Имя
20 мая 2024 г., 16:49
Неожиданный, резкий хлопок двери заставил Эйлин встрепенуться и распахнуть глаза, тут же устремляя взгляд на виновницу её беспокойства. В дверях стояла высокая, на вид сильная девушка, чуть старше её, с прямой спиной и сдержанным выражением лица. Она выжидающе смотрела на свою новую соседку, не снимая с неё взгляда. Поправив свои длинные рыжеватые волосы, она молча поставила багаж возле кровати, не меняя выражения лица.
— Значит, новая соседка? Меня зовут Анна, — устало произнесла она и отвернулась, не дожидаясь ответа.
— Чёрт, снова шесть утра?.. — шепнула себе под нос Эйлин, потирая лоб. — Меня зовут Эйлин. Я здесь ненадолго.
— Надеюсь, — ответила Анна, продолжая разбирать вещи. — В комнате бываю редко, но прошу содержать её в порядке. Я быстро злюсь.
Манера общения новой соседки сразу отбила желание вести разговор. Что-то в её сухом, равнодушном тоне ощущалось неприятным и унизительным. Эйлин почувствовала, как волна раздражения подкатывает к горлу, но сдержала её. Вступать в конфликт в первый же день обучения? Даже с Паркинсон её перепалки были хоть немного живыми — там была реакция, эмоция. Здесь же — стенка.
Ничего не ответив, Эйлин медленно поднялась с постели и начала надевать новую форму, к которой ей предстоит привыкнуть в ближайшее время. Красная накидка оказалась неожиданно приятной на ощупь — плотная ткань, с правильным, почти царственным оттенком. И всё же чего-то не хватало. Именно того, что делало её частью прошлого. Слизеринского галстука.
Осторожно достав его из чемодана, она провела пальцем по шву — так, как будто в нём было что-то живое. Северус удосужился положить его. Память. Упрямство. Знак. Она сложила галстук аккуратно и спрятала в карман, как тайное напоминание о другом мире.
Коридоры школы гудели. Теперь здесь было в несколько раз шумнее. Восторженные, воодушевлённые ученики обнимались, болтали, обменивались впечатлениями, громко обсуждали планы и попутно раскрывали чемоданы. Встречи, восклицания, шум голосов. Всё текло в режиме хаоса — но радостного, домашнего.
Некоторые из них успели обратить внимание на новенькую — ту, что была тихой, чужой, слишком отрешённой от общей картины. Она не искала знакомства. Она искала одного единственного — того, с кем у неё была хоть какая-то связь.
Пробираясь сквозь плотную толпу, словно через вязкую живую ткань, Эйлин выбежала в сторону кабинета директора. И как только распахнулась дверь, из-за неё вышел тот, кого она и надеялась найти.
— Альвисс! — окликнула она его громче, чем планировала.
Он обернулся. На лице — ни привычного оскала, ни мягкой насмешки. Только усталый, почти нейтральный взгляд.
— Здравствуй, — спокойно сказал он. — Я сейчас немного занят. Поговорим после обеда.
И скрылся. Почти сразу. Скользнул в поток, с кем-то поздоровался, кому-то что-то бросил через плечо. И всё.
Эйлин осталась на месте. Одна. Уставшая. И с пустым ощущением в груди. Не было никакой информации — где проход, что дальше, есть ли пир, куда двигаться. Всё как-то чуждо, неподатливо, словно она попала в спектакль, где все заранее выучили свои реплики, а ей текст забыли выдать.
Толпа двигалась — уверенно, в ритме, без остановок. И она, поддавшись этому течению, приклеилась к группе парней, громко обсуждающих свои летние похождения с девушками, не стесняясь подробностей. Отвратительно было даже слушать. Но и выбора особого не было. Отклониться — значит остаться где-то одна, затеряться.
Она заставляла себя мысленно переключаться. Думать о тренировках. О галстуке в кармане. О голосе Мари. О Сэме и Аароне. О Драко.
Все вокруг — уверенные, крепкие, высокого роста. Девушки — активные, громкие, дерзкие. В глазах — блеск самолюбия, завышенной самооценки, небрежности. И косые взгляды на неё — сквозь пряди волос, через поднятые брови. Кто она? Откуда? Почему здесь?
Эйлин опустила голову, прикрылась волосами, спрятала взгляд. И двигалась.
Путь привёл её в, так называемый, зал Торжеств, как мельком услышала Снейп. Все ученики построились чуть ли не по струнке перед невысоким пьедесталом, на котором уже стоял незнакомый ей мужчина средних лет в алом мундире. Ни капли праздника или дружелюбия в его взгляде не было — суровый, застывший, с щетиной на лице, придающей ещё больше грозности. Где же Игорь Каркаров? Неужели за год так быстро сменился директор? Хотя это явно не та мысль, на которой хотела бы застревать Эйлин.
Толпа выстроилась в стройный ряд, освобождая проход более низким ученикам. Одна из них, к немалому своему удивлению, оказалась ростом всего в пять футов — Эйлин. Её буквально вытолкнули вперёд, поставив прямо перед грозным директором, от которого веяло не только строгостью, но и чем-то давящим, почти холодным. Рядом с ним в парадной форме стоял Альвисс, что-то шепча главе школы. Когда тот закончил, то перевёл взгляд на Снейп, а она, заметив знакомый оскал, чуть выдохнула — стало спокойнее.
Но не успела она улыбнуться в ответ, как хриплый голос распался по всему залу:
— Приветствую вас! С началом нового учебного года! Я уверен, что в новом семестре вы покажете себя как лучшие студенты волшебного мира.
Позади раздался выкрик — единый, громкий, почти боевой. От неожиданности Эйлин вздрогнула, отчего всё время наблюдавший за ней Альвисс усмехнулся. Но ей было совсем не до смеха. От всей этой дикости и театральной строгости становилось жутко. Тоска по дому снова накатала, тянулась где-то в животе. Дамблдор умел настраивать студентов на волну праздника, а здесь — больше похоже на военный инструктаж.
