! — зажав лицо рукой, практически краснея до ушей, пробормотала Эйлин, схватив первую попавшуюся подушку и швырнув её в профессора, который всё ещё смеялся, не успевая уворачиваться. — Прекратите! Мне уже стыдно! Я не планировала этого!       — А я планировал смеяться до утра! — отозвался Альвисс, ловя подушку и театрально обнимая её, будто искал в ней спасение от шока. — Поттер… Вот уж кого я не ожидал в списке симпатий девушки, умеющей разрушать стены!       — Это вовсе не список! — воскликнула Эйлин, спрятав лицо в плед. — Это… катастрофа.       Они смеялись долго. И в этом смехе было то самое — настоящая близость, без защит, без масок. А внутри Эйлин вдруг мелькнуло простое: это хорошо, когда кто-то умеет удивляться. И не боится говорить вслух.       Дни тянулись невыносимо долго, как в замедленной перемотке, где часы издеваются над тобой, протяжно и лениво таская за собой бесконечное ожидание. Каждый новый рассвет Эйлин встречала всё в той же позе — на подоконнике, свесив ноги, не отрывая взгляда от серого, неподвижного пейзажа за стеклом. Она сидела так уже третий день подряд, почти не двигаясь, не произнося ни слова, отказываясь и от еды, и от воды, будто бы организм отвык от жизни, которую нужно обслуживать. Словно маленькая девочка, ожидающая, что отец вот-вот откроет дверь и, как в детстве, просто протянет руки — молча, уверенно, без слов, давая понять, что всё теперь будет хорошо.       Альвиссу всё-таки удавалось хоть что-то — мягко заставлять её поесть, хоть немного подвигаться, сделать хотя бы вид, что она не совсем стеклянная. Он придумывал мелкие поводы, то и дело подсовывал еду, предлагал почитать, говорил, что если уж сидеть без цели, пусть хотя бы с кружкой горячего чая в руках. И она делала. Без души, без желания. Только чтобы от него отстали.       Но в один из таких вечеров, когда она всё так же сидела, подперев щёку рукой, и мысли уже давно утекли в какую-то холодную вату, откуда их невозможно выловить, — профессор сказал неожиданное:       — Я могу отправить тебя домой.       Слова прозвучали так буднично, что первое мгновение она подумала, будто ослышалась. Медленно обернувшись, она взглянула на него с удивлением, будто он только что предложил ей пойти на луну. И тут же, подорвавшись, спрыгнула с подоконника, с хрустом ступив на пол, обернулась и вцепилась взглядом.       — Мне не послышалось? — спросила она, не веря ни себе, ни ему.       — Собирай чемодан, — спокойно сказал Альвисс, словно речь шла об обычной прогулке. — Я пока подготовлюсь.       Он исчез за дверью, и Эйлин даже не захотела задавать лишних вопросов — не сейчас, не когда сердце вдруг толкнулось сильнее, чем за последние дни. Всё внутри сдвинулось. Почему он решился? Как ему позволили покинуть школу? Почему только сейчас?       Неважно.       Чемодан давно был собран — до мелочи, уже успев покрыться лёгкой пылью. Хватив за ручку, она выбежала за ним на улицу, гулко стуча каблуками по камню, крича вдогонку:       — А почему вдруг ты решился на это? Что, если мне не стоит возвращаться домой?       — Твой отец сам попросил меня, — отозвался Альвисс, не оборачиваясь, шагал ровно, целеустремлённо, как будто уже перешёл в другой ритм. — Ещё в начале года.       — Почему ты мне не сказал? Почему мы не могли уйти сразу?       — Не сказал, потому что так было нужно. Не отправил сразу... потому что у меня чертовски не хватало сил, — прозвучало сухо, наотмашь, почти резко — как будто он сам не хотел копаться в этой минуте, не желал обсуждения.       И она замолкла.       Остановилась перед ним, когда он вдруг прикрыл глаза, медленно вдохнув, разом вбирая в себя воздух. Он смотрел по сторонам, будто чувствовал, что кто-то может помешать, будто искал подтверждение или страх, неясно. Потом, не говоря ни слова, протянул руку, с той самой серьёзностью, которую невозможно спутать. Она взяла его ладонь, сначала осторожно, затем сильнее, сжала обеими руками — он попросил — и произнесла нужный адрес.       Вжалась в его руку, вплотную, всем телом, как будто от этого зависело, вернётся ли она на место, откуда столько времени была выдернута.       И закрыла глаза.       Аппарирование было не таким, как с отцом. У Северуса это всегда было чётко — как удар, как вспышка. А тут — затянутое, вязкое, почти мучительное перемещение, как будто пространство отказывалось подчиняться. И всё же, когда она снова открыла глаза — перед ней оказался тот самый дом. Родной. Серый. Угрюмо любимый.       Но рядом — никого.       Руки Альвисса исчезли. Голова закружилась, зрение расплылось, ком подступил к горлу, и всё это одним махом вырвалось — в снег. Глухо. Быстро. Без звука.       Прислушавшись к шуму в ушах, она начала искать глазами профессора. Облако перед глазами ещё не рассеялось, но она уже различила — он лежит неподалёку, прямо в сугробе, рукой прижимая голову, будто стараясь удержать сознание. Пытаясь сделать шаг, она почувствовала под ногами ледяную дорожку, которой не было видно — и, не удержавшись, упала. Холод впился резко, неожиданно. Собрав волю, она встала, шатаясь, и села на колени перед Альвиссом.       — Сможешь встать? — почти шёпотом спросила она, положив ладонь ему на спину.       — Нет, кроха. Я тут... полежу, — выдохнул он, и даже усмехнулся, хрипло, будто нечто живое прорвалось сквозь боль.       Он может позволить себе слабину?       — Чтоб ты замёрз насмерть? Ничего подобного, — процедила она, оглядываясь и оценивая, как добраться до двери.       Та, как и всегда, не была заперта — магия дома знала, кто её дочь. Коснётся — и пустит.       Она пнула дверцу ногой, распахнула её, и, вернувшись к Альвиссу, со всей осторожностью попыталась его поднять. Тело тяжёлое, обмякшее, и всё же — получилось. Медленно, с натугой, она дотащила его до дивана, где он почти сразу завалился на бок, с закрытыми глазами.       — Папа? Ты дома? — крикнула она с порога, почти умоляюще.       Тишина.       — Дожили... — послышался голос профессора из гостиной. — Никогда не думал, что меня в дом тащит ученица…       На его оскал она ничего не ответила. Просто ушла на кухню, отыскав старый стакан, налив из крана — вода тёмная, жёсткая, как и дом. Вернулась, подала ему в руки, и сама задумалась.       Сравнивала. То, как переносится Северус — и то, как сейчас выглядит Нильсен. Насколько же отец силён...       — Отдохни. Я принесу тебе плед, — сказала она.       Как только она поставила стакан с водой рядом с почти обмякшим телом профессора, который, кажется, едва держался, но всё же не терял своей привычной кривоватой усмешки даже в полусне, Эйлин почувствовала, как в её груди начало закипать то самое беспокойство, которое не утихало уже несколько недель. Оно просачивалось через каждую трещину: сквозь холод стен, сквозь молчание комнаты, сквозь воздух, словно оставленный кем-то, кто давно ушёл. И она решила, что не выдержит ещё одну минуту этой неподвижной, застывшей пустоты, которая будто кричала: здесь давно никто не жил.       Окинув взглядом гостиную, она сразу заметила, что даже пыль в этом доме стала частью обстановки, как будто осела не просто на предметы, а на память. Полы покрыты грязным налётом, диван, на котором лежал Альвисс, казался выжатым из времени, а стеллажи, некогда аккуратно выстроенные, теперь кричали о запустении. Словно вся эта комната молила: прибери меня. Очисть.       Она не стала медлить — не ради чистоты, а ради собственного дыхания, которое, казалось, невозможно полноценно сделать, пока под пальцами чувствуется грязная поверхность. На кухне она нашла несколько старых тряпок, когда-то белых, но теперь скорее серых, и ведро, хранившее запах времени. Вода из крана потекла ржавой, с едва заметным металлическим привкусом, и это только усилило её решимость — этот дом, каким бы он ни был, должен снова стать тем местом, где живут.       Каждое движение было не просто механическим — в каждом взмахе тряпки, в каждом промывании полки было вложено что-то почти молитвенное. Она двигалась с той сосредоточенностью, которую редко испытывала даже на сложнейших занятиях, потому что сейчас убирала не просто пыль, а мрак, осевший в доме, в котором столько всего было сказано и не сказано.       На кухне пришлось оттереть каждый угол — от жирных отпечатков до липкой крошки, которая, казалось, осталась от ужинов, которых больше не будет. Стол был покрыт незаметной плёнкой, и пальцы скользили, как по воспоминаниям. Шкафчики глухо открывались, как будто не хотели снова быть тронутыми, а ложки и вилки внутри звенели, словно протестовали против прикосновений.       Когда кухня стала чистой, хотя бы внешне, Эйлин выпрямилась и вытерла со лба не то пот, не то напряжение. Внутри — немного легче. Дом начал дышать. Она прошла в коридор, где старый коврик сморщился, а вешалки с одеждой выглядели так, будто в них никто не заглядывал полгода. Одно из пальто — её собственное, которое она оставила ещё тогда, в спешке, висело с вывернутым рукавом, будто отталкивало прикосновения. Она поправила его, как живого человека — с уважением, с памятью.       