Дочь Снейпа

      К удивлению, Эйлин ещё валяется в своей постели, глядя на потолок и мирно висящую на нём люстру, которая покачивалась от небольшого дуновения ветра, доносивщегося из старого окна. Это немного злило Снейп. Сколько в мире магии возможности, но старое окно, которое будто вот-вот развалиться не поддаётся починке.       Рука завибрировала странной жгучей болью.       «Снова начала кровоточить…»       Посмотрев на уже смоченный кровью бинт, она нехотя двинулась на кухне, где в прошлый раз была оставлена аптечка. На сей раз рана от большого потока магии была не такой, как раньше. Та заживала быстро, не кровоточила, поэтому беспокойных мыслей не было. Отец пытался вылечить руку магией, но она не поддавалась никакому волшебству. Зайдя на кухню, Эйлин увидела бережно подготовленный бинт на крышке аптечки. Зубами откусив нужную ей часть и выкинув старый бинт, она пыталась одной рукой завязать бант. Руку жгло неприятно. Но почему-то походило на боль где-то внутри, чем снаружи.       — Я помогу? — послышался голос сзади, а затем прохладные руки коснулись бинта, слегка задевая рану, от чего Эйлин тихо зашипела. — Терпи, могучая ведьма. Сила не дар, как я тебе говорил. Порой и самому приходится с ней бороться, для этого тебе нужно её контролировать.       — Ну только не эти лекции с самого утра, молю, — рыкнула слизеринка после того, как на её руке туго завязался узел.       — Ты не в духе? — вдруг озадаченно посмотрел на неё Северус, подходя к плите, где стоял чайник.       — Можно и так сказать. Я тебе не говорила, решила, что Мари не захочет, но у Клиффордов кое-что случилось, — рухнула Снейп на стул у окна, разглядывая снежные пейзажи, пока профессор набирал воду в чайник.       — И что же у них случилось? — словно ему было совсем не интересно проговорил отец семейства. Хотя иногда действительно было не столь важно, что происходило в другой семье, когда в своей иногда не всё в порядке.       Эйлин уже успела пожалеть о том, что вообще заикнулась на эту тему. Ведь история отца мальчиков и её отца отчасти связаны. А связывает их одна единственная ошибка в прошлом, которая кого-то лишила жизни, а кого-то заставляет мучаться по сей день. Эйлин не затрагивала тему о том, что узнала не так давно из письма. «Я тёмный волшебник, Эйлин». Так часто эта фраза крутилась в голове, что не давала покоя. Вот что теперь ей делать с этой информацией?       — Ну… — вдруг послышался низкий голос, от чего Эйлин немного дёрнулась, выходя из своих мыслей. — Что у них случилось?       — Они нашли дневник Мэттью, — медленно начала она, смотря, как отец также неторопливо заваривает чай, будто специально. — Он служил… ему. Но потом отказался, скрывался, взамен поплатился жизнью.       Северус стоял молча, глядя на закипающий чайник, оперевшись о шкаф. Эйлин прожигала ему спину и анализировала. Сравнивала свою реакцию и Сэма на одну и ту же правду. Они были оба тёмными магами. Оба сделали ошибку. Сэм переживает это, он чувствует, он выбрал своё отношение к отцу. А она? Делает вид, что ничего не было, что вновь ничего не знает. Но… почему? Эмоции поступали, будто только сейчас Эйлин осознала, как себя должна вести.       Она резко встала со стола и отпрянула. Теперь лона окончательно поняла, что за человек перед неё. Она посмотрела на его рубашку, он никогда ведь не затягивал рукава. Вспомнила того человека после матча по квиддичу на 4 курсе, ту страшную метку змея. Стул противно заскрипел от столь неожиданных действий. Резко подойдя к отцу, она быстрым движением закатала рукав его рубашки.       Это она…       Северус отпрянул резко, почти инстинктивно, как от удара. Его плечи напряглись, дыхание сбилось, но он не сказал ни слова. Он прижал руку к груди, будто хотел спрятать не только кожу, но и всё, что за ней стояло. Лицо стало жёстким, губы сжались в тонкую линию.       Эйлин застыла. Сердце билось громко, будто хотело вырваться. Она смотрела на отца, на его сжатую руку, на то, как он будто стал меньше, тише, старше. Впервые он выглядел не как профессор, не как защитник, а как человек, который боится быть увиденным.       Она чувствовала, как внутри всё сжимается. Внутренняя копившееся злость вырвалась в виде частого дыхания. Обида? Отвращение? Нет. Только бушующая злость. Даже не на него, не на себя, на эти обстоятельства.       Северус медленно выдохнул, но не расслабился. Он стоял, как в ожидании удара, будто знал, что сейчас будет больно. Эйлин не двигалась. Только смотрела. И в этом взгляде было всё: шок, обида, понимание, и то, чего она боялась — принятие.       — Вот, — выдохнула, наконец, Эйлин, — ничего… почему я не бьюсь в истерике, как это делал Сэм, почему я не злюсь на тебя?       Северус молчал, смотря на эту картину. Эти озадаченные глаза, руки, которые не понимают, какой жест издавать. Он просто наблюдал, ждал, пока она выскажется. Ей это нужно.       — Ну и почему ты молчишь?! Разве это нормально? Что ничего не чувствую по поводу этого. Ни отвращения, ни злости, ни разочарования. Меня пугает только вид этой метки, но не ты… Чувствую принятие ситуации, будто это не важно для меня. Будто всё входит в пределы нормы. Но это ведь не так?       Она ходила из стороны в сторону, пока Северус молча стоял, тихо заправляя рукав рубашки обратно в прежний вид. Эйлин путалась в словах, сама анализировала, хотела найти вывод, но так и не смогла, поэтому эти карие, несравненно красивые глаза, посмотрели на отца.       — Почему?       Снейп дождался паузы, когда может говорить. Эйлин всё ещё обескуражено на него смотрела. Она знает ответ на этот вопрос, но вновь пытается добиться этой правды от него. Снова хочет подтверждение своих же слов, своих же догадок. В этом не ничего страшного, в этом нет ничего странного. Обычная психология.       — Ибо для тебя это не новость, Эйлин, — начал профессор. — Как только ты узнала, кто такие приспешники тёмной магии — ты сразу поняла, кто я. Ты всегда жила с этой частью моей жизни. Просто теперь ты не знаешь, что делать, когда получила то, что хотела.       Снейп вздохнула, она действительно сама так считала, она рухнула на тот же стул, на котором сидела, всматриваясь снова в то же окно. Буря прекратилась, как и внутренне напряжение Эйлин. Теперь же её интересовал один вопрос:       — Это же очевидно, какую сторону ты выберешь при… при особой ситуации? Ты пойдёшь против Мари, мальчиков, школы… меня?       