Речь тянулась — скучная, но оглушающая. Пламенные фразы, как по сценарию, без живого дыхания. Хотелось лечь. Или хотя бы сесть. Как только слова стихли, Альвисс снова подошёл к директору, о чём-то говоря шёпотом. Тот кивнул и резко перевёл взгляд на новую ученицу.
— Кроме новопринятых, у нас появилась волшебница из знакомой многим школы чародейства и волшебства. Выйди вперёд! — глухо приказал директор, имя которого Эйлин так и не успела запомнить. — Эйлин Снейп. Прошу относиться с уважением.
Снова — выкрик. Одновременный, мощный, непонятный. И снова — дрожь в теле. Слизеринка смутилась. Под взглядами зала, сгорбившись, она уставилась в пол, начала нервно теребить пальцы. В спину легла чья-то холодная рука — подталкивая обратно в толпу.
Альвисс всё это время продолжал смотреть на неё, улыбаясь — и эта улыбка, неожиданно, успокаивала. Да, жуткая. Но сейчас — тёплая. Спокойная.
Как только директор отпустил всех, заставляя немедленно приступить к обучению, толпа стремительно рассеялась, каждый устремился к своему расписанию, друзьям, задачам. А Эйлин осталась стоять — потерянная. Куда идти? Кто она здесь? Где расписание, в какой группе?
И тогда, словно по команде, к ней снова подошёл Нильсен. Хихикая. Без тени стеснения.
— Такая забавная, когда в смятении, — проговорил он, улыбаясь во все тридцать два.
Эйлин тяжело выдохнула, распахнув глаза — всё происходящее было слишком непривычным, слишком чужим.
— Неуютно, — призналась она спокойно.
— У тебя нет выбора, милая. Привыкнешь, — сказал Альвисс, мягко взяв её за плечо и повёл из зала. — Расписание увидишь на стенде за дверью. Но сразу скажу: первый урок у тебя со мной.
— Не хочу привыкать, — сжала плечи и, чуть скривившись, прошептала Эйлин. Но Альвисс, кажется, уже её не услышал.
***
— Поздравляю с началом учебного года. Ну или же соболезную, — усмехнулся Альвисс, присаживаясь на край парты перед учениками, которые сидели за столами ровно, с идеальной осанкой. По кабинету прокатился лёгкий, басистый смешок — класс состоял почти целиком из парней, крепких, собранных, будто прибывших сюда не учиться, а тренироваться. Лишь одна девушка сидела в отдалении, у окна, задумчиво глядя сквозь стекло на улицу, где всё время, как назло, лил дождь. — Итак, приступим, — не слезая со стола, заговорил профессор Нильсен, — все помнят главное правило моего предмета? — Лучшая защита — это нападение, — прозвучал уверенный бас с первой парты. Смотря на этих крепких, уверенных парней, Эйлин чувствовала себя максимально лишней. Как, вероятно, и та девочка у окна — единственная, кто так же сохранял молчание. — Верно, мой друг, — кивнул Альвисс, наконец спрыгивая с парты и подходя к доске, — мы продолжаем изучать теорию тёмных искусств. И да... — он резко обернулся, на этот раз глядя прямо на Снейп, — напомню, что тёмные искусства — это не зло. Это один из самых эффективных способов защитить себя и тех, кого любишь, от тех, кто применяет магию не с благими намерениями. Эйлин вымученно улыбнулась — не от радости, а от нервного предчувствия. Манера ведения урока у Альвисса была особенная: непринуждённая, завораживающая. Его лёгкие жесты, выразительная мимика, спокойный, бархатный голос — всё это заставляло слушать его без усилий. Он был отличным преподавателем. Однако сам урок оказался почти безобидным. Ученики записывали теоретические формулы и определения на свитки, пока Альвисс демонстрировал простые приёмы на потрёпанных, слегка пугающих манекенах в углу кабинета. Всё шло спокойно — даже слишком. Видимо, так он проводил занятия уже давно. — На этом всё. Вы свободны, — сказал Нильсен, пряча палочку в карман. — А ты, — взглядом он выделил Эйлин, — останься. Уходить сейчас не хотелось. Другой урок, другой преподаватель, чужие взгляды — нет, лучше пока остаться там, где хоть кто-то знаком. — Было уютно? — с мягкой улыбкой спросил Альвисс. — Было комфортно, — спокойно отозвалась Эйлин, ответив той же лёгкой улыбкой. — Так вот запомни, — внезапно тон сменился, и улыбка на его лице исчезла, — только на моих уроках я позволяю ученикам расслабляться. Потому что сам знаю, каково это — быть чужим. Остальные преподаватели здесь строгостью дышат. Готовься быть послушной девочкой, выполнять всё, что скажут, не спорить и, главное, — не опаздывать. Эйлин шумно выдохнула, с силой сжимая пальцы в кулак. Лёгкое недовольство и страх пронеслись по лицу — ей страшно, но выбора нет. Следующий урок ожидался с беспокойством, которое разливалось в теле. Руки дрожали, ноги подрагивали под партой, и даже перо не слушалось. Перемена оказалась мучением. Все давно знали друг друга, шумели, обменивались новостями, смеялись. А она была здесь — будто прозрачная. Как будто на ней не было лица, имени, голоса. Нет, дело не в том, чтобы найти друзей. А в том, что те, кто были рядом всегда — сейчас далеко. Сэм, Аарон, Драко, Мари. Все те, кто делал её частью чего-то — жили теперь без неё. И хотелось верить, хоть в глубине — они скучают. Громкий хлопок дверей заставил Эйлин вздрогнуть и сосредоточиться на новом преподавателе, который отличался особенно грубыми чертами лица — как, видимо, и все в этой школе. Быть послушной. Эта фраза крутилась у неё в голове весь оставшийся день, заставляя себя сдерживаться при открытых оскорблениях на уроках со стороны некоторых преподавателей. К счастью, этот ужасный и скучный учебный день подошёл к концу, оставив ученикам немного свободного времени перед сном. Вернувшись в свою