На лестнице пыль лежала как снег — ровно, спокойно, отказываясь быть убранной. И всё же она поднималась медленно, по ступеньке, с веником в руках, стараясь не думать о том, кто должен был сделать всё это вместо неё.       На втором этаже она ненадолго остановилась — перед комнатой отца. Сердце сжалось. Она знала, что нужно посмотреть, что там внутри, но в то же время всё тело её протестовало, будто отказывалось снова ощущать ту боль, которую приносит его отсутствие. Она всё-таки зашла. Окно было настежь распахнуто, и ледяной воздух бил в лицо, словно кто-то специально оставил его напоминанием: здесь пусто. Рамки с фотографиями валялись на полу, стекло было разбито, бумага — разорвана, а кровать — так и не застелена с тех пор, как он ушёл.       Её взгляд наткнулся на фотографию, лежащую среди осколков: мать. Алиса. Смеётся так, как никто больше не умеет, легко, тепло, как будто знает — её образ будет единственным светом в жизни дочери. Эйлин присела, убрала стекло, потрогала фото кончиками пальцев, и каждый раз, когда она смотрела в эти глаза, понимала: да, она от отца. Но всё остальное — от неё. То, чего ей так не хватает.       Фотография вернулась на тумбочку, как на трон. Затем она направилась в свою комнату — там всё осталось почти нетронутым, как будто никто не смеялся, не говорил, не спал. Кровать аккуратно заправлена, шкаф пуст, перо на столе покрыто пылью. Плед, спрятанный на самой верхней полке, всё ещё пах детством. Она взяла его, прижала к груди, на секунду закрыла глаза и пошла вниз.       Альвисс так и не пошевелился. Он спал, как будто вся сила покинула его тело — с пустым стаканом в руке, головой чуть опущенной, губами едва дрожащими. Эйлин тихо, не нарушая ни одного звука, забрала стакан, поставила на край стола, накрыла его пледом, поправив углы, словно ухаживая не за взрослым мужчиной, а за тем, кто только учится быть сильным.       После этого она вернулась к своему ритуалу уборки. В каждом углу, под каждой ножкой мебели, в каждой складке дивана она искала то, что можно восстановить. Она протёрла книжные полки, переставила книги по росту, оставив самые потрёпанные ближе к краю, как будто хотела напомнить себе, что даже то, что износилось, может быть нужным. Заглянула в кладовую — там всё было свалено, и она, не стесняясь, перебрала каждую коробку, выстроила новые стопки, нашла старые записи, на которых был почерк отца, и аккуратно сложила их в ящик, без желания читать. Пока — нет.       Дорожка у дома — это было последнее. Сугробы, ледяная корка, узкий проход. Она взяла лопату, отыскала под крыльцом, начала методично, не спеша, выбрасывать снег в стороны. Каждое движение — будто выталкивание боли. Каждый кусок льда — как обида, которая уходит.       На том месте, где ещё час назад лежал Альвисс, всё ещё осталась вмятина. Как след того, что он принёс её домой.       Дом снова начал напоминать дом.       — Эйлин, — вдруг раздался голос из гостиной, чуть хрипловатый, но уже более устойчивый, заставляя девушку оторваться от расчистки снега и на мгновение замереть, вслушиваясь в интонацию.       Скинув с себя верхнюю одежду, она зашла в дом, закрывая за собой дверь и стряхивая с ботинок остатки холодной крошки, пропитавшей улицу.       — Зачем ты встал? — спокойно спросила она, проходя ближе к дивану, на котором всё ещё покоился её хрупкий спаситель, теперь уже сидящий прямо, выпрямив спину, будто пытаясь доказать себе, что тело снова слушается.       — Я в норме, — произнёс он, и в его голосе впервые за долгое время звучала твёрдая уверенность, пусть и немного подточенная усталостью. — Времени на восстановление прошло достаточно, хотя если честно — лежать в этом доме под твоим присмотром было гораздо приятнее, чем я себе представлял.       Он огляделся — с интересом, почти с лёгкой усмешкой, бегло осматривая обстановку, которая теперь стала заметно теплее, благодаря стараниям Эйлин.       — Уютно, знаешь ли… Я думал, что у такого мрачного и хмурого профессора, как Снейп, всё должно быть оформлено исключительно в оттенках чёрного, серого и депрессивного фиолетового, — произнёс он, кривя губы в полуулыбке, делая вид, что шутит, хотя сам всё ещё был удивлён.       — Какой ты остроумный, прям не могу... я сейчас умру от смеха, — отозвалась Эйлин с подчеркнутым сарказмом, отодвигая его слегка плечом, проходя мимо, чтобы вернуться к неразожжённому камину.       Он последовал за ней — с шагами всё ещё чуть неловкими, но куда более живыми, чем раньше, и сел рядом, наблюдая, как ловко девушка укладывает дрова, подбирает спички, старается действовать уверенно, даже несмотря на то, что несколько попыток не дают результата: огонь отказывается вспыхивать, как будто дом ещё не поверил в их возвращение.       Альвисс, с тем самым привычным жестом, взмахнул рукой, не оставляя места отказу магии — и камин загорелся, мягким, искрящимся пламенем, как будто откликнулся именно на его волю. Он привстал чуть над ней, обернулся с оскалом и, медленно отступая, бросил напоследок:       — На этой, скажем, торжественной ноте я, наверное, всё же попрощаюсь с тобой. Мне нужно идти. Не то чтобы это было разумно, но если я здесь останусь слишком долго, мне может показаться, что я начал нуждаться в твоих сэндвичах.       Он направился к входу, прихрамывая, будто тело всё ещё протестовало, а разум уже устал спорить. Но прежде чем он успел дотянуться до ручки двери, его запястье было резко — но не грубо — перехвачено рукой Эйлин.       — Если ты сейчас решишь переместиться, то с большой вероятностью рискуешь просто... не дойти. Ты знаешь это не хуже меня. Ты слишком истощён, и тебе нужно хотя бы одна ночь спокойствия, чтобы не оказаться где-нибудь посреди ледяного океана, не рассчитав траекторию. Останься. Хоть на ночь. Если, конечно, ты не против.       Он смотрел на неё долго — не просто обдумывая её слова, а будто оценивая то, насколько она сейчас была серьёзной, зрелой и по-настоящему заботливой. Он понимал: она права. Не только с точки зрения магии. А с точки зрения жизни. Перемещаться сейчас — это поставить всё на нить, которая может оборваться. Силы, возможно, уже почти восстановлены, но ошибка сейчас стоить будет дорого.       Но и остаться — звучало как-то... слишком лично.       Однако альтернатива была куда менее разумной. В этом городе он вряд ли найдёт место, которое примет его теплее, чем этот уже почти оживший дом.       И он, шумно выдохнув, будто отдавая себе разрешение, с кривоватым вздохом согласился. Молча.       В тот же вечер, не поднимая напряжения, Эйлин решила всё же уточнить у своего старшего соседа, с которым отец когда-то был в добрых отношениях, будет ли всё в порядке, если она пригласит сюда своих друзей. Получив утвердительный ответ, она написала короткие, но искренние письма — каждому, кого любила, кому доверяла, кого так давно не видела.       Первыми, как и следовало ожидать, примчались Аарон и Сэм. Они не потрудились даже постучать — просто распахнули дверь так, будто это был не чужой дом, а их собственный, и в следующую секунду Эйлин уже оказалась в крепких, почти душащих объятиях одного из близнецов, не успев даже толком разглядеть, кто именно первым влетел. Она почувствовала поцелуй в макушку, резкую вспышку радости и тот самый узнаваемый запах, который всегда ассоциировался с беззаботностью. Вторые объятия оказались не менее мощными: её буквально окутали руками, прижали так сильно, что на мгновение она даже перестала чувствовать воздух в лёгких — но чувствовала себя живой.       — Да вы стали ещё выше, чёрт возьми, — с восторгом выдохнула Эйлин, улыбаясь так широко, что щёки начали болеть, и с трудом держала обоих за руки, как будто боялась, что один из них снова исчезнет.       — А ты, кажется, остановилась в росте, — в тон ей ответил Аарон, всё ещё не отпуская подругу, — только вот похудела ещё больше, между прочим.       — Спасибо тебе большое за такой потрясающий комплимент, — передразнила его Эйлин, закатывая глаза, но голос при этом дрожал от эмоций. Она прекрасно понимала, что выглядела иначе — кожа чуть бледнее, руки и ноги больше напоминали тонкие, острые ветви, а глаза потеряли ту привычную дерзость. Конечно, всё это было не просто следствием перемены климата. Стресс, нерегулярное питание, отсутствие нормального сна — всё это постепенно превратило её в почти хрупкую тень себя прежней. И она знала это. Но сейчас — не об этом.       — Познакомьтесь, — весело добавила она, указывая на мужчину, стоящего чуть сбоку и наблюдающего за всей сценой с приподнятой бровью, — это Альвисс Нильсен, мой преподаватель в Дурмстранге. Он пока останется с нами, если никто не против, — с едва заметной улыбкой она взглянула на друзей, — только благодаря ему я вообще смогла оказаться дома.       Альвисс, как подобает воспитанному человеку, сразу же шагнул вперёд, протянул руку, и, не теряя своей фирменной ухмылки, поздоровался с близнецами, слегка опуская подбородок, будто отмечал что-то для себя.       — Это Аарон, — пояснила Эйлин, указывая, — а это Сэм. Близнецы, родные, вредные, но мои.       — А как мне вас теперь отличать, если вы оба… в общем, одинаковые? — лениво усмехнулся Нильсен, и судя по его интонации, он уже начал втягиваться в их привычный темп.       — Ты разберёшься, — отозвался Аарон, с лёгким вызовом, — вот этот, — он кивнул на брата, — вечно брюзгливый, а я — его улучшенная, прокачанная версия.       Смех прокатился по комнате, легко, живо, как будто стены сами ожили. Сэм, не желая проигрывать в импровизации, наигранно улыбнулся и с самым надменным выражением лица процедил:       — Ну уж нет, я лучше тебя во всём. Просто нас угораздило родиться с одинаковой внешностью — ошибка системы. А характеры у нас абсолютно разные, как свет и тьма.       Альвисс рассмеялся, прищурившись, и с этой минуты будто бы перестал быть взрослым, профессором, наблюдателем. Он, к удивлению Эйлин, очень быстро разговорился, даже не пытаясь держать дистанцию. Вечер за ужином оказался неожиданно лёгким: друзья принесли с собой шутки, свежие истории, какую-то подростковую непосредственность, которая вдруг оказалась совсем не чуждой Нильсену. Он словно переключился, начал рассказывать эпизоды из школьной жизни Эйлин, пусть и с той самой долей иронии, из-за которой мальчики то и дело катались по полу от смеха. Сама Эйлин не выдерживала — толкала его в бок, пыталась остановить поток подколов, но он только шире улыбался, продолжая говорить, будто всё это — его любимый жанр.       Когда Аарон и Сэм в очередной раз начали спорить — чуть громче, чем раньше, будто возвращались в привычный режим двух соперников, Нильсен чуть наклонился к Эйлин и незаметно прошептал прямо на ухо:       — Какой из них? Тот самый, что тебе нравится?       Она отрицательно покачала головой, даже не сводя глаз с двух балаганщиков, мол, нет, никто из этих.       — Значит, мы всё ещё ждём счастливчика, — тихо заключил Альвисс, сдвинув уголки губ в тонкую полуулыбку, и в ту же секунду резко изменил тему, чтобы снова развеселить компанию.       И всё бы так и продолжалось — ещё один смешной эпизод, ещё пара шуток, ещё одно воспоминание, — если бы не резкий, чёткий стук в дверь, который заставил всех одновременно обернуться. Наступила короткая, но заметная пауза.       Эйлин не медлила. Она знала, кто это.       Без лишних слов, она встала из-за стола, почти вприпрыжку преодолев расстояние до прихожей. Сердце отстучало в груди — коротко, громко, с тем самым инстинктивным приливом, который возникает, когда за дверью может быть то, что всё меняет.       Немой взгляд, в котором звучало слишком многое, чтобы его можно было расшифровать словами, с той самой прожигающей пронзительностью, от которой не дрожат руки — дрожит воздух. Эйлин стояла, всё ещё цепляясь за ручку двери, будто не могла отпустить точку опоры, не желая даже дышать, чтобы не разорвать ту хрупкую тишину, в которой их глаза говорили больше, чем любые письма. Драко, с аккуратным, будто неуверенно собранным букетом в руках, стоял прямо перед ней, не делая ни шага, не опуская взгляда, будто боялся, что любое движение разрушит то, к чему он так долго шёл. И в этой невысказанной паузе времени, когда всё остальное исчезало, они не замечали ни снега, ни людей, ни камня под ногами.       Обзор оставался закрытым — никто не видел, что происходит у двери, кроме одного человека, сидящего на крайней софе: Альвисса. Его взгляд будто застрял между тем, что он видел, и тем, что чувствовал. Он смотрел на этих двух молодых, тревожно живых людей, и в ту секунду понял всё, без подсказок, без намёков. Тот самый. Почему-то, даже не понимая, почему, на губах профессора появилась грустная, почти бессильная улыбка, которую он быстро спрятал, отведя глаза, как будто не хотел вмешиваться в чужую правду, даже если она была ему заметна.       А они всё ещё стояли. Словно сами стали тишиной. Пока Эйлин не выдержала. Она не пошла — она прыгнула. Рыбкой, рвано, с той самой резкостью, которую никогда нельзя заранее предсказать. Драко не ожидал. Букет выскользнул из рук, провалился в снег, и руки автоматически оказались на её ногах, обхватив, держась крепко — почти испуганно. Он вдохнул её волосы, зарывшись в них, ловя запах, который не меняется, даже когда меняются страны. Она прижималась к нему всё сильнее, цепляясь как за доказательство, что она дома. А он не отпускал. Потому что тоже боялся, что это может закончиться слишком быстро.       — Ну во-о-от, встретились любовнички… — послышалось изнутри, с той самой интонацией, в которой чувствовалась ирония, не злость, скорее — комментаторская усталость. Даже не поворачиваясь, Эйлин почувствовала, как Сэм закатил глаза, и это заставило её выдохнуть, отступить на шаг, отпустить Драко и жестом пригласить его внутрь. Он спокойно вошёл, будто делал это уже сто раз, и прошёл вглубь комнаты, уверенно, без нервозности.       А она осталась возле двери. Подобрала с холодного снега тот самый букет, который пах так знакомо, так нарциссово, так по-домашнему, что у неё защипало нос. Цветы — те самые, что Нарцисса выращивает зимой, пряча их в заколдованном саду, где всегда весна. Эйлин провела пальцами по лепесткам, задерживаясь на каждой изгороди аромата, как будто хотела прочитать всё то, что ей никто не написал.       — А это кто такой? — слегка прищурившись, не скрывая недовольства, спросил Драко, явно не настроенный проявлять любезность, когда речь шла о чужом мужчине в доме, особенно сидящем так близко к его… к той, которая сейчас пахнет его волосами.       — Альвисс… Нильсен, — сказала она с той самой интонацией, в которой был и вызов, и защита, и просьба. — Мой преподаватель. И человек, который не дал мне умереть от скуки. Будь добр… веди себя… хотя бы относительно адекватно, — шепнула она ему в ухо, чуть наклоняясь, будто хотела напомнить: здесь не Хогвартс, а её территория.       — Постараюсь, — сквозь зубы ответил Малфой, с тем самым тоном, который означал: если бы не ты, я бы не сдерживался. И пошёл к софе — той самой, где сидел Альвисс.       Они сели рядом, и это уже стало спектаклем.       — Малфой. Драко Малфой, — произнёс он спокойно, протягивая руку, без улыбки, без напряжения — просто как факт.       — Меня уже представили, — кивнул профессор, пожимая руку — чуть дольше, чем было нужно, — и добавил с едва заметной интонацией: — Слышал о твоей семье.       — Неужели? — резко парировал Драко. — Как удивительно. Прямо как из газет.       Играл плохо. Или вовсе не играл.       Эйлин, сев между ними, почувствовала вибрацию этого разговора: взгляд Альвисса, горящий, сильный, но не вызывающий, упирался в Драко, который, в свою очередь, перебирал пальцы, будто считал время до конца этого общения. Все трое молчали, но в комнате звучало напряжение, как будто стены слушали, кто первый скажет что-то, что нельзя будет забыть.       На другой стороне — Аарон сидел, пытаясь сдержать смех. Сэм закатил глаза, и это был его комментарий ко всему происходящему. А Эйлин чувствовала, как между ней и двумя мужчинами по бокам растёт ледяная стена, которую нужно либо разрушить, либо признать.       — Рассказывайте, — бодро начала Эйлин, стараясь держать голос на лёгком, почти беззаботном уровне, как будто напряжённость, сидящая сбоку от неё, вовсе не существовала. Она делала вид, что её вовсе не волнует, как Драко сидит в кресле напротив, как взгляд его скользит по комнате, цепляя всё, что может спровоцировать, как губы у него сжаты чуть сильнее, чем следовало бы. И всё это — притом что ревности к Поттеру, как она помнила, у него никогда не было. Но сейчас в ней звучала странная злость: ведь у него, если верить письму, есть невеста. И если это правда, зачем же тогда эти взгляды, эта напряжённая осанка, эта борьба, которую он даже не пытается скрыть?       Сама она не начинала этот разговор. Не хотела быть той, кто вытаскивает молчание на свет, если человек не готов. Всё должно прийти от него — если только он сам решит.       Пока парни рассказывали о школе, о сплетнях, о глупостях, в которые они успели вляпаться, Эйлин то и дело смеялась, то удивлялась, то переспрашивала детали, чтобы уловить полную картину, будто она всё это время была рядом с ними. Её улыбка становилась всё настоящей, пока не прозвучало одно имя — то, которое разом вернуло её в другие мысли.       — Гарри Поттер.       Реакция была мгновенной — она выпрямилась, обернулась к говорившему, голос сразу стал резче:       — Что Гарри Поттер?       — Он создал отряд, — спокойно объяснил Сэм, с той самой интонацией, будто произносит что-то совсем обычное. — Те, кто верит, что тот самый… вернулся, примкнули к организации Поттера. Они собираются. Что-то строят.       Его взгляд чуть скользнул в сторону Альвисса, который, как только прозвучало имя «Поттер», сразу начал слушать иначе — с той самой тишиной в лице, когда не перебиваешь, а анализируешь каждую букву.       — Аарон тебе расскажет подробнее, — добавил Сэм, — ведь он теперь проводит особенно милое время со своей подружкой. Не знаю, как он это выдерживает, но вроде даже нравится.       Презрение в его голосе было мягким, скорее игривым, как будто он не столько жаловался, сколько напоминал, что у него есть повод для подкалывания. И, несмотря на слова, лицо Аарона оставалось спокойным — на нём не отразилась ни злость, ни раздражение, только лёгкое умиление, которое казалось… неожиданно взрослым.       — Ему можно доверять? — вдруг спросил Аарон, повернувшись к Альвиссу, будто искал что-то за его чертами, не просто ответ — внутреннее одобрение. — Прости, если звучит неуместно.       — Всё в порядке, — тихо отозвался Альвисс, не добавляя ни лишнего слова, ни намёка, просто оставив вопрос без развёрнутого ответа. И в ту же секунду встал, взглянув на Эйлин с намёком на просьбу: пора уходить, хотя бы на пару часов.       — Где я могу прилечь, Эйлин? — обратился он к ней с тем самым голосом, в котором впервые за всё пребывание в этом доме звучала усталость, сквозящая не в теле, а в сердце.       — Я покажу, пойдём на верх, — сказала она, беря его за руку почти автоматически, как делала это не раз — не потому что надо, а потому что спокойно, привычно, честно.       Поднявшись по лестнице, пройдя в одну из комнат, она плотно закрыла дверь, повернулась и посмотрела на него с тем взглядом, в котором уже не было веселья — только тихая тоска.       — Ты прости их, — начала она, вздыхая, едва заметно, будто каждое слово требует усилия. — В частности, Драко.       — Я прекрасно понимаю его, — спокойно перебил Альвисс, даже не давая ей довести мысль до конца. — Я сам был таким. К тому же… снаружи это всё действительно выглядит странно.       Он не смеялся. Он не защищался. Он просто смотрел на неё, как человек, который сейчас стал чуть ближе к себе, чем раньше.       Эйлин молча кивнула. В кабинете, там, в школе, рядом с его книгами, его запахом, это не было странным — напротив, всё казалось правильным. А здесь, в её доме, в этой маленькой комнате с бледными стенами и слишком знакомыми полками, всё вдруг стало звучать иначе.       Он смотрел на неё. Долго. Без защиты. Без игры. Просто смотрел. И впервые за всё это время ей захотелось увидеть его по-настоящему. Она всматривалась. В лицо, в глаза, в каждую черту. И вдруг заметила то, чего раньше не искала — в нём не было обычной мужской грубости. Все его линии были слишком утончёнными. Почти болезненно изящными. Такая странная красота — не та, которая рисуется, а та, которая прячется. И даже его худоба, которую многие назвали бы недостатком, здесь, в этой комнате, делала его… сильнее. Привлекательнее.       А он смотрел на её глаза. На те самые, что носил её отец — но здесь они были другими. На Северусе они казались холодными, как лёд. А на ней — грустными. Глубоко. Как будто в ней с рождения сидела тень, которая сама выбирает, когда выйти.       — Я… — произнёс Альвисс, и сам остановился, не зная, что хотел сказать. Он будто выдохнул воздух, в котором не нашлось слов. — Доброй ночи, Эйлин. И спасибо.       — Тебе спасибо, — ответила она, прерывая взгляд, будто этого слишком много. — Это малое, что я могу для тебя сделать.       И в следующее мгновение она, не раздумывая, выбежала из комнаты. Пулей. Быстро, с тем самым хлопком дверного замка, который оставил внутри слишком сильное эхо.       Она не понимала, что только что произошло. Не собиралась обдумывать. Не хотела оставаться в этом моменте. Просто вычеркнула его — как то, что случилось по ошибке. Неловкость, — сказала себе. Он просто почувствовал себя не на месте.       А ей нужно идти. Там, внизу, её ждут. Те, ради кого она вообще вернулась.       Забежав на кухню, на бегу бросив реплику, чтобы кто-нибудь помог вскипятить чай, Эйлин вдруг заметила, что оказалась одна. Слышались голоса из гостиной, шаги мимо дверей, но на кухне — тишина. Тишина, которая длилась не больше нескольких секунд, прежде чем вслед за ней уверенно вошёл Драко, и в его походке, в выражении лица не было ни доли нерешительности. Он шёл с намерением.       — Уже пожелала сладких снов своему великодушному профессору? — с ядовитой усмешкой проговорил Малфой, облокачиваясь о край стола так, будто сам был хозяином этого дома.       Эйлин закатила глаза с тем самым укором, который не нуждается в словах. Господи, ревновать к человеку, который старше её почти вдвое? Это уже переходило границы. И всё же — не просто злило, а задевало.       — Давай без этого, — отрезала она, поворачиваясь к нему с привычной стойкой внутреннего щита. — Я вообще-то вернулась, чтобы отдохнуть с вами, а не слушать твои глупости и выслушивать истерики. Кстати, любопытно, почему это ты начал так себя вести? Неужели твоя официальная спутница жизни уже перестала удовлетворять все запросы?       — Ой, а что ты так остро реагируешь? — парировал он с тем самым выражением, которое говорит: если ты начнёшь, я доведу до конца. — Или твой загадочный профессор всё-таки оказался не таким уж неприкосновенным?       — Не неси чепухи, придурок! — выдала она резко, вскакивая со стула и сбивая его со своего положения — кулаки сжаты, голос дрожит. — Я хотя бы не в статусе невесты!       — Думаешь, я выбирал это? — встал напротив, сблизился — достаточно, чтобы заглянуть прямо в глаза. Он склонялся вперёд, как ледяной фронт, сталкивающийся с бурей.       — А кто тебя заставляет шептаться с ней по углам? — её голос срывается, чайная ложка с глухим звоном отлетает куда-то в сторону, — если всё так нежелательно, то какого чёрта ты всё равно позволяешь этому случаться?       — А я по-твоему должен быть навечно привязан, чтобы великая, благородная и вечно занятой Эйлин Снейп наконец бросила взгляд в мою сторону? Так ты себе это представляешь?       — Я тебя ни о чём не просила!       — Ну конечно, — усмехнулся он, отворачиваясь на секунду, — я уже понял, что тебе просто нравится, когда вокруг тебя вьются. Поттер. Я. Профессор с трагичной биографией. И всё это — ради одного взгляда.       — Даже если бы мне это было приятно, — произнесла она, переводя дыхание, — с какой стати я должна что-либо объяснять тебе?!       — Ты не должна. Просто для ясности: ты вечно ведёшь себя так, будто никто не достоин прикоснуться. А потом удивляешься, почему всё летит к чёрту.       — Ты… — замялась, не находя нужного слова. — Просто…       — Истеричка, — бросил он, будто запечатывая спор.       — Придурок! — в ответ с той же яростью, с которой всё и началось.       Голоса становились всё громче, почти надрывными. Из гостиной никто не вмешивался. Аарон и Сэм, обмениваясь взглядами, просто сидели, ожидая, пока чай наконец остынет, а буря уляжется. Всё это было предсказуемо. Всё это должно было когда-нибудь случиться.       И вот — почти в момент, когда она собиралась выпалить новую порцию обвинений — он заговорил. Тихо. Почти нейтрально. Но с той интонацией, которая сразу заставила замереть.       — Вся эта невыносимая тишина, которая стоит у меня дома, когда тебя нет… её ничего не может перебить.       Она стояла. Смотрела. Глаза всё ещё злые. Сердце всё ещё тяжёлое.       — Мне, кажется… уже неинтересно возвращаться туда, где ты не хлопаешь дверью, — произнесла она медленно, почти не дыша, и сделала шаг к нему. Не для конфронтации. Для честности.       Он не ответил словами. Просто обнял. Не с напором, не с притяжением, а просто — плотно, чтобы она почувствовала, что ещё что-то есть.       — Я всё объясню, — тихо сказал он, склоняясь к её макушке, как будто боялся, что она не услышит. — Но сейчас — просто не хочу терять вечер из-за глупости.       Она кивнула — не мягко, но с согласием. Потянулась за чайником, не сказав больше ни слова. Воздух всё ещё был горячим от недавних эмоций, но теперь — хотя бы можно было дышать.       Мальчики, сидящие напротив, уже смотрели на них с той самой игривой ухмылкой, которую, как ни странно, удавалось воспроизводить в унисон — вот в такие моменты братья действительно были похожи, не только внешне, но и в своих интонациях, взгляде, повадке. Драко, замечая это, только недовольно отмахнулся, поставив чашки перед ними с демонстративной прямотой, будто этим хотел отвлечь от ненужных наблюдений. Они, будучи вполне понимающими парнями, не стали ворошить свежую ссору — ни комментариев, ни дополнительных вопросов, не взгляда, из которых можно было бы вычитать насмешку или сочувствие. Вместо этого разговор перескочил в другое русло, как будто всё происходящее — лишь пульс, который можно сбросить одним вздохом.       И всё же, несмотря на старания прогнать тревогу, интерес к организации Гарри Поттера продолжал назойливо прокручиваться у Эйлин в голове, словно застрявшая строчка, которую невозможно вытолкнуть без ответа. Поэтому, дождавшись удобного момента, она, не скрывая сосредоточенности, повернулась к Аарону и проговорила с той самой прямотой, в которой не оставалось ни кокетства, ни обходных манёвров.       — Расскажи ещё. Правда ли, что это всё... серьёзно?       — Да, — начал он, чуть тише, чем обычно, будто чувствовал вес вопроса. — Гарри действительно создал отряд Дамблдора. Мы собираемся... не часто, но стабильно. Я — принимаю участие. Отчасти потому, что иду за Гермионой, — он сказал это без прикрас, спокойно, без оправдания. — Но не только из-за неё. Я верю им. И Гарри, и ей. Им можно верить.       — Ну конечно, — снова прокатилось недовольное закатывание глаз от Сэма, и интонация его прозвучала слишком резко, чтобы её можно было принять просто как подкол. — То есть ты связался с грязнокровной заучкой из Гриффиндора. Прямо семейная гордость.       Аарон даже не повёл бровью — его лицо осталось ровным, спокойным, как будто он заранее знал, что прозвучит, и уже давно перестал реагировать. Эйлин, наблюдая за этим, невольно вспомнила, как удивительно выборочна бывает ненависть: ведь и Сэм, и Драко, несмотря на свою неприязнь к «грязнокровкам», общались с ней вполне по-людски, даже если она сама — всего лишь полукровка. Видимо, дело было не в принципе, а в конкретных людях.       — Мы учимся защищаться, — продолжил Аарон, с чуть большей твёрдостью. — Учимся думать. Готовиться к тому, что... нас может ждать. Потому что эта новая стерва Амбридж... — он произнёс это слово с такой ненавистью, как будто вкус его был горьким, — она не даёт нам того, что нужно. Она отбирает не только знания — она глушит правду.       — Я не верю этому очкарику! — резко оборвал его Сэм, скрестив руки на груди и выпрямившись. — Всё, что вы делаете — это глупость. Ничего из этого не принесёт толку.       — Может, и глупость, — отозвался Драко, чуть откинувшись назад, голос его стал чуть презрительным. — Но я точно не стану участвовать. Чтобы Поттер учил меня Защите? Да я его сам могу научить. Он — дитя удачи, а не знаний.       — Это не глупость, — ответила спокойно Эйлин, выровняв голос и опираясь руками о стол, не глядя ни на кого из них в упор. — Он делает правильно. Кто-то должен подготовить людей. Кто-то должен начать. И эта опасность, которую вы так старательно отрицаете… она будет. Она уже близко.       Сэм шумно выдохнул, закинул голову назад, словно хотел вывалиться за границы разговора, поднял брови, как будто ставя знак: дальше не слушаю. Но всё-таки не перебил.       — Всё, — бросил он с лёгким раздражением, — давайте не будем об этом. Лучше расскажи, что там у тебя было в Дурмстранге.       Эйлин почувствовала, что в голосе Сэма больше было не раздражения, а нежелания входить в эту плоскость, будто он не просто спорил, а что-то скрывал. Он всегда избегал этих тем — не потому что они не волновали, а потому что, казалось, за ними сидела какая-то боль, слишком личная, чтобы выносить её при всех. А ссориться второй раз за день ей совершенно не хотелось. Поэтому она мягко перешла в рассказ — без лезвий, без напора, просто начала делиться тем, как прошли её серые дни, тяжёлые недели, холодные вечера в Дурмстранге, с его мраморными коридорами, бессловесными преподавателями и тишиной, от которой иногда хотелось орать.       Сидя здесь, в доме, рядом с теми, кто знал её не по фотографиям, а по взгляду, она вдруг поняла, что эти полгода прошли как во сне. Она не просто отсутствовала в их жизни — они тоже отсутствовали в её. Всё это время она дышала без них, и только сейчас почувствовала, как сложно было дышать на самом деле.       Атмосфера в комнате стала удивительно спокойной — словно кто-то накинул невидимый плед, закрыл дверь в зиму и сказал: сейчас важно только это. Все собрались здесь, чтобы просто быть рядом. Предрождественские хлопоты остались за пределами. Даже никто не спрашивал, где Северус. Хотя она — очень хотела знать. Сердце колотилось при каждой тишине. Его тишине.       Когда время стало поджимать, Клиффорды поднялись, обняли её, как всегда — не слишком крепко, но по-настоящему, и пообещали прийти завтра. Она кивала, благодарно, с той самой теплотой, которая не нуждается в благодарностях. А вот Драко не ушёл.       Он остался стоять в комнате, переминая пальцы, едва заметно глядя по сторонам, не на неё. И она сразу поняла: он хочет рассказать. Что-то. Что уже давно назревает. Что не хочется говорить, но, может быть, уже невозможно не сказать.       — Ты хочешь рассказать про Асторию? — проговорила Эйлин, опускаясь рядом с Драко на диван, осторожно, будто боялась обрушить хрупкое равновесие, которое ещё держалось между ними, и смотрела на него с тем самым вниманием, в котором слышалось не обвинение, а сожаление, почти тихая попытка понять.       — Да, — выдохнул он, глядя в сторону, будто собирая слова по кусочкам, разложенным на внутренней полке. Вдохнул поглубже, почти как перед прыжком, и начал говорить. Голос у него был томный, с той самой тяжестью, которая возникает только тогда, когда приходится вскрывать правду, которую до последнего хотелось не говорить.       — Ты ведь знаешь, как это бывает у чистокровных волшебников, особенно у древних семей? Всё определяется заранее. Родители сами подбирают тебе супругу, руководствуясь не чувствами, а кровью, чтобы фамилия не растворялась, чтобы род продолжал быть именно тем самым родом. Пока мне нет восемнадцати, я даже не имею права что-либо изменить, как бы мне не хотелось. И если быть честным… я согласен. По формальным признакам она прекрасна: воспитанная, достойная, красивая. Астория — действительно хороший выбор. И я даже не могу сказать, что она мне безразлична.       Он замолчал на мгновение, посмотрел на свои руки, стиснутые между коленями, как будто хотел отжать из них лишние эмоции.       — Но есть одна девушка. Совсем другая. Она не связана с этими правилами, не вписывается в семейные схемы, но каждый раз, когда я её вижу… всё внутри рушится. Она сама ничего не говорит. Она колеблется. И, наверное, сама не понимает, что делает. Может, даже отрицает. Но я вижу — это не просто случайность. Всё читается. Всё открыто.       Какая интрига, подумала Эйлин, с невольной улыбкой, прекрасно зная, о ком он говорит. Но всё-таки — пусть скажет сам. Пусть выберет себя.       — И я хочу рискнуть, — сказал он тихо, но веско, и в следующую секунду, без лишнего предупреждения, приблизился к ней так близко, что дыхание столкнулось с дыханием. Его ладони мягко, но уверенно легли ей на щеки, обхватывая, притягивая ближе, как будто он не собирался спрашивать разрешения, а просто исполнял то, что давно держал в груди.       Губы его коснулись её губ. Осторожно. Не давяще. Но с тем трепетом, который прожигает не снаружи — изнутри. Поцелуй был короткий, но тёплый. Слишком неожиданный, чтобы успеть ответить, слишком хрупкий, чтобы не замереть. Эйлин замерла. Впервые. Это был её первый поцелуй. И он не был скомканным, не был агрессивным. Он был… живым. Таким, каким она не знала, что вообще может быть. И в этот миг всё внутри нее — дыхание, сердце, мысль — резко перестало работать по обычным правилам. Всё вышло из строя, чтобы просто замереть в этом моменте.       Он отстранился. Не резко, не с досадой, а так, как будто остановился на пороге чего-то очень важного, не решившись пойти дальше. Его руки остались на её лице — тёплые, цепкие. А взгляд, которым он смотрел, был не триумфальным, не напористым — он был нежным. Незнакомо мягким для Малфоя. Он искал в её глазах ответ, и то, что он там нашёл — это было не уверенность, не счастье, не ужас. Это было… недоумение.       Она не смогла вымолвить ни слова. Губы приоткрыты. Глаза распахнуты. Тело будто отказывается от сигнала «говори». Он посмотрел ещё секунду — как будто ждал, как будто надеялся. Потом тихо грустно улыбнулся, будто понял, что ответа сегодня не будет, и, склонившись, поцеловал её в макушку.       — Доброй ночи, — прошептал он.       И вышел. Не торопливо. Не резко. Просто ушёл. Оставив её — с этим поцелуем, с этим замешательством, с этим тишиной.       А она всё ещё сидела. Не двигаясь. Глядя в пустоту.       — Дура… — наконец прошептала она, касаясь губ кончиками пальцев. — Идиотка. Выставила себя полной идиоткой…       Поднявшись, почти шатаясь, подошла к зеркалу, заглянула в отражение — испуганное, покрасневшее лицо, глаза, дрожащие, губы, всё ещё влажные. Все чувства, которые она носила в себе — теперь вдруг выплеснулись. Она начала метаться по комнате, будто искала выход из себя — ходила по гостиной, шарахалась от мебели, не находила опоры. Она хотела бежать за ним. Сказать что-то, хоть что-нибудь. Не оставлять всё так, как получилось. Потому что это не было отвратительно. Напротив — это было так… так приятно. Поцелуй согрел, обжёг, подарил краткую вспышку счастья. Но счастья с ним? Она не знала. Не знала, что чувствовать. Что делать. Что говорить. Она не знала, что значит — любить.       Он точно любит её. Это было видно. А она?       Тишина на всё это ответить не могла. Голова разрывалась от мыслей. Сердце щемило, но не признавалось. И в какой-то момент усталость, отчаяние, накопленная тревога — всё это обрушилось в тело, и сон пришёл, не спросив разрешения.       Она свернулась в калачик на диване, не переодевшись, не укрывшись, просто опустив голову на подлокотник, и уснула — с дрожью на губах, с вопросом в сердце, с тишиной в доме.       — Доброе утро, Эйлин, — прозвучало не громко, но достаточно, чтобы мир под веками дрогнул и начал выстраиваться заново. Голос был уже уверенный, собранный, и в нём не было ни усталости, ни вчерашнего срыва. — Уже почти полдень. Я подумал, что тебя стоит разбудить. — Он отпил воду из стакана, сделав паузу, словно эта фраза была не только приветствием, но и поводом задержаться.       