Снейп-старший усмехнулся, от чего Эйлин даже взбунтовалась от такой непредвиденной реакции. Усмехнулся? Будто это какая-то игра, а не суровые реалии.       — Не бывает тёмной и светлой стороны, Эйлин, — сказал он спокойно, но твёрдо. — Есть только выбор. И я свой сделал. Но одно ты должна знать точно: я никогда не буду против тебя. Никогда, — он сжал её руку чуть крепче. — Но и ты не иди за мной. Не повторяй мой путь.       Эйлин резко выдернула руку, как от ожога. Стул заскрипел, когда она встала, отодвинув его ногой. В груди сжалось — не от страха, а от того, что он не отрицает. Он не оправдывается. Он не обещает быть на её стороне, если всё пойдёт наперекосяк. Он просто говорит, как есть.       Северус не двинулся. Только посмотрел на неё — спокойно, тяжело, с тем выражением, которое она ненавидела и любила одновременно. Он не просил прощения. Не оправдывался. Он просто был — со всей своей правдой, со своей меткой, со своей усталостью в глазах.       Эйлин стояла, сжав кулаки. Хотелось закричать. Хотелось ударить. Хотелось исчезнуть. Но вместо этого она выдохнула. Глубоко. Медленно. И села обратно.       — Тогда и ты не вмешивайся в мои решения, — сказала она тихо. — Такого, как ты, я не совершу, но и не мешай мне выстраивать свой путь. Северус с небольшим прискорбием, но кивнул, от этого разговора двоим стало легче.       После данного очередного сложного разговора Эйлин закрылась в своей комнате, снова не понимая, что ей делать. Голова шумела, рана болела. Ещё одна проблема, которая не даёт покоя. Так можно и на тот свет отправиться из-за потери крови. Но надо решать проблемы по мере поступления.       — Интересно, как там мальчики, Мари? — вдруг начала говорить со стеной Снейп, рухнув на кровать.       Старые зелёные потёртые обои ей так и не ответили. Прохлада снова повеяла со старого окна, заставляя Эйлин свернуться калачиком, закрутившись в плед. Громко выдохунув она продолжила увлекательный разговор со стенкой.       — Ну конечно, молчите, — пробормотала она, глядя на потолок, где паутина колыхалась от сквозняка. — Все молчат. Мари молчит, Сэм кричит, Аарон делает вид, что думает… а я разговариваю с обоями. Отличная семейка, правда?       Она усмехнулась, но тут же скривилась от боли — шрам снова напомнил о себе, резким уколом. Эйлин сжала бинт, будто хотела удержать магию внутри.       — Ага, спасибо, я поняла, — сказала она уже тише. — Ты за честность. Ну что ж, пойду честно встряну.       Она села, обхватив колени, и какое-то время сидела так, слушая, как в коридоре скрипят половицы. Внутри всё сжималось — страх, что Сэм сорвётся, что Аарон отвернётся, что Мари снова промолчит.       — Пусть, — выдохнула она резко, почти со злостью. — Лучше пусть сорвутся на меня, чем друг на друга.       Эйлин встала, поправила волосы, бросила взгляд на дверь. В её глазах мелькнула та самая слизеринская дерзость, которую она так любила прятать за пледом.       — Ну вперёд.       И шагнула к двери, быстрым шагом, будто боялась передумать. Снаружи воздух был холодным, влажным, пахнущим листвой и сыростью. Дорога к дому Клиффордов была знакома до боли: каждый камень, каждая ветка — как часть её памяти. Она шла быстро, почти упрямо, будто боялась, что если замедлится, то передумает.       Подойдя к дому, на удивление, было совсем тихо, будто жизнь в этом доме встала на паузу. Она не постучала, просто зашла. Эйлин так делала всегда, но в этот раз ей казалось, будто она ворвалась сюда слишком нагло, слишком навязчиво. Тихо пройдя вперёд, снимая мокрое от снега пальто, она осмотрелась: гостиная и кухня пусты. Слишком странно для этого дома. Мари будто всегда торчала а кухне с поварёшкой в руках.       Но её там нет. И звуков нет, только лишь скрип старых половиц отзывались на присутствие человека в этом доме. Однако звуков стало больше. С лестницы на неё смотрел уставший Аарон, который даже не удивился приходу подруги.       — А, это ты, — бросил он, словно это было ожидаемо.       — А ты ждал кого-то другого? — ухмыльнулась слизеринка, желая увидеть хоть каплю эмоций на лице друга.       Получилась. Лёгкая, почти наигранная ухмылка коснулась лица Аарона, который наливал себе стакан немного мутной воды с крана. Но он не ответил, а просто сел за стол, попивая, словно и не хотел, воду. Снейп присела рядом, пытаясь угадать эмоции Клиффорда. Но тот улыбнулся только шире от этого пристального взгляда.       — Я в порядке, просто спал плохо, слушал гневные речи братца, — закатил глаза тот и снова улыбнулся. — Он всё ещё бесится, хотя я даже не понимаю причины. Злиться на человека, который помер 16 лет назад, глупо? Да, обидно, что так вышло. Но что уж поделать? Мир суров.       Эйлин только слушала. Такое чувство, будто он и ждал этого разговора, чтоб его кто-то послушал, а не стал оспаривать его точку зрения.       — Маму жаль, — вдруг выдохнул он, снова делая глоток холодной воды. — Она мучается, закрылась у себя, не выходит. А этот идиот умудряется её доводить за закрытой дверью. Болван.       Эйлин пронзило тяжёлое чувство сожаления, даже злости на самого Самуила. Какого чёрта он смеет причинять боль одному из самых добродушных людей в этом мире?       — Совсем не выходит?       — Со вчерашнего вечера нет. Вышла только положить дневник отца на стол, что Сэм больше не кричал на неё, — стакан отправился в раковину, а сам Аарон начал двигаться к своей комнате. — Пошли, посмотришь на этого бешеного.       Эйлин не раздумывая пошла за другом. Её радовал такой настрой Клиффорда. Почти такой же, как у неё, это успокаивало. Не успокаивало только то, что в этой семье твориться разлад. Сэм слишком грубый, чтоб простить, чтоб понять, чтоб не осуждать. Мари слишком добрая, любящая и ранимая для того, чтобы снова объяснить всё своему сыну, ибо тот снова оклеветает её. А Аарон просто мучается, смотря, как его семья медленно разрушается.       Комната была полутёмной, только лампа на столе освещала дневник, раскрытый на середине. Сэм сидел, сгорбившись, локти на коленях, пальцы сжаты так, что костяшки побелели. Когда Эйлин вошла, он поднял голову, в его взгляде не было ни удивления, ни радости. Только раздражение.       — Ты опять здесь, — бросил он, голос низкий, глухой. — Неужели мало своего дома?       Эйлин остановилась у порога, пальто ещё не успела снять. Она прищурилась, привычно дерзко, но внутри всё сжалось.       — А что, вход сюда теперь по пропускам? — язвительно отозвалась она, пытаясь сбить его тон.       Сэм резко поднялся, шагнул ближе, и воздух будто стал тяжелее.       — Ты думаешь, это смешно? — он почти прошипел. — Ты вечно лезешь туда, куда тебя не звали.       Аарон молча сидел у стены, руки скрещены, взгляд спокойный, но внимательный. Он не вмешивался, только слегка качнул головой, будто предупреждая Эйлин: осторожнее.       Эйлин сняла пальто и медленно повесила его на спинку стула, будто нарочно тянула время.       — Я пришла, потому что вы мне не чужие, — сказала она тихо, но твёрдо. — И если ты хочешь кричать, кричи на меня.       Сэм дернулся, будто её слова ударили сильнее, чем он ожидал. Он резко отвернулся, прошёл к столу, схватил дневник и швырнул его обратно.       — Ты ничего не понимаешь! — выкрикнул он, кулаки дрожали. — Ты не знаешь, каково это: жить с мыслью, что твой отец был трусом! Что он умер, даже не закончив то, ради чего жил!       Эйлин замерла, удивлённо распахнув глаза.       — В смысле — не закончил? — её голос прозвучал резче, чем она хотела. — Ты что, думаешь, нужно было, чтобы он примкнул… сам знаешь к кому?       Сэм резко обернулся, глаза сверкнули.       — А что, лучше было умереть вот так? Бросить всё? Оставить нас с этим позором? — он почти кричал, и в его голосе звучала не только злость, но и боль.       Эйлин сделала шаг вперёд, сердце колотилось, но она не отступила.       — Лучше умереть человеком, чем жить рабом! — выпалила она, и сама удивилась, как резко это прозвучало.       Аарон поднял голову, впервые вмешавшись. Его голос был тихим, но твёрдым:       — Она права, брат. Ты злишься не на отца. Ты злишься на то, что остался без него.       Сэм тяжело дышал, лицо побледнело, и он выглядел так, будто готов сорваться ещё сильнее. Он шагнул к Эйлин, почти нависая над ней.       — А ты откуда знаешь, что лучше? Ты вообще ничего не знаешь о нас! Ты чужая!       Эйлин выдержала паузу, глядя прямо в него. Шрам под бинтом болезненно дёрнулся, будто реагируя на чужую ярость. Она усмехнулась, тонко, почти дерзко.       — Чужая? Может быть. Но я здесь. А твой отец — нет. Так что кричи на меня, если хочешь. Я выдержу.       Она старалась сдерживать эмоции, как могла. Она чувствовала пульсацию в шраме, чувствовала этот внутренний контроль над своей необузданной силой. Наконец почувствовала, что она может это контролировать, по гневный взгляд Сэма и грустный Аарона заставили снова очутиться в реальном мире.       — Пойдёмте! — восторженно, чуть ли не в припрыжку развернулась слизеринка, толкая ребят за собой. — Прогуляемся.       — Чт… — только и успел вымолвить один из Клиффордов, как тут же умолк от резкого толчка из комнаты.       Непонятно, даже странно, но братья долго и упорно шли за подругой, пытаясь вымолить хоть какой-то ответ, куда они идут, но она только шла впереди, ускоренно перебирая ногами до конца их маленького городка.       Перед ними открылся вход в то место, куда бы в скором времени совсем не хотелось бы попасть. С одной стороны здесь спокойно, тихо, умиротворённо. А самое главное все бушующие эмоции здесь засыпают, отходят на второй план.       — Я давно не заходила к маме, думаю, и вам стоит навестить отца, они соседи, — подмигнула им Снейп.       Снег тихо ложился на камни, приглушая шаги. Эйлин остановилась первой, взгляд её сразу упал на плиту с фотографией Алисы. Молодая женщина смотрела с рамки так живо, будто могла заговорить. Эйлин провела пальцами по стеклу, холодному и чуть запотевшему, и сердце болезненно сжалось. Она редко приходила сюда, но каждый раз чувствовала, будто встречается с частью себя, которую никогда не знала.       Рядом, чуть дальше, стояла плита Мэттью. На фотографии — мужчина с усталым, но твёрдым взглядом. Сэм застыл напротив, и его глаза, всегда полные гнева, теперь будто потухли. Он смотрел долго, не мигая, и пальцы его дрожали. В груди всё кипело, но слова исчезли. Злость, которая ещё недавно рвалась наружу, растворялась в холодном воздухе. Потому что прямо под его ногами лежал человек, который дал ему жизнь — и отдал свою.       Аарон подошёл ближе, взгляд его задержался на лице отца. Он не плакал, не кричал, но глаза были полны тяжести. Он будто запоминал каждую черту, боясь забыть. И в этой тишине его молчание было громче любых слов.       Эйлин смотрела на них обоих и чувствовала, как внутри всё меняется. Она видела, как Сэм борется с собой, злость и обида уступают место чему-то большему. Видела, как Аарон прячет боль глубже, но в его глазах появляется уважение. И сама ощущала, как её собственная мать смотрит на неё с фотографии, не укором, не жалостью, а тихим присутствием.       Все эмоции, все крики, все обвинения меркли. Здесь не было места злости. Здесь оставалась только память. И уважение к выбору тех, кто лежал под их ногами.       Эйлин тихо выдохнула, и этот выдох растворился в холодном воздухе. Она знала: у них одна история, просто разные люди. Алиса и Мэттью — каждый по-своему ушёл, но оба оставили жизнь своим детям. И теперь им оставалось только помнить.       Они стояли втроём, почти плечом к плечу, и холодный воздух обволакивал их молчание, а снег ложился на камни и фотографии, будто хотел скрыть их от глаз, но не мог стереть память. Эйлин смотрела на лицо матери, Сэм — на отца, Аарон — сразу на обоих, и в какой-то момент их взгляды пересеклись, и каждый понял, что именно здесь, среди этих могил, они связаны чем-то большим, чем слова. В глазах Сэма уже не было ярости, только усталость и странное облегчение, в глазах Аарона — тишина, наполненная тяжестью и уважением, а в глазах Эйлин — блеск, рожденный от осознания, что она не одна.       Эйлин первой нарушила молчание, её голос прозвучал тихо, но уверенно, словно она боялась разрушить хрупкую тишину, и сказала, что странно осознавать, как смерть этих двоих объединила их в одну семью, сделала их частью одной истории, несмотря на то, что у каждого был свой родитель, своя судьба и своя боль. Сэм вздрогнул, но не возразил, его губы дрогнули, будто он хотел что-то сказать, но только выдохнул и кивнул, принимая её слова, а Аарон опустил взгляд и в его глазах мелькнула грусть, но вместе с ней — согласие, потому что он тоже понял, что злиться на отца бессмысленно, нужно лишь помнить его и уважать его выбор.       