уже привычную комнату, Эйлин не удивилась: Анны, как и ожидалось, не было. Радость слегка скользнула по лицу Снейп усталой ухмылкой. Она уронила тело на кровать, глядя в потолок и размышляя, что делать с оставшимся временем. Навязываться Альвиссу больше не хотелось — всё-таки учебный год начался, и он, как ни крути, занимает высокую должность в сфере образования. Посмотрев на книги, неаккуратно сложенные на верхней полке, Эйлин скривилась, совершенно не желая возвращаться к учёбе. На глаза попался кусок пергамента и перо — слегка потрёпанное, исчерченное временем. Этим пером она писала Драко летом письмо, рассказывая, что нового произошло. Но эта неделя… она прошла куда более насыщенно. Красочнее. Гораздо ужаснее. И оставила груз на сердце, о котором невозможно молчать. Идея пришла сразу. Освободив свой рабочий стол у окна от кипы книг, она аккуратно разложила пергамент, прислонила перо к краю и задумалась — в каком стиле начать? Пассивно-агрессивном, в порыве отчаяния, или с наигранной оптимистичностью? Ответа не дождалась. Эйлин просто начала писать. Доверяя своим ощущениям. Дорогой мой друг. Начну, пожалуй, с извинения за то, что исчезла из твоей жизни без единого слова — даже на пару дней. Поверь, я не выбирала. Скорее всего, Сэм и Аарон уже успели рассказать тебе, что произошло. Отец года по имени Северус Снейп решил, что будет прекрасно отправить свою дочь учиться в совершенно некомфортное, откровенно чужое место, где нет никого, кто хоть как-то напоминал бы дом. Оставил меня на попечение странному, но порой весьма интересному профессору по имени Нильсен. И знаешь, если бы не он — я бы уже, без преувеличений, наложила на себя «Аваду». Но я держусь. Я стараюсь. Ради того сладкого момента, когда мы снова увидимся — ты, я, все мы. Знаешь, мне остро не хватает твоего строптивого характера и вечного выражения отвращения. Уверена: если бы ты увидел моих однокурсников, ты бы сразу сделал своё фирменное лицо. Признаюсь, я скучаю. Хочу снова сидеть с вами в Большом Зале, подтрунивать над гриффиндорцами, пить этот ужасный тыквенный сок. Хочу, чтобы ты снова учил меня летать на метле, называя бездарностью, а потом смеялся, когда я за это тебя лупила. Я ненавижу это место. На уровне клеток. Хотя прошло всего две недели. Здесь всё чужое — и люди, и предметы, и профессора. Особенно профессора. Это не школа, а организованный магический концлагерь. Я хочу домой. К вам. И сколько бы ни твердила, что я не тактильная — прямо сейчас я хочу оказаться в твоих волшебных, всегда успокаивающих объятиях. Только, пожалуйста, не зазнавайся после этих слов. Мне просто очень плохо. А теперь расскажи ты. Что происходит там, пока я тут? Не успел натворить чего-нибудь без меня? Надеюсь, не слишком. Жду твоего письма. Твоя лучшая на свете подруга, Эйлин Снейп. Настоящее отчаяние. Именно так чувствовала себя Эйлин, пока выводила строки на бумаге. Пальцы дрожали, но продолжали двигаться. И в какой-то момент с её щеки скатилась предательская слеза — не одна из тех, что разрывают крик, а тихая, отдельная, словно просочившаяся из самого сердца. Она упала на чистый свиток, впиталась в чернила, оставив мелкие разводы — немую отметину боли, спрятанную между строк. Это была лишь часть того, что она действительно хотела сказать. На самом деле Эйлин хотелось написать не письмо, а крик — что-то порывистое, хриплое, громкое. Хотелось скомкать бумагу, снова развернуть, написать грязно, не думая о форме. Хотелось стучать словами, как кулаками — в дверь, в грудь, в разум. Но она остановила себя. Она решила оставаться сильной. Даже если это — только внешнее решение. Даже если внутри всё рушится от непонимания, от одиночества, от того, как быстро всё изменилось. Она выберется отсюда. Со спиной прямой. С помощью — или без неё. Даже без него. Ненавижу тебя. Эта фраза преследовала её день за днём. Она звучала в тишине между шагами, эхом в мыслях, будто вырезанная навечно. С каждым утром, с каждой тренировкой, в каждом взгляде на мантию — она вспоминала, как произнесла её. С каким тяжёлым лицом. С отвращением. С намеренной резкостью — чтобы ранить, чтобы сделать больно. И это удалось. Потому что в груди теперь сидело нечто, похожее на отраву: вина. Постоянная. Упорная. Не утихающая. Она никогда не говорила ему, что любит. Ни разу. Не впрямую. А он — тот, кто из всех слов услышал только ненависть. Не признание. Нет. Случайность. Промах. И всё же письмо тянуло пальцы. Она хотела написать. Не просто формальности — а всё, что грызло изнутри. Про мерзость новой школы. Про обиду. Про желание забросить ему в грудь кулаки, рыдать, кричать, но потом — обнять. Крепко. Без пафоса. Свиток, лежавший на стопке книг, медленно соскользнул и покатился по столу — как будто сам подтолкнулся. Он остановился прямо под пером, которое Снейп то убирала, то доставала. Она замерла. Медленно выдохнула. И поддалась. Перо коснулось чернил. Она не знала, чем начнёт, но когда первая строчка прорвалась — за ней вырвалось всё остальное. Без преград. Без пауз. Здравствуй, папа. Скучал по мне? Я всё ещё жива. Я держусь. Я стараюсь не провалиться в отчаяние — несмотря на то, что ты разрушил мою жизнь. Не в переносном смысле. А буквально. Да ещё так резко. Так молча. Так подло. На мой собственный день рождения. Ты украл у меня мой день. Мне хочется, чтобы ты думал о том, что сделал. Каждый день. Чтобы тебе было больно. Чтобы ты страдал — за то, как поступил. Но одновременно… мне