Снейп проснулась резко, почти вскинувшись, не сразу сообразив, где находится, почему в комнате ощущается чужой ритм, откуда запах воды, свежий звук в голосе. Всё вокруг на мгновение было пустым, пока не сложилось обратно — вечер, Драко, разговор, поцелуй, бегство от чувств. И то, что сейчас рядом стоит Альвисс, уже переодетый, с тем самым выражением лица, которое не отпускает, а наблюдает.       Она замерла — на секунду, как будто даже дыхание остановилось. Смотрела на него с лёгким ужасом, не от страха, а от того, что не знала, как вообще теперь говорить. Он сразу заметил перемену: взгляд потух, плечи застыли, лицо снова стало закрытым. Нахмурившись, он поставил стакан на стол и спокойно, без давления, проговорил:       — Всё нормально?       — Надеюсь, — ответила она, не поднимая глаз, проходя мимо него так, чтобы не задеть случайно — не взглядом, не плечом. Она поспешила в ванную, прижимая к груди расправляющийся вихрь, который мешал дышать.       Пока она была внутри, он успел сесть. Обутый, собранный, будто давно уже мысленно ушёл, он держал в руках газету — та лежала в доме веками, а теперь, внезапно, оказалась ему удобной. Он не читал всерьёз. Смотрел на страницы и вспоминал, наверное, всё, чего не должен чувствовать.       Когда она вышла — уже в халате, волосы чуть влажные, шаги лёгкие, но всё ещё внутренне напряжённые — он отложил газету на край стола, не глядя на заголовки.       — Спасибо за гостеприимство, юная леди, — произнёс он с той лёгкой иронией, которая всегда спасает от прямоты. — Я был рад побывать в твоём доме. Но мне пора.       Он подошёл ближе — не резко, не требовательно. Просто открыл руки, слегка, намекая, не приказывая. Эйлин шагнула в эти объятия без паузы. Обняла его, так крепко, как будто боялась, что если сейчас не запомнит — потом забудет. Она не понимала, почему внутри щемит. Это ведь всего две недели. Но всё тело говорило: не хочется расставаться.       Альвисс ощущал это. С каждой секундой в её объятиях он чувствовал не радость, не усталость — а то самое замешательство, которое он так боится называть. Он не хотел быть тем, кто будет нужен. Не хотел запоминать, как пахнут её волосы, как она держит его, как она вжимается без страха. Это делало всё неправильным. Всё — зыбким.       Поэтому он сам, быстро, спокойно, без лишней напряжённости, отстранился. Разорвал этот момент до того, как он потянет больше, чем нужно. Поблагодарил её ещё раз. И ушёл.       Эйлин стояла в пустом пространстве, не сразу поняв, что дверь уже закрылась. Это короткое прощание — оно немного задело. Как будто всё здесь важное всегда заканчивается быстро. И она осталась снова в доме одна, с вопросами, на которые никто не отвечает.       Поднявшись в комнату, она увидела — постель застелена, словно никто здесь и не спал. Как всегда: тишина, порядок, никакого следа. Словно его никогда не было.       Она прошла к шкафу, начала перебирать одежду — автоматически, будто чтобы приглушить остатки странного утреннего тепла, не подходящего к её привычной логике. Свитер. Джинсы. Волосы в пучок. Отпустить.       Клиффорды ждали. И если сегодня кто-то сможет её вытащить обратно — это будут они.       Погода стояла удивительно мягкая, как будто зима решила немного притвориться весной, уступив её свету — снег падал медленно, почти лениво, укрывая землю ровным, молчаливым покрывалом, таким белоснежным, что в нём хотелось утонуть взглядом. Под ногами ещё не было следов — свежий, нетронутый снежный лист, на котором каждый отпечаток становился признанием: я был здесь первым. Это рождало ту самую невесомую радость, которую не воспроизведёшь словами — только шагами.       С таким настроением, с румянцем от прохлады, с теплом в ладонях, Эйлин дошла до соседнего дома, открыла дверь, по привычке стряхнула снег с обуви, поставила рядом аккуратную сумочку, и на весь дом — звонко, по-домашнему:       — Мари, парни! Я пришла!       И, как будто отвечая на этот зов, из кухни вылетела сама Мари Клиффорд — с полотенцем в руках, с прищуренной улыбкой, с полным лицом света. Полотенце в одну сторону, сама — в другую, прямо к девушке, обнимая, сжимая, не отпуская. Они обе были словно уменьшенной версии себя — Мари вечно хрупкая, Эйлин с этим новым, болезненным силуэтом, только усиливающим ощущение угасающей силы. Но объятия всё равно согревали.       — Прости, что вчера не пришла, — произнесла Мари уже на кухне, усаживая девочку за стол, где будто накануне кто-то провёл рождественское застолье. — Были дела на работе. Ты не обиделась?       Снейп только покачала головой, берясь за чашку, поглядывая на безупречную сервировку. Мари работала флористом, и это не было просто профессией — это было её дыханием. Дом её напоминал скорее ботаническую мастерскую, где каждый угол — с листьями, с глиняными горшками, с нежными очертаниями цветущих магических растений, даже в декабре. Повсюду — влажный воздух, смесь мха и лаванды, как будто тут не погода, а своё собственное климатическое заклинание.       С верхнего этажа уже спускались Аарон и Сэм, как по команде — их шаги были синхронны, но взгляды разные, как всегда. Они поздоровались тепло, без лишних слов, просто сели рядом, давая ей почувствовать: здесь её ждут.       Мари наложила щедрые порции — тарелки были словно не на повседневный обед, а на заранее подготовленное семейное торжество, и села напротив, всматриваясь в лицо подруги.       — Совсем исхудала, девочка моя. Тебя там не кормили, что ли? Что вообще дают в этой твоей школе?       Вопрос был обернут заботой, но Снейп внутренне напряглась — она и сама знала, как она выглядит. Слишком тонкие запястья, тень под глазами, взгляд, который то угасает, то вспыхивает на спор. Силы исчезали вместе с весом — хватало только на ежедневные тренировки с Альвиссом, всё остальное тело словно расходилось в стороны, как дым. Она всё-таки ответила, стараясь держать голос ровным: да, в Хогвартсе еда и сытнее, и привычнее, и вообще как-то вкуснее.       Мари слушала, задавала вопросы с живым интересом — в каждую фразу вплетала упоминание Мэттью, её мужа, как будто с ним она тоже жила этот рассказ. Она вспоминала, как всё было при нём, как он тоже проходил через Дурмстранг, как по вечерам рассказывал о драках, о зачарованных дуэлях, о страхе. Мальчики это слышали и вчера — и не желая снова проходить тот же круг, быстро поднялись, чтобы исполнить поручение Мари и заглянуть к дальней родственнице за какими-то заказанными вещами.       Эйлин осталась одна. Тишина стала чуть громче.       — Мари... а почему ты больше ни с кем не была после Мэттью? — спросила она с той самой ноткой, в которой было больше смущения, чем любопытства. Как только вопрос прозвучал, она сразу же почувствовала — это слишком. Личное. Неуместное.       Но Мари не смутилась. Только положила руки на чашку, посмотрела на свою подругу спокойно, с тем внутренним спокойствием, которое выдерживает любые каверзные углы.       — Полюбишь — поймёшь, — тихо сказала она. — Твой отец тоже, ведь, ни с кем не живёт. А ведь мог бы.       — Но он же любил другую. Не мою маму, — проговорила Эйлин, и это вышло слишком грустно. Как будто невзначай призналась, что всё знание о родительской любви у неё — как тень, как туман.       — И её он тоже любил, — ответила Мари, не колеблясь, — только иначе.       Пауза повисла. И в неё Мари резко перевела взгляд и тему:       — А мальчики говорили, что у тебя в доме ночевал какой-то профессор. Кто он?       В теле Эйлин всё сжалось. Она сразу же напряглась, не зная, как сказать просто. Зачем всем так вдруг стал интересен Альвисс? Хотя сама понимала — молодой профессор несколько дней с ученицей, в доме, где никто не слышал границ. Все вопросы были предсказуемы.       — Обычный преподаватель, — ответила она, отводя взгляд к потолку, к боковине окна, лишь бы не встретиться с глазами Мари. — Он остался, потому что у него было сильное истощение после перемещения. Мы даже не разговаривали почти.       — Ясно, — сказала Мари, чуть насмешливо, но не грубо. А потом — как бы между делом: — Симпатичный хоть?       — Мари! — осекла её Эйлин, с тем самым возмущением, в котором был и испуг, и внутренняя защита.       Но да — он симпатичный. Очень. Черты лица почти аристократичные, худоба — как отстранённая изящество, тот самый взгляд, в котором вся боль и сила одновременно. Но он — никогда не сможет стать кем-то ещё. Ни возлюбленным, ни другом в другом смысле. Ни кем-то рядом. Она выбросила эту мысль — быстро, холодно.       Мари снова перевела тему — на отца.       — Ты виделась с ним? Он вернулся?       Эйлин только вздохнула. Глубоко. Медленно. И этим вздохом ответила. Нет. Он исчез.       Разговоры начали утомлять. Не потому что были неинтересны — просто слишком многое сейчас лежало на её плечах. Она взглянула на часы. Сказала мягкое «доброй ночи», поднялась, накинула пальто — и вышла. Мальчиков она не дождалась.       И воздух на улице снова был белым — всё ещё свежим, как в начале дня. Только внутри уже не было той лёгкости, которая была утром.       