И в этот миг они все трое почувствовали, что у них одна история, просто разные люди, и что именно эти могилы, эти фотографии и этот холодный снег связали их навсегда, превратив в семью, которая теперь должна держаться вместе, чтобы не потерять то, что осталось.              Утро встретило их свежим морозным воздухом и мягким снегом, который ложился на плечи и волосы, оставляя лёгкий иней. Аарон и Сэм уже спорили, какую именно ёлку стоит выбрать: Аарон хотел ровную и стройную, Сэм — густую и широкую, чтобы игрушки не выглядели одиноко. Эйлин шла рядом, слушала их перепалки и улыбалась, потому что именно такие мелочи создавали ощущение семьи, которого им так не хватало.       Северус, провожая её взглядом из окна, ещё вечером предлагал перенести ёлку магией, одним движением палочки, без лишних усилий. Но Эйлин упрямо отказалась, сказав, что хочет почувствовать всё самой: холодные руки, тяжесть дерева, смех и нелепость, когда они будут тащить его втроём по заснеженной улице. Она не понимала, как именно справится, но знала, что это будет правильно.       Когда они нашли подходящую ёлку, Аарон первым взялся за ствол, Сэм недовольно буркнул, что она слишком тяжёлая, но всё равно подхватил снизу. Эйлин, смеясь, ухватилась за верхушку, и вся конструкция выглядела так, будто вот-вот рухнет. Снег падал им на лица, пальцы немели, но в глазах у всех троих было то самое чувство — радость, простая и настоящая.       По дороге назад они выглядели нелепо: ёлка цеплялась за сугробы, Сэм ворчал, Аарон подшучивал, а Эйлин то и дело спотыкалась, но не отпускала верхушку, будто это было её личное доказательство, что она может справиться. Люди, встречавшие их в городке, улыбались, кто-то махал рукой, и это только усиливало ощущение праздника.       Эйлин чувствовала, что именно так и должно быть: не магия, не лёгкость, а человеческое усилие, смех и усталость, которые делают момент живым. Она знала, что Северус не поймёт её упрямства, но когда они вернутся домой с этой ёлкой, он увидит в их глазах то, чего не даст никакое заклинание — тепло и единство.       Это праздничное древо еле влезло в дом. С ноги открыв входную дверь, от чего маленькие снежинки быстро упали на входной коврик, Эйлин с чувством приятной усталости уставилась на отца, который удивлённо сквозь газету смотрел на трёх подростков, пытающихся пронести эту тяжесть.       — Ну как тебе? — с улыбкой до ушей вдруг воскликнула слизеринка.       — Внушительно, — с ноткой брезгливости отметил Северус.       Он не особо любил все эти заморочки для праздника, но рад был видеть, что его дочери это по нраву.       Эйлин сидела на полу своей старой комнаты, окружённая коробками с пыльными игрушками, где каждая вещь была маленьким воспоминанием о детстве. Она вытаскивала то потрёпанного деревянного ангела, то стеклянный шар с трещиной, и смеялась вместе с Аароном, когда они находили особенно нелепые украшения. Северус, не выдержав их возни, всё же одним движением палочки поставил ёлку прямо посреди гостиной, и теперь она стояла величественно, словно ждала, когда её нарядят.       Сэм, ворча, ушёл искать «ещё одну симпатичную ёлку», а Северус скрылся в кабинете, оставив их двоих в тишине, нарушаемой только звоном игрушек и шуршанием бумаги. Аарон повесил на ветку блестящую звезду и вдруг, будто между делом, спросил:       — Так ты ответила на письмо Гарри?       Слова ударили неожиданно. Шар качнулся на ветке, и Эйлин замерла, будто боялась, что он сорвётся. Сердце болезненно сжалось, дыхание стало неровным. Она не подняла глаз, лишь тихо пробормотала:       — Нет… ещё не успела.       Аарон ухмыльнулся, поправил гирлянду так, чтобы она сверкала ровнее, и сказал с лёгкой насмешкой:       — У него с Чжоу чтото не заладилось.       Эйлин резко подняла голову, глаза её расширились, и на щеках вспыхнул румянец. Она почувствовала, как внутри всё дрогнуло, будто ктото открыл дверь в её тайные мысли. Ей стало приятно, слишком приятно, и она ненавидела себя за то, что не может скрыть этого. Она быстро отвернулась, сделала вид, что увлечена игрушками, но пальцы её сжали маленького ангела так крепко, что тот едва не треснул.       Аарон наблюдал за ней, его взгляд был спокойным, но в нём читалось знание. Он видел её смущение, видел, как она борется с собой, и это только усиливало его усмешку. Он сделал шаг ближе, повесил игрушку рядом с её рукой, и их пальцы на секунду коснулись друг друга. Эйлин вздрогнула, но не отстранилась, и это прикосновение стало слишком явным.       Она тяжело вздохнула, пытаясь скрыть дрожь в голосе, и вдруг спросила, будто желая перевести разговор:       — А как у тебя с Гермионой?       Аарон улыбнулся мягко, без насмешки, и его глаза на миг потеплели.       — Всё хорошо, — сказал он тихо. — Она понимает меня лучше, чем ктото другой.       Эйлин почувствовала, как сердце болезненно сжалось снова, но теперь уже от ревности и растерянности. Она не знала, чего хочет, не знала, кого хочет, и это чувство было слишком тяжёлым. Она опустила голову, волосы упали на лицо, и её руки дрожали, когда она пыталась закрепить игрушку на ветке.       Аарон смотрел на неё внимательно, его губы дрогнули, будто он хотел сказать ещё чтото, но вместо этого он лишь покачал головой. Он видел её растерянность, видел её ревность, и это было для него слишком очевидно.       — А как насчёт Драко?       Эйлин на секунду задержала дыхание, поправляя стеклянный шар так, чтобы он висел прямо. Она не обернулась, лишь тихо ответила:       — Я сама не понимаю.       Её голос был ровным, но чуть тише обычного. Она продолжала украшать ветку, будто разговор не имел значения, но пальцы двигались осторожнее, и шар качнулся, отражая свет огней.       Аарон смотрел на неё внимательно, его глаза задержались на её лице чуть дольше, чем нужно. Он видел, что эмоции есть, но они спрятаны глубоко, проявляются только в мелочах — в том, как она избегает взгляда, как слишком долго держит игрушку в руках, как её плечи чуть напрягаются.       Эйлин сделала шаг назад, оценивая, как смотрится гирлянда, и тихо вздохнула. Это был не тяжёлый вздох, а скорее попытка сбросить напряжение, которое она не хотела показывать.       