хочется, чтобы у тебя всё было хорошо. Потому что я знаю, сколько в тебе тайн. Я слышала, как ты говорил с кем-то перед домом. Совещания, шепоты. Я не знаю, во что ты ввязан. Но боюсь. Потому что ты — не в безопасности. И если кто-то когда-нибудь причинит тебе вред, я сгорю изнутри. Я скучаю по дому. Скучаю по тебе. По Мари. По Аарону. По Сэму. По Драко. По ржавой плите, что еле зажигается. По той софе напротив камина, где мы с тобой обсуждали самую чепуху, но это была наша чепуха. По твоему странному чаю — отвратительному, терпкому, но единственному вкусу, что ассоциируется с домом. Я жаловалась на него — а ты закатывал глаза, говорил: выливай, если не нравится. А я не выливала. Я пила. Потому что это был ты. Мы ведь семья. Правда, пап? Ты отдал меня Альвиссу Нильсену. Я ему благодарна. Серьёзно. Он — странный. Иногда пугающий. Но он был рядом. Почти всё время. И если бы не он — я бы уже сломалась. Да. Я слабая. Я всегда нытик. Я не умею справляться с трудностями, я замыкаюсь, я бросаюсь в обиду, я проваливаюсь в себя. Я была не готова. Но… я справлюсь. Этот переезд, каким бы ужасным он ни был, закалит меня. Я это чувствую. Судьба у меня будет сложная. Я знаю. Но я выстою. Я просто хочу быть с вами. Проходить всё вместе. Потому что так — легче. Потому что одна я не знаю, как жить. И ещё… Прости. За то, что я сказала. Ты знаешь, о чём я. Это было сгоряча. Это было — чтобы ранить. Я не знала, что говорю. Но я хочу услышать от тебя то же. Извинения. Объяснения. Не загадки. А слова. Прямые. Честные. Я очень жду твоего ответа. Твоя дочь. Эйлин Лили Снейп. Когда поставлена последняя точка, что-то в груди стало легче. Как будто письмо — это не бумага, а клапан. И теперь, после извинений, дышать стало чуть проще. На лице появилась слабая, невидимая улыбка. Не та, что для кого-то — та, что просто говорит: ещё одна часть боли ушла. Письмо было аккуратно сложено, упаковано. Рядом с ним — свиток, адресованный Драко. И, конечно, письма для остальных. Аарону и Сэму — одно, общее. Оно было живее, бодрее. С намёком на привычные подколки, на то, как всё будет потом. Пока она писала, в голове всплывали образы: Аарон — с этой широкой, солнечной улыбкой, что никогда не гаснет. Сэм — хмурый, язвительный, но единственный, кто точно никогда не предаст. А Мари — письмо короткое, но точное. Вопросы — прямые, почти детские. Не от подозрения, а от желания понять. Эйлин была уверена: Северусу пришлось несладко после её отъезда. Если Мари обрушила на него свой гнев — то не осталось ни одного угла в доме, где он мог бы скрыться. Эйлин знала: Мари будет искать правду. А сыновья — расскажут всё. Как только Эйлин поставила точку в последнем письме, в комнату, будто по приказу хаоса, ворвалась та самая новая соседка. Рыжая буря с гремучим темпераментом. Громко захлопнув дверь — с такой силой, что книжные корешки на полке дрогнули, — она заставила Эйлин вздрогнуть и бросить на неё раздражённый, почти колючий взгляд. Девушка рухнула на свою кровать и тут же разразилась громким, резким плачем, уткнувшись ладонями в лицо. Свою соседку она будто не замечала вовсе. Эйлин молча выдохнула — громко, демонстративно — отчётливо напоминая о своём присутствии. Та, вздрогнув, на секунду прекратила истерику, удивлённо глянув на Снейп, поднявшую брови в безмолвном вопросе: и это серьёзно?.. — Даже не спрашивай, новенькая, — выдавила Анна, снова скрывая лицо. Второй, ещё более резкий выдох Эйлин выразил уже полнейшее смятение. Просто сидеть и слушать это утомляющее фальшиво-истеричное рыдание… раздражало. Показывало. Перебарщивало. Она подошла к кровати, присела на край, положив ладонь на ногу девушки, демонстрируя сдержанное участие. Анна резко вздернулась, оттолкнув руку, и у Эйлин в этот момент вскипело внутри. Она зловеще щёлкнула глазами, попыталась схватить её за запястья — не грубо, но жёстко. — Успокойся, сумасшедшая, — вскипела она. — Ты сейчас своими слезами затопишь всю комнату! И странно, но этот выпад подействовал. Анна на миг расслабилась, руки медленно соскользнули вниз. Снейп аккуратно уложила ладони ей на колени, потом снова присела на край кровати, уже чуть ближе. — По тебе видно, что тебе нужно выговориться, — спокойно сказала Эйлин. — Хочу… — всё ещё всхлипывая, прошептала Анна. Эйлин наклонила голову, прищурилась, слегка дернув бровью — без слов показывая: ну, давай, говори уже. Долгая пауза. Красные, заплывшие глаза. Потом — резкий выдох: — Он мне только что изменил. Прямо сейчас. С моей лучшей подругой. Снова всхлипы, теперь — громче, будто заново. Но Эйлин не утешала. Она лишь молча смотрела, крепко сжав губы, как будто спорила с собой — участвовать или выключиться. Особого интереса не было, если уж на то пошло. Больше раздражения. — Они стояли прямо в коридоре, и нагло целовались. Я хотела ударить его между ног, но подруга… начала оправдываться. "Это неправда, мне показалось, это не то, что ты поняла..." — пересказала Анна, уже с отвращением. — Представляешь?.. Ненавижу их! И снова — нытьё. Снова поток. Эйлин закатила глаза так, что потолок показался привлекательней. Хватит. Пора принимать меры. Подвигаясь ближе — нервно, но всё-таки по-человечески — она медленно положила одну ладонь на плечо соседки. И в следующее мгновение… была резко втянута в крепкие, мощные объятия, от которых едва не остановилось дыхание. Вот это хватка… Предсмертные, но действенные. И, как ни странно, спустя минуту — тишина. Анна успокоилась. Дышала ровно. Затихла. Когда они отстранились, Эйлин смотрела на неё зло. Молча. В её взгляде были: испуг, усталость, неприязнь, но поверх — терпение. Самое сложное из всех магий. — Только пусть никто не узнает. — Анна пригрозила пальцем. — Шкуру спущу. Снейп фыркнула. Без слов. Просто усмехнулась. Всё в ней сказало: разговор окончен. Она вернулась на своё место, стала аккуратно сворачивать письма. Завтра — она их отправит. Завтра — когда утро будет чуть менее чужим. Никогда ещё не было такого воодушевления: как будто сами письма могут перенести её к ним. Как будто, если она закроет глаза — и откроет — они уже будут рядом. Жаль, что это произойдёт не завтра. Только зимой. Только если отец вспомнит, что у него есть дочь. Поздняя ночь. Пора спать.***