Снег на улице уже прекратил свой осторожный танец, и вся хрупкая белизна, что утром так радовала глаз, превратилась в измятую, топтанную кашу — серые пятна, грязные разводы, та самая неизбежная расплата за человеческий шаг. Эйлин шла по дорожке медленно, не потому что устала, а потому что внутри было немного тяжело: день выдался непростым, и она надеялась, что хотя бы дома всё будет спокойно. Но стоило ей подойти ближе к крыльцу, как взгляд уловил странное — чёткие следы, вдавленные в снег сильнее, чем от её ботинок, широкие, мужские. И тянулись они не просто до двери, а внутрь, где никого вроде бы не должно было быть.       Приоткрыв дверь как можно тише — так, чтобы петли не пискнули — она осторожно вошла, не снимая обуви, будто чувствовала: момент требует тишины. Взгляд сразу метнулся в сторону камина, и там, в полутьме, подсвеченный оранжевым огнём, стоял человек. Высокий силуэт, руки покоятся на спинке дивана, волосы — длинные, прямые, чёрные, как ночь. Сердце, не успевшее привыкнуть, сжалось в одну точку. Эйлин присмотрелась, и голос вырвался сам, почти без звука, почти как молитва:       — Папа?..       Он обернулся резко, не медленно, как в кино — а так, будто ждал. Встал, распрямился, и две пары одинаково тревожных глаз — её карие и его те самые — встретились. Они смотрели друг на друга, долго, без слов, только сквозь пламя, сквозь ту самую многослойную тишину, в которой один шаг звучал бы как крик.       Эйлин медленно сняла верхнюю одежду, пальцы дрожали, но не из-за холода — а от тех чувств, что подступали, не спрашивая разрешения. Как хотелось кинуться, просто обнять, просто растереться, как ребёнок, но внутри всё ещё жила обида: за письма, за исчезновение, за выбор. Поэтому она стояла на месте. Она должна была ждать. И он — подошёл первым.       Двигался тихо, как будто боялся спугнуть. Шёл так, как ходят к зверю, которого надо утешить. И вот — он перед ней, протянул руки. Не командно, не властно. Просто — протянул. Эйлин взяла его ладони медленно, одну, потом вторую, будто проверяя, что они реальные. А потом, не выдержав, вцепилась в мантию, спрятала лицо в грудь, вдохнула запах, тот самый, тот, который знает с детства. Всё тело начало дрожать, не от холода, а от напряжения — как будто только сейчас оно позволило себе почувствовать.       Северус обнял крепко. Так крепко, будто ловит ту, что может раствориться. Он качался из стороны в сторону, как будто сам нуждался в этом. И ей стало легче. Немного.       Не отрываясь, она подняла глаза. Он выглядел уставшим. Настолько, что даже радость в глазах казалась потушенной.       — Где ты был? — выдохнула она, не требуя отчёта, а просто — потому что слишком долго не знала.       — Там, где тебе не стоит быть, — ответил он сразу. — И тебе не стоит быть здесь.       Она отвела взгляд, почти с раздражением. Снова эти загадки. Снова эти «не время», «не место». Она хотела просто быть рядом. Без этой мрачной игры в безопасность.       — Только не начинай. Если ты дома, значит мне ничего не угрожает. Ты сам это говорил. — Она смотрела вбок, будто спорила со стеной. — Лучше скажи, что ты рад меня видеть.       Он улыбнулся. Невесело. Но по-настоящему. Эйлин начала болтать — без плана, просто позволив словам вытекать из себя. Смеялась, перебивала, рассказывала о том, что было. Северус слушал. Но постепенно стал отмечать: в этих рассказах слишком часто звучит одно имя — Альвисс Нильсен. Не просто как преподаватель. А как центр сцены. Слишком часто.       — Альвисс хорошо справляется со своей задачей, — произнёс он, скрестив руки, как будто защищаясь. — Вы стали близки.       — Такое уж стечение обстоятельств, — ответила Эйлин, чуть язвительно. — Это не я себя ему оставила. К тому же… он потратил слишком много сил, чтобы отправить меня домой. Почти себя уничтожил.       — Моя ошибка. Я знал, что ему тяжело даются перемещения. Передай ему мои извинения.       Это звучало формально. Не от сердца. Эйлин всё равно не собиралась передавать ничего. Он сам ещё всё скажет. И не раз. Внутри неё теплилась надежда: может, получится уговорить. Вернуться. В Хогвартс.       — Ты не думал о моём возвращении в Хо…       — Нет, — оборвал Северус. Твёрдо. Не грубо, но окончательно. — Пока и речи быть не может.       — Мне кажется, это «пока» будет со мной до последнего дня школы, — усмехнулась она, почти обиженно.       Он повысил голос. Хотел спора. Но она не вступала. Смотрела спокойно, ровно, прямо. Он кипел, а она думала. Обратный перевод не состоится. Она будет заканчивать Дурмстранг. Но не так, как он считает. По-своему.       — Я рада тебя видеть, — сказала она, поднимаясь по лестнице, хватая сумку, — надеюсь, я ещё увижу тебя дома.       Ответа не было. Только тяжёлый выдох.       В комнате — привычная тишина. Ткань на постели — ровная, гладкая, как будто никто не спал. Она опустилась на диван, вцепилась в подушку… и сразу же почувствовала: запах. Тот самый. Парфюм. Альвисс. Она вскрикнула, бросила подушку на пол, будто сбрасывает наваждение. Начала искать своё постельное бельё. В суматохе. С раздражением. Ночь впереди. Голова — полная. Дом — не тихий. Сердце — не спокойное.       Утро наступило с неестественным звуком — стекло на кухне отозвалось глухим, резким ударом, который моментально пробежал по стенам и разбудил весь дом. Стены были тонкие, звук отскакивал от каждого угла, проникая в уши, и от него невозможно было скрыться. Эйлин резко открыла глаза, и на мгновение не поняла, где находится. Внутри ещё царило то тягучее чувство сна, когда всё кажется чужим, пока мозг не соберёт картину обратно — запах, свет, положение тела, и, главное, стены родного дома. Это был не сон. Она дома. И почему-то было грустно просыпаться. Потому что каждый новый день означал, что времени здесь остаётся всё меньше, а вернуться… не факт, что удастся.       Медленно вытянувшись, она нащупала рукой сумочку, лежавшую у кровати, потянулась за ней, собираясь взять всё необходимое, чтобы как-то прийти в себя. Но пальцы наткнулись на нечто другое — плотный край бумаги, аккуратно вложенный между тканью и карманом. Письма. Аккуратно сложенные, как будто их прижимали не руками, а мыслями. Она приподнялась, достала оба — одно было обычным письмом, второе — запиской. От короткой фразы на обёртке дыхание сразу стало тяжёлым:       «Это письмо от Гарри Поттера, он просил передать его лично. Аарон.»       Смотрела. Молчала. Сердце будто заворочалось. Слишком много вопросов и слишком мало желания разбираться с ними в начале дня.       — И без тебя проблем хватает… — тихо проговорила Эйлин, отложив письмо в сторону, словно оттягивала момент, когда снова придётся открывать старые двери, которые уже давно должны были быть закрыты. Сейчас не хотелось вспоминать прошлое. Даже Гарри — с его вниманием, с его тенью — сейчас был лишним.       Мысли же, словно подхваченные этим напоминанием, тут же развернулись в другую сторону — туда, где всё было не про Письмо, а про Поцелуй. Тот вечер, когда губы Драко коснулись её. В теле, где-то ближе к животу, пронеслось знакомое волнение, и она чуть прижала ладонь, будто пытаясь удержать бабочек, которые вырвались сами. Так вот оно как — это чувство. Летучее, обжигающее, неуловимое. Мимолётная радость от прикосновения, которая сразу же заменилась тревогой: что теперь делать с этим всем? С тем, что она чувствует. Или не чувствует. С тем, как быть, если внутри — два имени, и каждое — с разной температурой.       С такими мыслями, не спеша, она спустилась вниз, приведя себя в порядок, всё ещё ощущая, как воздух в доме пропитан ароматом… лазаньи. Той самой, которую она бы узнала даже с завязанными глазами. Тот запах, который нельзя спутать — густой, домашний, щедрый. Северус — и готовит?       Он ненавидел готовить. Тем более — по утрам. Это была его прямая черта: кухня его раздражала. Но видимо… либо он правда соскучился, либо просто пытался сделать хоть что-то, чтобы вернуть между ними ту лёгкую нить, которая ещё держалась.       Когда она зашла на кухню, её встретило целое представление: Северус, склонившийся над плитой, старательно пытался справиться с вилкой, которая категорически не слушалась. Блюдо сопротивлялось. Очередной неловкий поворот — и ожог. Он отшатнулся на метр, уронил вилку, что-то буркнул себе под нос, наверняка весьма едкое. И тут — смех. Эйлин, стоявшая у двери, не выдержала. Лёгкий, искренний, как будто все слова о злости, об отце, о школах — исчезли.       Он обернулся. В его взгляде — растерянность и попытка сохранить достоинство.       — Да уж, повар из тебя никудышный, — улыбнулась она, почти задыхаясь от смеха.       — А ты попробуй, — ответил он в тон, словно пытаясь перевести проигрыш в вызов.       — Судя по твоим акробатическим трюкам, далось тебе это тяжело, — она села за стол, делая вид, что ждёт ужина в ресторане, хотя, конечно, это была сцена, которой она давно не позволяла быть реальной.       Он подал завтрак. Вид был… нет, не из кулинарных журналов. Но запах — именно тот, который обещает уют. Эстетика явно не стояла у него в приоритете, но её это не волновало.       Положив первый кусочек в рот, она встретилась с его взглядом — он смотрел напряжённо, будто оценивал реакцию, как на экзамене.       — Ладно, — сказала она, пережевав, сдерживая улыбку. — Сносно.       — Вот уж спасибо, — закатил он глаза, сел напротив, наконец выдохнув.       Эйлин проглотила ещё пару кусочков, и вдруг поняла: голод был настоящий. Как будто все эти дни она ничего не ела. Вторая порция ушла за считанные минуты. Она откинулась на спинку стула, ладонью прижалась к животу, смущённо хихикнув.       — Всё-таки вкусно, а не сносно? — прищурился Северус, будто снова включился в игру.       — Может быть, — устало проговорила Эйлин, жалея, что не остановилась на первом.       Он кивнул, не стал спорить, и, не дожидаясь новых реплик, поднялся, проговорив, что у него работа, и ушёл в кабинет — ровно, быстро, как будто нужно успеть спрятать эмоции, пока они не начали разрушать привычную тишину.       Эйлин пошла следом, но свернула в свою комнату.       Там — лежало то самое письмо.       Она села на кровать. Пальцы дрожали. Внутри — тревожный гул. Ноги подкашивались, руки суетились, а дыхание не слушалось. Записка была сложена небрежно, как будто её мяли, потом попытались выровнять. Это не письмо — это след, оставленный рукой, которой было нелегко.       И она — начала читать. Привет, Эйлин. Если честно — долго думал, стоит ли тебе писать. Было ощущение, что я уже упустил право говорить напрямую. Но, наверное, всё-таки должен был это сделать — хотя бы потому, что сам не до конца понимал, как много ты держала рядом, даже когда тебе было тяжело. Я понял не сразу. Кто-то рассказал — не ты. Я услышал от третьих, что в вашей семье всё совсем не так просто. Не снаружи. А внутри. Я не знал, насколько часто ты была одна. Насколько много тебе приходилось нести на себе, не шумя, не крича, а просто продолжая помогать — и нам, и мне. Ты была рядом даже тогда, когда я вел себя… не то чтобы достойно. Когда считал, что знаю всё. Что могу определить, кто прав, кто нет. Ты не спорила. Ты просто — была. И я этого не замечал. Или не хотел замечать. Ты не обязана это читать. Но я хочу, чтобы ты знала: я не был прав. По-настоящему. Ты оказалась гораздо сильнее, чем я думал. И я не верил тебе. Не потому что ты сказала что-то неубедительное, а потому что я тогда был занят собой. Слишком занят. Я не знаю, как дальше сложится. Может, мы снова окажемся по разные стороны. Может, вообще не будет возможности говорить. Но если когда-нибудь всё это закончится — не битвой, не позицией, а просто — паузой, я хочу поговорить. Спокойно. Без защиты. Я слышал, ты хочешь вернуться. Из Дурмстранга. Если серьёзно — я постараюсь помочь. Не знаю, получится ли. Но если есть шанс — я попробую. Ты заслуживаешь того, чтобы выбирать, где быть, а не быть отданной по решению, которое ты не принимала. Просто скажи, если тебе это не нужно. Я пойму. Но если захочешь — я рядом. Пока могу быть. И только — уговори отца не прибивать меня, если вдруг узнает, что я лезу в вопросы, которые не мне решать. Я про Гремучую Иву, если ты поняла… До связи. — Гарри       Первые строки — будто игла под кожу. Не болезненная, а такая, от которой тело резко становится осторожным. Эйлин перечитала ещё раз, медленно, всматриваясь в строчки, в голос, в сдержанность. Это не было тем письмом, которое она представляла — в нём не было чувств. Но в нём было признание. И это оказалось даже честнее, чем любые сентименты.       Она вспомнила — как на третьем курсе они выходили на снег, когда никто не заставлял, просто так, чтобы кинуть снежок, и он ей в ответ. Смех был живой. Поттер был другим. Тот момент остался в ней, не как дружба, а как иллюзия нормальности. Как будто тогда всё было проще.       Слёзы подступили, но не всерьёз. Смех — всё-таки проскользнул, когда она пробормотала:       — Но ты всё равно засранец…       Она отложила письмо, аккуратно, сложила, положила под подушку, как будто это теперь её талисман. Легла на кровать. Пальцем начала рисовать невидимые узоры на ткани, пытаясь вытянуть из себя все мысли, но безуспешно. Мозг снова подкинул ту самую сцену — Драко, губы, руки, взгляд. И она снова зажмурилась, сильно, отчаянно. От стыда. От страха. От глупости.       Она не знала, как теперь быть. Всё перемешалось. Она хотела говорить. Поделиться. Кому-то передать все эти клубки эмоций, но не отцу, не Мари, не Аарону, не Сэму — никто из них не поймёт до конца. Не почувствует.       Она выдохнула. Громко, как будто этим выдохом попыталась сбросить несколько дней жизни. Повернула голову. Там, на тумбочке, под небольшим слоем пыли — фотография. Молодые Северус и Алиса. Снимок, который она оставила тут летом. Голубые глаза, спокойные, мягкие, живые. То, что никогда не повторится.       Эйлин сдула пыль. Поставила снимок перед собой. Смотрела долго. И вдруг — идея. Не резкая. Но такая, как вспышка. Без размышлений, без плана. Просто — встать, одеться, выйти.       Она схватила первое, что попалось: свитер, ботинки, не проверяя, что это. Открыла дверь и выбежала. Не медленно. Не плавно.       Просто — пошла.       Снег снова пошёл, не с той лёгкой задумчивостью, с которой он кружился утром, а тяжело, резко, будто накатывал на землю, как вал. Буря возвращалась, и в её сердце бушевал холод, злой ветер, неугомонная сила, но всё это никак не мешало Эйлин идти — упрямо, твёрдо, с опущенной головой, прикрывая щёки рукой, чтобы хоть немного защититься от ледяных иголок, впивающихся в кожу. Она двигалась сквозь метель, не останавливаясь, будто сама стала частью этой непогоды, будто мысли в голове были столь же стремительными и беспокойными, как снежная волна вокруг.       Пройдя через знакомую арку, она почти не смотрела на дорогу — всё здесь было выучено, как дыхание: шаги ложились один за другим, не спрашивая, куда идти. Снег, как по команде, замедлился, будто само пространство кладбища приказывало ветру угомониться. Он не исчез, но притих — и её рука медленно отпустила лицо, а пальцы потянулись вперёд, чтобы смахнуть снег с гладкой, холодной плиты, где уже угадывались знакомые буквы.       — Ну здравствуй, мама... — произнесла она, и это слово вылетело так нежно, так неуверенно, как будто за ним был целый путь, к которому она не решалась прийти раньше. Одинокая слеза сбежала по щеке, врезалась в кожу, оставив за собой влажную полоску — не от холода, а от той боли, которая копится годами, ждёт своего разрешения, а потом вдруг отпускает на поверхности.       Эйлин опустилась на колени, прямо в снег, не заботясь о промокшей ткани, об обмороженной коже — ей было важно другое. Она смотрела на имя, выгравированное на камне, и повторяла снова и снова:       — Мама… мама… мамочка…       Голос ломался, не выдерживал, превращался в шёпот, в рыдание, в почти детскую просьбу быть рядом. Слёзы текли ручьём, стекали по замёрзшему лицу, смешивались с снегом, и она не пыталась остановиться — наоборот, в этой боли был покой, в этом звучании — смысл. Её тело дрожало, но не сжималось. Она принимала всё: боль, отсутствие, память, одиночество, которое нельзя назвать словом.       И вдруг — она почувствовала.       Это ощущение было почти невесомым, но настойчивым — как будто кто-то подошёл сзади, положил руки на плечи, не чтобы удержать, а чтобы согреть. Оно было неуловимым, но тёплым — и она резко обернулась, ожидая увидеть… хоть кого-то. Но вокруг не было никого. Только снег. Только тишина.       Она усмехнулась — горько, дрожащим уголком губ, но с каким-то внутренним согласием.       — Ты здесь, да? Со мной? — спросила она в пустоту, и в ответ ветер взвился, взъерошив её волосы, будто погладил затылок.       — Ты всегда рядом… — произнесла она, уже чуть тише, уже как утверждение, а не как вопрос. И закрыла глаза. На секунду. Может, на целую жизнь.       Она представила, как мама садится рядом — не как тень, а как тепло. Обнимает за плечи, прижимается носом к макушке, шепчет: «Я здесь». И сердце Эйлин отозвалось — не словом, не движением, а спокойствием. Ей стало легче. Но тоскливее.       — Я устала, мам, — прошептала она, опуская руки на снег. — Мне тебя очень не хватает. Всё… стало сложным. Я запуталась. Всё, что я делаю, всё, что думаю — не сходится. Я не понимаю, куда идти. Пытаться убежать из школы, или смириться? Дать шанс Малфою, или ждать Гарри? И отец… Я не знаю, как с ним быть, как понимать его. Помоги мне. Скажи, что делать. Скажи, как выбираться из этого...       Тишина приняла её слова, как снег принимает шаг — без ответа, но с ощущением, что тебя слышат. Она долго сидела, вспоминала каждый год, где всё ещё было легко: когда мать была жива, когда Северус был не таким далёким, когда друзья были просто друзьями, а не головоломкой. Всё меняется. Всё уходит. А она остаётся — здесь, одна, на коленях, рядом с плитой, где написано всё, что было её светом.       Колени онемели. Ткань промокла. Тело просило встать, но душа не позволяла. Она ещё немного посидела — просто молча, просто рядом — и потом всё-таки поднялась. Посмотрела на плиту. Провела по ней пальцем.       Улыбнулась. Чуть. Но по-настоящему.       — Я знаю, ты мне поможешь. Я почувствовала. Я иду.       И пошла обратно. Вниз по склону. С белым снегом, с тяжёлым сердцем. Но уже с кем-то внутри.