Ёлка в доме Снейпов стояла посреди гостиной, высокая и густая, словно сама природа решила подарить им кусочек леса. Ветви были широкими и пушистыми, каждая украшена игрушками, которые Эйлин и Аарон нашли в её старой комнате. Стеклянные шары отражали огни гирлянды, создавая мягкое сияние, а деревянные фигурки ангелов и зверей придавали дереву уютный, почти домашний вид. На верхушке сияла звезда, немного перекошенная, но именно эта неровность делала ёлку живой и настоящей. Эйлин отступила на шаг, посмотрела на их работу и почувствовала приятное тепло внутри, словно это дерево стало символом их общего усилия и маленькой победы над холодом и усталостью.       Когда они вышли на улицу, чтобы направиться к дому Клиффордов, снег мягко хрустел под ногами, а воздух был свежим и чистым. Эйлин, поправив шарф, спросила тихо, будто боялась услышать ответ:       — Как Мари?       Аарон посмотрел на неё внимательно, его глаза на миг стали серьёзными.       — Сама увидишь, — сказал он, а потом, словно не мог удержаться, добавил: — Когда мы вернулись с кладбища, Сэм первым делом пошёл к матери.       Эйлин замедлила шаг, слушая его слова. Аарон говорил спокойно, но в голосе чувствовалась тень удивления, словно он до сих пор не верил в то, что произошло.       — Мари открыла дверь и увидела его взгляд. Он был другим. Не злым, не колючим, а какимто мягким. Я стоял за ним и сам не мог поверить. Сэм подошёл к ней и просто обнял. Не сказал ни слова, не извинился, но это было лучше любых извинений.       Эйлин почувствовала, как сердце дрогнуло от этих слов. Она представила Мари, стоящую в дверях, и Сэма, который впервые за долгое время позволил себе быть сыном, а не только сердитым подростком.       Аарон продолжил, его голос стал чуть тише.       — Но всё равно была буря. Мари хотела забрать дневник обратно, а Сэм не позволил. Он сказал, что хочет сам узнать всю правду от отца. Всю правду их жизни.       Эйлин кивнула, её глаза блестели от эмоций, но она ничего не сказала. Она понимала, что это был шаг, который изменил их семью, даже если впереди ещё оставалось много боли.       Они дошли до дома Клиффордов, и вдруг напряжение рассеялось. Снег падал мягкими хлопьями, и Аарон, словно желая вернуть лёгкость, поднял горсть снега и бросил в Эйлин. Она вскрикнула, смех прорвался сам собой, и тут же ответила ему снежком. Вскоре они уже бегали вокруг двора, смеясь и подшучивая друг над другом, снег летел во все стороны, а их голоса звучали громко и радостно.       Эйлин чувствовала, как тяжесть последних дней отступает, уступая место простому веселью. Снег холодил её руки, дыхание сбивалось от смеха, а рядом был Аарон, который тоже смеялся, и это было самым настоящим доказательством того, что даже после бурь можно найти радость.       Они вошли в дом, стряхивая снег с плеч, и сразу почувствовали запах хвои и лёгкое тепло камина. В гостиной уже стояла ёлка, высокая и пушистая, но пока ещё пустая. Мари появилась из коридора, держа в руках сразу две коробки с игрушками, и шаг её был быстрым, решительным, будто она давно ждала этого момента.       Мари поставила коробку на стол и сразу же начала вытаскивать игрушки. Шары перекатывались друг о друга, звенели, блестели в свете камина. Эйлин присела на пол, вытаскивая длинную гирлянду, которая тут же запуталась у неё в руках. Она засмеялась, пытаясь распутать её, а Аарон подошёл и помог, осторожно раздвигая проволочные нити.       Сэм ворчал, копаясь в другой коробке. Он достал деревянного ангела с отбитым крылом, посмотрел на него и скривился.       — Этот уродливый. Зачем его вообще хранить?       Мари обернулась, её глаза блеснули мягкой улыбкой.       — Потому что ты его сделал сам, когда был маленьким. Я сказала тогда, что это лучший подарок.       Сэм нахмурился, но всё же повесил ангела на ветку. Движение было резким, но в нём чувствовалась осторожность, будто он не хотел признаться, что это для него важно.       Эйлин достала из коробки старую фотографию, где были запечатлены все они вместе. Она удивлённо посмотрела на Мари.       — Вы и фотографии вешаете?       Аарон усмехнулся, закрепляя свечи на подоконнике.       — У нас ёлка всегда была не только для игрушек. Это память.       Эйлин аккуратно прикрепила фотографию к ветке, и её сердце дрогнуло. Она почувствовала, что это дерево стало чемто большим, чем просто украшением.       Мари достала блестящую ленту и протянула её Сэму.       — Помоги мне обмотать ствол.       Сэм взял ленту, сначала недовольно, но потом всё же обошёл ёлку, закрепляя её. Эйлин и Аарон смеялись, когда он запутался, и Мари впервые за долгое время тоже улыбнулась.       Когда верхушка засияла звездой, они вышли во двор. Снег падал густыми хлопьями, и Аарон первым поднял горсть снега, бросив её в Эйлин. Она вскрикнула, смех прорвался сам собой, и тут же ответила ему снежком. Сэм присоединился, и вскоре все трое бегали вокруг двора, смеясь и подшучивая друг над другом.       — Попалась! — крикнул Аарон, попав снежком прямо в Эйлин.       — Это война! — засмеялась она, бросая в него сразу два снежка.       — Вы как дети, — сказала Мари, выходя на крыльцо, но её улыбка выдавала, что ей приятно видеть их такими.       Снег летел во все стороны, дыхание сбивалось от смеха, и это было уже не просто украшение ёлки — это было настоящее возвращение семьи к жизни.              Эйлин ворвалась в дом, щеки её горели от мороза, волосы были ещё в снегу, глаза сияли от смеха и радости. Она скинула шарф, поставила сапоги у двери и хотела было рассказать отцу обо всём, что произошло у Клиффордов. Но в гостиной царила совсем другая атмосфера.       Северус сидел в кресле у камина, в руках у него была тяжёлая книга с тёмной обложкой, исписанная мелкими заметками. На столике рядом лежали пергаменты, покрытые схемами и рисунками, а рядом догорала свеча, оставляя на столе пятна воска. Его лицо было сосредоточенным, глаза блестели холодным светом, и он даже не поднял их сразу, когда Эйлин вошла.       Он поднял взгляд и сказал спокойно, но с оттенком сухой иронии:       — Я думаю, я понял коечто о твоей ране. Не волнуйся, ты не проклята. Но и безопасным это назвать нельзя.       Эйлин замерла, её улыбка погасла. Она прижала руку к шраму, будто он мог отозваться прямо сейчас.       — Что ты имеешь в виду?       Северус перелистнул книгу, показал ей схему, где линии магии переплетались с эмоциональными всплесками.       — Это похоже на маяк. Он реагирует на внутренние раздражители, на твои эмоции. Радость, гнев, страх — всё это может пробуждать его. С этим живут, но рана сможет затянуться только если ты научишься контролировать себя.       