Последующие дни тянулись мучительно медленно и монотонно. Серые будни наполнялись жуткими и затяжными занятиями, бесконечными часами в библиотеке, и редким, но тёплым общением с друзьями, которые — сразу после получения её писем — ответили, хотя сова доставила письма только через месяц. Когда та, знакомая птица, наконец прилетела с тяжёлым грузом в клюве, Эйлин, не теряя ни секунды, укрылась с письмами в удалённом углу замка — где тускло светил еле живой факел. Разложив письма на каменном полу, она с замиранием сердца пересматривала каждого отправителя. Драко. Аарон и Сэм. Мари. И… отец. Последнее вызывало самую сильную тревогу. Оставив письмо от Северуса на потом, она потянулась к свитку с печатью семьи Малфоев. Здравствуй, моя дорогая. Надеюсь, ты ещё не умерла от скуки в своей новой школе. Хочешь узнать, какие эмоции я испытал, когда узнал, что ты больше не будешь озарять меня своей очаровательной мордашкой ближайшие полгода? Сейчас расскажу. Новость я получил, как ты можешь удивиться, от твоего отца. Он написал мне сразу после твоего дня рождения, попросив поговорить. Я сразу заподозрил неладное. Если честно, ожидал худшего. Решил, что ты ненароком отравилась своими зельями и лежишь где-то в кабинете отца — мёртвая. Когда вошёл в дом, на пороге меня встретил Северус. Бледнее, чем обычно. С опухшими, красными глазами, мрачным и… пустым взглядом. Внутри у меня всё сжалось. Прости, но я действительно подумал, что тебя больше нет. Он усадил меня, долго молчал, смотрел так, будто боялся не слов — самого факта, что мне придётся всё сказать. Но больше боялся я. Его взгляд был таким холодным, что мурашки по телу до сих пор помню. Я спросил первым: зачем я здесь? Где ты? И он сразу ответил — в безопасном месте. Слова насторожили. Я, конечно, сразу полез с вопросами, и он — увидев мою реакцию — всё объяснил. Я был зол. Очень. Но он быстро меня усмирил: с таким видом, что мне показалось — он и правда способен применить на мне свои новые заклинания. Я всё равно выразил недовольство. Словами. Тоном. Но… аргументов не хватило. Смотря на всё шире — в контексте того, что может случиться — я, как ни странно, оказался на его стороне. Вот так. Как догадывалась Эйлин, Северус действительно рассказал Драко куда больше, чем ей. Возможно, у них есть свои общие тайны. Это причиняло боль. Не злость — обиду. Молчаливую, колючую, из тех, что сидят где-то между желудком и сердцем. Она не рассчитывала на такую реакцию. Не так всё представляла. И понимала: пора перестать верить, что всё пойдёт по её плану. Ты, вероятно, сейчас скажешь: "Как он мог? На стороне моего отца?" Да, Эйлин. Он мог. И да — он прав. Намного лучше, чтобы ты осталась в стороне от предстоящего кошмара. В письме говорить об этом — неправильно. Особенно когда письмо уходит туда, где слишком многое отслеживается. Мы поговорим об этом, когда встретимся. Не скучай, мисс Снейп. Скоро всё наладится. Обещаю. Твой несравненно красивый друг, Драко Люциус Малфой. После этих слов сердце Эйлин сжалось. Теперь тревога за близких стала ещё острее. Пока она здесь — учится, читает, отрабатывает заклинания в безопасности — те, кто ей дорог, приближаются к краю. Она пообещала себе: впитывать в себя знания так, как будто завтра наступит хаос. Может, она накручивает себя. Может, всё пройдёт мимо. Но лучше быть готовой. Перестраховка ещё никому не навредила. И если она продолжит тренировки с Альвиссом, то сможет показать всем: она — дочь Северуса Снейпа. Того самого, кто одним взглядом усмиряет весь класс. Иногда ей этого взгляда не хватало. Чтобы казаться собранной. Уравновешенной. Невозмутимой. А не обеспокоенной, дрожащей, на взводе. Эйлин понимала: такая холодность в глазах у отца — не доспех. Это шрам. Выросший из жизни. Она знала, каким был его отец — её дед. Если можно назвать его этим словом. Он унижал Северуса. Бил. Избивал Эйлин Принц. Изводил. Не давал дышать — ни ей, ни сыну. И она никогда не понимала — почему Эйлин Принц не ушла. Почему осталась рядом с этим злым, напыщенным мужчиной, разрушившим в их доме всё, что можно было назвать теплом. Детство Северуса — каторга. Настоящий ужас. И только Лили Эванс однажды разбила его панцирь. Случайная встреча, случайный голос. Рыжая девочка, которая стала светом. Эйлин знала, что позже они поссорились. Что не говорили долго. Но причин отец ей так и не назвал. Письмо от Аарона и Самуила оказалось по-настоящему забавным. Они щедро сыпали шутками, рассказывали о какой-то загадочной объединённой организации Поттера — якобы тайной, но, по их мнению, всё же известной. Упомянули пару неоднозначных переглядок между Чжоу и Гарри. От этого заявления щеки Эйлин заметно порозовели — то ли от раздражения, то