Эйлин нахмурилась, её пальцы дрожали, когда она коснулась края книги.       — То есть… если я начну подавлять эмоции?       Северус кивнул, его взгляд был холодным, но внимательным.       — Тогда маяк стихнет. Но цена будет высокой. Подавлять эмоции — значит подавлять часть себя.       Он снова откинулся в кресле, закрыл книгу и добавил почти насмешливо:       — Так что выбора у тебя немного. Либо учишься жить с этим, либо превращаешься в камень.       Эйлин медленно подошла к столу, где лежали раскрытые пергаменты и книга с закладками. Она провела пальцами по краю бумаги, будто хотела почувствовать, что именно так же отец касался этих страниц, когда искал ответы. В комнате было тихо, только потрескивал камин, и эта тишина давила сильнее любых слов.       Она подняла глаза и сказала негромко:       — Но ведь она не могла появиться просто так. Это не случайная рана.       Северус чуть прищурился, угол его губ дрогнул, и он позволил себе редкую тень удовлетворения.       — Ты права. Это не просто болячка. Это маяк. Он реагирует на внутренние раздражители, на твои эмоции.       Эйлин нахмурилась, её плечи напряглись, но голос оставался ровным.       — Значит, он всегда будет со мной.       Северус кивнул, снова откинулся в кресле и скрестил руки.       — Всегда. Но это не только угроза. Как бы странно ни звучало, это можно использовать.       Эйлин сделала шаг ближе, её глаза блестели тревогой.       — Использовать?       Северус посмотрел на неё внимательно, его голос стал низким и твёрдым.       — Как бомбу замедленного действия. Если ты научишься контролировать себя, если сумеешь держать эмоции в узде, то в нужный момент может случиться вспышка магии. Такая сила способна разорвать любого противника.       Эйлин вздрогнула, её дыхание стало чуть быстрее. Она сжала пальцы в кулак, но не отвела взгляда.       — Это звучит… опасно.       Северус позволил себе короткую усмешку.       — Опасно, но и полезно. Главное — не распространяться об этом. Если ктото узнает, тебя смогут использовать против твоей воли.       Эйлин опустила глаза, её ладонь снова легла на шрам. Она чувствовала, как он будто отозвался лёгким теплом.       — Значит, мне придётся научиться скрывать это.       Северус наклонился вперёд, его взгляд стал жёстким.       — Да. И научиться управлять собой. Тогда ты превратишь слабость в оружие.       Эйлин тяжело вздохнула, но в её глазах мелькнуло странное чувство — смесь страха и решимости. Она понимала, что отец сказал не всё, но уже знала: впереди её ждёт не только тайна, но и испытание.       После разговора с Северусом радость вечера окончательно растворилась. Эйлин поднялась к себе, шаги её были тихими, будто она боялась потревожить тишину дома. В комнате пахло бумагой и чернилами, на столе лежали старые письма. Она села, обхватила руками колени и задумалась. Ей хотелось снова почувствовать лёгкость, как там, у Клиффордов, но мысли возвращались к шраму. Кстати о шраме, надо успеть отправить этому шрамоголовому ответное письмо. Лёгкая радость промелькнула в сердце Эйлин от того, что, возможно, он ждёт её ответа.       Эйлин медленно разжала руки и потянулась к столу. Перо лежало рядом с чернильницей, словно ждало её решения. Она провела пальцами по гладкой поверхности бумаги, чувствуя, как внутри переплетаются тревога и лёгкая радость. В голове всё ещё звучали слова Северуса о маяке, о том, что её сила может стать оружием. Но именно сейчас ей хотелось отвлечься, позволить себе быть просто собой.       Она усмехнулась про себя, вспомнив прозвище, которое мысленно дала Гарри.       — Шрамоголовый, — тихо сказала она, и уголки губ дрогнули. — Ну что ж, пора тебе ответить.       Эйлин достала чистый лист, поправила локон, упавший на лицо, и задумалась над первой строкой. Внутри было странное чувство: будто письмо станет не просто словами, а мостиком между её сегодняшними тревогами и тем, кто может их хоть немного развеять.       Она обмакнула перо в чернила, но не сразу коснулась бумаги. Сначала закрыла глаза, представила Гарри, его взгляд, ту лёгкую неловкость, с которой он всегда начинал разговор.       Поттер,       Ты наконецто додумался извиниться. Честно говоря, я уже начала думать, что твоя тупоголовая голова так и останется вечно подозревающей всех вокруг. Подозревать меня и моего отца в том, что мы якобы собираем информацию для тёмных дел… это было низко. Но раз уж ты понял, что перевод из Хогвартса в Дурмстранг не был случайностью, значит, коечто в тебе всё же работает.       Эйлин пишет эти строки с лёгкой усмешкой, но её пальцы дрожат от напряжения. Она вспоминает их ссору, ту обиду, которая долго сидела внутри, и чувствует, как трудно даётся даже напускное прощение. В груди всё ещё тяжело, но в сердце мелькает радость — он признал её невиновность.       Ты говоришь, что поможешь мне выбраться из этой школы. Забавно. Я бы и сама справилась, если бы захотела. Но если есть вариант получше, я согласна принять любую помощь. Не думай, что я полностью полагаюсь на тебя — это скорее любопытство, чем доверие.       Эйлин откидывается на спинку стула, её глаза блестят от сарказма. Она чувствует, что слова звучат жёстко, но именно так и должно быть. Она не хочет показаться слабой, даже в письме. Внутри у неё смешиваются гордость и лёгкая радость от того, что Гарри всё же протянул руку.       Еле-еле, но я тебя прощаю. Не потому что ты заслужил, а потому что мне надоело держать эту обиду. И да, радует, что наконец до твоей головы дошло: я святая. Не в том смысле, что безгрешная, а в том, что мне не нужны твои подозрения. Запомни это.       Эйлин ставит точку и долго смотрит на письмо. В её глазах блеск — смесь облегчения и упрямства. Она чувствует, что это письмо стало для неё маленькой победой: она сказала всё, что хотела, и при этом сохранила свою силу. Внутри всё ещё дрожит, но теперь это дрожь решимости.       Снейп вышла из своего дома, спрятав письмо в карман плаща. Она сказала Северусу, что хочет прогуляться, и шаги её были быстрыми, будто она боялась передумать. Вечерний воздух был холодным, снег хрустел под ногами, а в сердце смешивались тревога и лёгкая радость.       Дом Клиффордов встретил её светом из окон. Эйлин постучала, и вскоре дверь открыл Аарон. Он удивлённо поднял брови, заметив её на пороге.       — Ты поздно гуляешь, — сказал он, но в голосе звучала лёгкая насмешка.       Эйлин протянула ему конверт, её взгляд был серьёзным. — Передашь Гермионе. Это важно.       Аарон взял письмо, покрутил его в руках и усмехнулся. — Ну всё, я теперь какойто Валентин. Отправляю любовные послания тудасюда. Может, ещё сердечки нарисовать на конверте?       Эйлин вспыхнула, её глаза сверкнули. Она быстро шагнула вперёд и легонько ударила его по плечу.       — Дурак. Это не любовное письмо.       Аарон засмеялся, отступая на шаг, но в его взгляде мелькнуло уважение. Он спрятал конверт во внутренний карман и сказал уже серьёзнее:       — Ладно, я понял. Доставлю.       Эйлин чуть улыбнулась, но её голос остался строгим.       — Только Гермионе. Никому другому.       Аарон кивнул, его глаза блеснули мягким светом.       — Обещаю.       Эйлин развернулась, поправила шарф и пошла обратно по заснеженной улице. Внутри у неё всё дрожало, но теперь это была дрожь решимости. Она знала, что письмо дойдёт до Гарри, и это было важнее любых слов.              На следующий день Драко, Аарон, Сэм и Эйлин выбрались в ближайший городок. Это было небольшое место, но очень живое: узкие улочки, вымощенные камнем, тянулись между низкими домами с резными ставнями. На площади стоял рынок, где продавцы выкладывали на прилавки всё — от пряников и свечей до шерстяных шарфов и деревянных игрушек. Воздух был наполнен запахом корицы, свежего хлеба и хвои, а над лавками развешаны гирлянды из еловых веток и бумажных фонариков.       Снег хрустел под ногами, дети носились по площади, а взрослые торопились с покупками. В центре стояла большая ёлка, украшенная простыми игрушками и лентами, вокруг неё толпились люди, обсуждая подарки и праздники.       Эйлин шла впереди, глаза её сияли от любопытства. Она останавливалась у каждого прилавка, будто хотела запомнить каждую деталь. Аарон шёл рядом, с лёгкой улыбкой наблюдая за её восторгом. Сэм ворчал, что слишком много народу, но всё же задерживался у лавок с фигурками и игрушками.       Драко держался чуть позади, руки в карманах, но его взгляд постоянно скользил к Эйлин. Когда она остановилась у лавки с украшениями, он шагнул ближе, взял в руки маленький кулон в форме снежинки и сказал с усмешкой:       — Знаешь, тебе бы пошло. Особенно если я сам надену его тебе на шею.       Эйлин резко повернулась, глаза её сверкнули.       — Малфой, ты отвратительно самоуверенный.       Аарон прыснул со смехом, прикрывая рот рукой.       — Ну ты и даёшь, Драко. Даже для тебя это слишком.       Сэм фыркнул, но не удержался от комментария:       — Подкаты у тебя такие же кривые, как мои деревянные ангелы.       Драко лишь ухмыльнулся, не смутившись ни на секунду.       — Зато честные. Я говорю то, что думаю.       Эйлин закатила глаза, но уголки её губ дрогнули — раздражение смешалось с лёгкой насмешкой. Она положила кулон обратно и пошла дальше, а Драко, сунув руки в карманы, двинулся следом, явно наслаждаясь её реакцией.       Они подошли к лавке с пряниками. Аарон сразу схватил один, откусил и сказал с набитым ртом:       — Вот это подарок я понимаю. Сладости всегда к месту.       Сэм покачал головой.       — Ты как ребёнок. Купи себе ещё игрушку, и картинка будет полной.       Эйлин рассмеялась, взяла пряник и протянула Драко.       — Хочешь? Может, сладкое хоть немного смягчит твой характер.       Драко взял пряник, но вместо того чтобы откусить, поднял его к губам и сказал с ухмылкой:       — Если ты сама меня покормишь, я не откажусь.       Эйлин фыркнула и резко сунула пряник ему в руку.       — Мечтай, Малфой.       Аарон снова рассмеялся, а Сэм пробормотал:       — Я всё жду, когда ты получишь по лицу за свои шуточки.       Драко усмехнулся, откусил пряник и сказал спокойно:       — Я просто проверяю, насколько она умеет держать себя в руках.       Эйлин покачала головой, но в её глазах блеснуло озорство.       — Ты проверяешь не меня, а моё терпение.       Толпа на площади шумела, торговцы выкрикивали цены, дети смеялись, носились между лавками. Снег мягко падал сверху, ложась на плечи и волосы. В какойто момент Аарон и Сэм остановились у прилавка с деревянными игрушками и сладостями, увлеклись спором о том, что лучше подарить, и остались позади. Эйлин заметила, что рядом с ней остался только Драко.       Он шагал чуть ближе, чем обычно, руки в карманах, взгляд скользил по лавкам, но то и дело возвращался к ней.       — Похоже, мы остались вдвоём, — сказал он с лёгкой усмешкой. — Не переживай, я постараюсь не кусаться.       Эйлин закатила глаза, но уголки её губ дрогнули.       — Ты и без этого достаточно раздражаешь.       Они остановились у лавки с украшениями. На прилавке лежали маленькие стеклянные фигурки, переливающиеся в свете фонарей. Эйлин взяла одну — прозрачную снежинку — и подняла к свету.       — Красиво, — сказала она тихо.       Драко наклонился ближе, его голос стал мягче, почти серьёзным:       — Тебе идёт, когда ты так смотришь. Будто сама часть этого света.       Эйлин резко опустила снежинку обратно на прилавок.       — Малфой, ты мерзко сладкий. Тебе бы продавать пряники, а не подкаты раздавать.       Драко усмехнулся, но не отступил.       — Я просто честен. Ты можешь сколько угодно фыркать, но тебе нравится, когда я говорю такие вещи.       Эйлин прищурилась, её глаза блеснули сарказмом.       — Мне нравится только то, что ты потом получаешь от меня отворотповорот.       Они пошли дальше по улице. Снег ложился на их плечи, воздух был наполнен запахом хвои и корицы. На мгновение Эйлин почувствовала странное спокойствие: рядом шумный городок, рядом Драко, который не умолкает со своими подколами, а внутри — лёгкость, будто она снова обычная девушка, а не носительница тайны.       — Знаешь, — сказал Драко, чуть наклонившись к ней, — если ты выберешь мне подарок, я обещаю носить его каждый день. Даже если это будет чтото нелепое.       Эйлин усмехнулась.       — Тогда я подарю тебе носки с оленями. Чтобы каждый день напоминали, какой ты смешной.       Драко рассмеялся, и на секунду его смех показался ей настоящим, без маски.       Эйлин тоже улыбнулась, но внезапно перед глазами всплыл другой образ — зелёные глаза Гарри, его серьёзный взгляд, его слова о том, что он поможет ей выбраться из Дурмстранга. Сердце болезненно сжалось.       