ли от смущения. Где-то внутри закололась неприятная, непозволительная ревность. Но настоящим ударом стало следующее — Драко, как выяснилось, обзавёлся девушкой. Стоило ей исчезнуть из Хогвартса, как этот белобрысый уже нашёл новый объект для обожания. И кто? Астория Гринграсс. Его названная будущая невеста. Смяв письмо в ладонях, Эйлин резко бросила его в противоположный угол комнаты и зарылась пальцами в волосы, как будто в попытке заземлиться — отключиться от мыслей, от чувств, от всего. — Эйлин? — послышался знакомый, чуть томный голос впереди. — Что-то случилось? Она вздрогнула, мигом выпрямилась и стала лихорадочно собирать письма, словно спасая их от постороннего взгляда. Сжав их у груди, она подняла глаза — в которых застыла смесь испуга и гнева. Альвисс стоял напротив, слегка удивлённый её хаотичным поведением, не пытаясь вмешиваться, просто наблюдал. — Читаешь письма от своих родных? — мягко сделал вывод Альвисс, и в его голосе не было ничего осуждающего. — Так, и что? — всё ещё не отойдя от ошеломляющей новости, резко бросила Эйлин, глядя на него разъярённым взглядом. — Плохие новости? Она выдохнула. Не плохие. Скорее — разочаровывающие. То есть… все прикосновения Драко, все его взгляды, все те фразы, от которых замирало сердце — что, всё это было лишь мимолётным увлечением? Неужели? Но если раньше ей казалось, что всё это — просто игра, флирт, ничего серьёзного… тогда почему сейчас, узнав о новой девушке, внутри всё начало выворачиваться наизнанку? Эмоции были слишком внезапными. И запутанными. А что Поттер? От него — та же реакция. То же раздражение. То же покалывание. Что это тогда вообще? Ревность к обоим? Или… просто нехватка внимания? Того, к которому она привыкла? — Нет, — тихо, уже чуть спокойнее, ответила Эйлин, отвела взгляд в сторону, будто пыталась изгнать мысли. Альвисс слегка улыбнулся уголком губ, опустил голову и ногой едва заметно поддел камешек у ног — как будто давал её мыслям время улечься. — Тогда зайдёшь ко мне, когда дочитаешь? Договорились. Не дожидаясь ответа, он развернулся и ушёл, как всегда легко, бесшумно — оставив ей личное пространство, чтобы погрузиться в свои письма, в свои чувства, в этот новый сбивчивый мир, где всё привычное будто рассыпается заново. Письмо Мари было пропитано заботой, теплом и той особой нежностью, которой отличалась только она — ничего лишнего, только прямые слова любви, только уверенность, что её девочка должна знать, насколько она дорога. Первым делом Мари спросила, как поживает её самая любимая девочка, а затем, не сдержавшись, призналась, что чуть не убила Северуса за то, как он поступил. И опять же — он прав. Почему все вокруг так легко принимают его решение? Опасность? Хорошо. Но почему же самой Мари не пришло в голову отправить своих сыновей подальше? Почему только она оказалась исключением? И вот — осознание. Не громкое, не резкое, а обволакивающее, мучительное. Всё дело не в Эйлин. Всё дело в нём. В Северусе Снейпе. — Он… Пожиратель Смерти, — вымолвила она себе под нос, впервые вслух, позволив мыслям произнести то, что долго жило в тени. Прижав колени к груди, она сидела в тишине, чувствуя, как по щеке снова скользит слеза, какая-то особенно жгучая, особенно бессмысленная. Что она могла решить? Быстро смахнув её, она вернулась к фразе, которую перечитывала несколько раз, будто надеялась, что её смысл исказится. «Твоя фамилия, милая, может решить всё за тебя.» Переплетённые с этим слова тянулись как предостережение, как утверждение чего-то, что она и так знала, просто не хотела признавать. Отложив письмо, пропустив последние строки, которые уже не имели того же веса, она потянулась за другим — тем самым, отцовским. Дрожащими руками, словно в опасении, что текст сам себя развеет, она осторожно развернула свиток, уткнулась глазами в корявый, давно знакомый почерк, который на первых словах оказался почти неразборчивым. Пальцы дрожали. Сердце колотилось. И всё же — она читала. Здравствуй, Эйлин. Я давно хотел написать тебе письмо, но всё не решался — думал, нужно ли тебе это, захочешь ли ты услышать мои слова. Слова извинения. Я не раз возвращался мысленно к тому дню, когда отправил тебя в Дурмстранг, и каждый раз сердце моё разрывалось от вины, которая с каждым днём росла всё больше и больше. Я не был обижен на тебя. Я знаю, что те слова были сказаны на эмоциях, не всерьёз. Ведь мы — семья. Мы — единственные, кто есть друг у друга. Ты сама так часто говорила. Именно поэтому, как ты помнишь, я и отправил тебя в другую школу. Потому что если бы с тобой что-то случилось, я бы не смог жить. Моя жизнь бы потеряла всякий смысл. И я рад, что рядом с тобой оказался Альвисс Нильсен. Он держит обещание, данное мне. Ты не одна. Ты хочешь объяснений, верно? Ты — Эйлин Лили Снейп. В твоём имени скрыто гораздо больше, чем ты думаешь. Начну сначала. Твоя бабушка — Эйлин Принц. Моя мать. Она была для меня всем: опорой, наставницей, единственной, кто был рядом тогда, когда никто не был. Я всегда восхищался ею. Именно из-за неё я поступил на тот же факультет. Именно из-за неё — я научился быть человеком, который готов жертвовать всем, чтобы спасти дорогих сердцу людей. Потому что она была такой. Первой женщиной, которая стала моим примером. Моей опорой. Моей силой. Лили. Думаю, ты давно догадывалась, что твоё второе имя — не случайность. Лили Эванс была моим первым другом. Моей первой любовью. Светом, который не угасает внутри меня до сих пор. Мы были вместе — долго, искренне, чисто. Но я всё испортил. Я предал её. Я унизил. И, главное — я её не слушал. Она предупреждала. Уговаривала. А я был непреклонен. Потому что… я тёмный маг, Эйлин. Ты и сама это знаешь. Ты ждёшь подтверждения, ты всегда хочешь его, но я знал — ты умная. Ты сама всё понимала. Я боялся, что ты начнёшь меня ненавидеть. Что отречёшься. Но уже поздно отказываться. Вот — я признался. Ты всё знаешь. Будешь ли ты теперь относиться ко мне так же? Я не знаю. Но я скажу то, что точно не изменится: несмотря на всё, я буду любить тебя. Буду защищать. И никогда не стану против тебя. Никогда. Но прошу — не иди по моим стопам. Иначе всё, что я делаю, чтобы сохранить тебя, окажется напрасным. Ты носишь мою фамилию. Снейп. Люди знают, что у меня есть дочь. Люди знают, как сильно ты для меня значишь. И все, кто захочет причинить боль — начнут с тебя. Это и есть мой страх. Ты — прекрасна. Умна. Твоя наблюдательность, твоя сила, твоё упрямство — всё это делает тебя моей дочерью, во всём лучшем смысле. Я никогда не перестану быть рядом. Никогда не остановлюсь в том, чтобы оберегать тебя. Если бы была здесь твоя мама… Если бы она знала, в какой опасности ты находишься — уже сейчас — я бы не был жив. Она бы уничтожила всё, прежде чем дать мне право на это письмо. Но я исправлю всё. Я постараюсь. Я хочу, чтобы ты была счастлива. Под мирным небом. Где никто не посмеет угрожать твоему будущему. До встречи, ma fille bien-aimée. Каждое слово отзывалось внутри. Словно открытая ладонь. Без защиты. Без защиты — с того самого момента, как он решился всё это написать. Эйлин плакала. Сидела, сжимая свиток, как будто это и был его голос. На мгновение ей показалось, что теперь он ближе — ближе, чем за весь этот проклятый месяц, что она здесь. И — как ни странно — не чувствовалось ни обиды, ни злости. Только тёплая, тяжёлая тишина. А слёзы почему-то текли. Воздуха на постоянные рыдания становилось всё меньше. Слёзы текли, словно ручей, не давая передохнуть, а лист в руках юной мисс дрожал и промокал настолько, что чернила расплывались по поверхности. Как же она была не права — когда злилась, когда кричала, когда позволила себе сказать то, что не должно быть произнесено даже в мыслях. Он, её отец, прямо сейчас рискует жизнью, чтобы сохранить её — единственного человека, кто для него значит всё. Как бы он ни оправдывался, как бы ни скрывал мотивы, она хотела вернуться. Не ради себя. Не ради весёлых вечеров с друзьями, не ради размолвки с учёбой, а ради него. Чтобы помочь. Чтобы быть рядом. Но ситуация оказалась двоякой: если она вернётся — подставит его, притащит беду за плечами; если останется — будет сидеть сложа руки, будто ничего не происходит. Рыдания не прекращались. И сама Эйлин уже не понимала, почему. Всё ли дело в раскрытых тайнах? В сожжённых догадках? В осознании, которое давит? Или потому, что теперь она вообще не знает, что делать? Что друзья её — возможно — уже в зоне риска? Что каждое движение отца — шаг по лезвию? Все эти вопросы, все эти ответы мешались в голове, набирали скорость, давили на пошатанную психику, не давая возможности выдохнуть. Как только она поднялась с места, мотая головой судорожно в поиске хоть какого-то успокоения, письмо в её руках вспыхнуло и исчезло. Ожидаемо. Таких слов не должно оставаться на свете — ни в текстах, ни в архиве. Они были написаны для неё. И только для неё. Собрав все остальные письма в карман, почти не глядя, грубо сминая их, Снейп пошла куда-то — не думая, не выбирая, просто следуя за собственным телом, которое, дрожа, несло её в определённом направлении. Руки, ноги — всё дрожало. Истерику невозможно было остановить. Воздуха вдруг стало не хватать настолько, что каждая попытка вдохнуть — провал. Она осела на пол, тяжело опираясь на стену, выкрикнув лишь одно — без силы, без надежды: — Помогите… Но коридор был пуст. Пустой, мёртвый, неразговорчивый. Только эхо ответило ей, да и то без особого участия. Вздохи перешли в судорожные всхлипы — с каждым разом громче, тяжелее, тошнее. Лёгкие словно сдавило что-то извне. А горло — будто схвачено петлёй. Тошнота подступила, блокируя даже каплю воздуха. Ноги подкашивались. Внутри всё шумело. Дверь где-то распахнулась. И так же резко — захлопнулась. Шаги. Быстрые. Спасительные. — Эй, милая, — послышался ласковый, обеспокоенный голос. Альвисс. Он упал рядом, не задумываясь, не раздумывая, и взял её промокшее от слёз лицо в ладони. Провёл пальцами по намокшим прядям, откидывая их с лба, смотрел прямо в неё. Эйлин почувствовала — глубоко, искренне — как счастлива, что он здесь. Что не одна. Что это не конец. Но страх был сильнее. И он бил в тело. Она мотала головой, пыталась встать, уйти, исчезнуть, но ноги не слушались. Только руки — пальцы до белизны ткани вцепились в рубашку Нильсена, как в якорь, как в спасение. — Так. Эйлин! — твёрдо, громко, почти скомандовав, произнёс Альвисс. — Смотри на меня. Слышишь? Ты в безопасности! Всё хорошо. Я рядом. Ты не одна. Слова — не как утешение. Как приказ выжить. И они действовали. Он гладил её по голове, почти не останавливаясь, шептал успокаивающие фразы — тихо, невнятно, но как лекарство. Каждое слово опускало задыхание, каждый жест — возвращал хоть каплю равновесия. Воздух снова стал доступен. Сознание — не столь мутным. Лицо профессора появилось перед глазами. Она успокаивалась. Но сил — встать, говорить, двигаться — не осталось. Альвисс, увидев её состояние, ни слова не сказал. Просто крепко подхватил её на руки — как будто делал это не впервые, как будто ждал — и пошёл в свой кабинет. — На вот, держи, — протянул Снейп стакан воды, а Альвисс уселся рядом, не сводя с неё взгляда. — Что же ты вычитала в своих письмах, что тебя так прорвало? Паническая атака, от которой ты чуть не умерла — нечастый диагноз. — Всё, что знала до этого, — хрипло отозвалась Эйлин, поёживаясь и кутаясь в плед, как будто тот мог скрыть не только её плечи, но и мысли. — Всё подтвердилось. И я не знаю, что на меня нашло. Простите меня, Альвисс. Он подошёл ближе, словно между ними не было ни одного сантиметра чуждости, и легко, почти шутливо щёлкнул её по макушке. От неожиданности она подавилась водой — не сильно, но с той резкой неловкостью, которую сложно скрыть. — Глупенькая. Не за что извиняться, — оскалом улыбнулся Нильсен и тут же обнял её. Он был очень холодным, но объятия его — нет. В них было что-то настолько человеческое, что она сама не заметила, как прильнула к нему в ответ. Шумно выдохнув, она почувствовала, как истерика, остаточно и беззвучно, осталась за дверью кабинета. За его спиной. За этой ночью. — Если хочешь — поделись. Я могила, — проговорил он, и даже сквозь объятия прозвучала его фирменная ухмылка. Но Эйлин лишь помотала головой. Не резко — мягко. Ни один из тех свитков, ни одно из тех слов не должно быть озвучено. Не в этом кабинете. Не сейчас. Возможно, никогда. Всё, что там было, останется с ней. Навсегда.***
Остаток семестра Эйлин проживала в тени решений. Она старалась не думать о том, что происходит за пределами школы. Не заглядывать за письмами. Не слушать себя — слушать действия. Альвисс почти всегда отвлекал её — то новыми занятиями по тёмным искусствам, то случайным появлением в библиотеке с предложением «рассмотреть странные формулы, если ты такая умная». И она втягивалась. Чем больше углублялась в тему, чем чаще прикасалась к необъяснимому, тем сильнее чувствовала… вину. Вину за то, что именно эту магию так страшился в ней отец. Вину за то, что каждое её достижение — словно шаг по запретной дорожке, которую он просил не идти. Но она шла. Радикально. Смело. Отчаянно. Училась яростно. Ничто не отвлекало. Ни мысли. Ни страх. Всё, что было внутри — теперь стало учебной лентой, по которой она наращивала свой арсенал. И каждый успех сопровождался похвалой. Альвисс не скупился на неё — говорил прямо, холодно, но уверенно: она лучшая. Лучшая защита — это нападение. Слова, которые он повторял на каждом занятии, вскоре стали не просто девизом. Они стали оправданием. Обоснованием её новых решений. Увлечения. Почти — хобби. И Эйлин… была довольна собой. Чертовски. Она чувствовала, что не сдалась. Что не закрылась. Но усталость всё равно приходила. Тихо. Внутри. Перенапряжение подкрадывалось не в теле, а в эмоциях. В сердце, которое пыталось быть бронёй. Но она думала: папа ведь тоже старается. Он делает всё, что может. И, значит… она будет делать то же. Всё, что способна. Её цель была простой. Не детской. Не наивной. Быть готовой. Как и он. Но за это время Эйлин не забывала и о друзьях. Поведение Аарона практически не изменилось. Из новостей только насущные дела Хогвартса — его первое свидание с Гермионой Грейнджер, которое пошло совершенно не так, как он ожидал. Всё его грандиозное планирование провалилось, но неожиданная реакция Гермионы — спокойная, мягкая, даже чуть насмешливая — заставила Аарона влюбиться в эту скромнягу ещё сильнее. Эйлин при чтении письма улыбалась — их союз ей казался милым, даже смешным, но она искренне радовалась за друга. Его тон, его эмоции — всё звучало живо. Сэм же писал редко. Ответы были краткими, отрывочными, иногда торопливо размытыми, в письмах — мятая бумага, невнятные фразы, будто он не знал, чего хочет сказать. Эйлин настораживалась — каждый абзац она перечитывала дважды, пытаясь вычленить какой-то скрытый смысл между строк. Ей казалось — он стал другим. И она боялась за него. Боялась, что он, как и она, держит внутри нечто, что вот-вот прорвётся. Что он наступит не на тот путь. Драко… с каждым днём без него она теряла голову от одной только мысли об этой белобрысой макушке. В её памяти всплывали все его прикосновения, все те слова, которые звучали насмешливо, но в них всегда было что-то личное. Он писал развёрнуто, откровенно, с притягательной, почти театральной интонацией. Но стоило ей дойти до одного упоминания — его будущей невесты — как всё рушилось. Хотелось закричать, вырвать все эти идеальные светлые волосы с головы этой девушки, даже не зная её. Астория Гринграсс. Образ, который только на страницах письма успевал вызывать пульсирующую злость. Сплетни о Гарри Поттере тоже доходили до неё. Причём с такой же мощной реакцией, как от слов о Драко. Чжоу Чанг, сумевшая завоевать сердце избранного гриффиндорца, тоже вызывала в ней то же, что и Астория — раздражение, ревность, желание быть рядом, но одновременно злость. Эйлин не понимала, откуда это. Она сама себе призналась: она ревнует. Но к кому — больше? Она уверена, что оба ей нравятся. Просто по-разному. От Драко — тепло. Мягкое, почти укутывающее. От Гарри — злость. Лёгкая досада. Навязчивое желание говорить всё в лицо и проверять, как он отреагирует. В голове было шумно. Каникулы всё решат. Четырнадцать дней — достаточно, чтобы разобраться. Чтобы поставить всё на свои места. Или — просто позволить себе быть собой. Без писем. Без правил. Только с сердцем.
Примечания:
✔️