Она остановилась, устало выдохнула, будто сама себе призналась:       «До сих пор не могу определиться…»       Драко заметил её паузу, но не понял причины. Он наклонился ближе, снова с усмешкой:       — Что, задумалась обо мне?       Эйлин резко повернулась к нему, её голос был полон сарказма:       — Да, о том, как бы избавиться от твоих бесконечных подкатов.       Драко ухмыльнулся, но в его глазах мелькнуло любопытство. Он не отступил, а Эйлин пошла дальше, чувствуя, что внутри её всё ещё борются два образа — самоуверенный Малфой рядом и тот, кто остался далеко, но всё ещё держит её сердце.       Эйлин сделала шаг вперёд, снег мягко хрустнул под её сапогами. Она не смотрела на Драко, но чувствовала его взгляд на себе — настойчивый, дерзкий, слишком близкий. Внутри всё ещё боролись два образа, и от этого становилось тяжело. Она устало выдохнула, словно сама себе призналась, что решение ещё далеко, но пока можно позволить себе игру в сарказм и перепалки.       — Ну что, Малфой, — сказала она, чуть повернув голову, — хватит подкатывать. Пошли искать остальных, а то они без нас наверняка уже купили половину лавки.       Драко ухмыльнулся, но послушно двинулся рядом.       Через несколько минут они заметили Аарона и Сэма у прилавка с деревянными игрушками. Аарон держал в руках коробку с пряниками, а Сэм спорил с продавцом насчёт цены на фигурку ангела.       — Вот вы где, — сказал Аарон, заметив их. — Мы уж думали, что вы потерялись.       — Потерялись? — Драко усмехнулся. — Скорее наслаждались обществом друг друга.       Эйлин закатила глаза и ответила сухо:       — Не льсти себе.       Сэм фыркнул, но улыбнулся.       — Ладно, хватит препираться. Пошли дальше, тут ещё полно лавок.       И все четверо снова двинулись по шумной улице, среди гирлянд, запаха корицы и смеха детей, продолжая прогулку по городку, где каждый прилавок обещал новые шутки, новые споры и новые моменты, которые они запомнят.              Прошло всего несколько дней, но они оказались удивительно насыщенными. В городке они успели выбрать подарки, посмеяться над нелепыми находками Сэма, выслушать десятки подколов Драко и даже устроить маленькие споры о том, кому что дарить. Вечера проходили в разговорах у камина, в тихих прогулках по заснеженным улицам и в редких моментах, когда каждый мог остаться наедине со своими мыслями. Эйлин чувствовала, как тревога постепенно отступает, уступая место лёгкой радости и ожиданию. Так незаметно пролетели эти дни, и вот наступил самый тёплый и долгожданный праздник — Рождество, когда дом наполнился светом, запахом хвои и ощущением настоящего семейного тепла.       Эйлин постепенно училась держать себя в руках. Это было не просто — шрам жил собственной жизнью, иногда кровил без предупреждения, иногда отзывался жгучим теплом, будто напоминал о том, что внутри неё скрыта сила, которую нельзя выпускать без контроля. Первое время она пугалась, прятала руку, старалась не думать о боли. Но потом поняла: если будет бояться, то никогда не справится.       Она начала наблюдать за собой. Когда злость поднималась слишком резко, она старалась глубоко вдохнуть и сосредоточиться на чёмто простом — на треске камина, на запахе хвои, на звуках шагов друзей рядом. Когда тревога накатывала, она мысленно повторяла слова Северуса: «Эмоции — твой ключ, но и твоя ловушка». Постепенно она училась превращать вспышку в ровное пламя, удерживать его внутри.       Шрам всё равно кровил. Иногда ночью она просыпалась и видела алые пятна на бинте, и сердце сжималось от страха. Но вместе с этим приходило странное чувство — будто он проверяет её, будто это испытание, которое нужно пройти. Она думала о том, что происходит в её мире: слухи о надвигающейся войне, о тёмных силах, о том, что всё вокруг может рухнуть. И каждый раз ей хотелось оттолкнуть эти мысли, спрятать их подальше. Ведь рядом были Аарон, Сэм, даже Драко со своими бесконечными подколами. Они смеялись, спорили, выбирали подарки, и в эти моменты мир казался простым и светлым.       Эйлин чувствовала, что её отношения с ними становятся важнее, чем она ожидала. С Аароном — лёгкость и доверие, с Сэмом — спокойная надёжность, с Драко — раздражающий, но живой обмен сарказмом, который странным образом помогал ей не замыкаться в себе. А гдето глубоко внутри всегда оставался образ Гарри — его серьёзный взгляд, его обещание помочь.       Иногда она уставала от этих мыслей. Садилась у окна, смотрела на снег и тихо выдыхала: «Не хочу думать о плохом, пока всё хорошо». И это было её маленьким решением — позволить себе радость, даже если впереди тьма.       Так шаг за шагом она училась управлять эмоциями. Не идеально, не всегда успешно, но каждый раз чуть лучше, чем раньше. И каждый раз, когда шрам кровил, она уже не прятала руку — она смотрела на него прямо, как на напоминание о том, что сила внутри неё принадлежит ей самой.       Дом Снейпов наполнился мягким светом свечей и запахом хвои. На столе уже стояли блюда — запечённое мясо, овощи, пирог с корицей, и всё это смешивалось с ароматом свежего хлеба. В углу тихо потрескивал камин, огонь отражался в стеклянных игрушках, развешанных на ёлке.       Мари носилась по дому, её смех звенел в каждой комнате. Она то пряталась за креслом, то выбегала на кухню, то снова возвращалась в гостиную, где все собирались. Её радость была заразительной, и даже угрюмые стены дома казались теплее.       Аарон и Сэм сидели на диване, рядом лежали пакеты с подарками. Они переговаривались вполголоса, иногда спорили, кому какой сюрприз достанется, и смеялись, когда Мари пыталась заглянуть внутрь.       Северус сидел чуть в стороне, его лицо оставалось угрюмым, взгляд — строгим. Он не вмешивался в суету, лишь иногда бросал короткие замечания, когда Мари слишком шумела или мальчики начинали спорить громче обычного. Но даже в его молчании чувствовалось, что он не против этого вечера — скорее, просто не привык к такому теплу.       Эйлин была нервной от всей этой суеты. Её сердце билось быстрее, когда она слышала смех, когда видела бегущую Мари, когда ловила взгляды мальчиков, прячущих подарки. Она боялась, что всё это слишком хрупко, что радость может исчезнуть так же внезапно, как появилась. Но вместе с тем она была счастлива. Счастлива от того, что дом, который всегда казался холодным и строгим, сегодня наполнился светом, голосами и ощущением настоящего праздника.       Она стояла у стола, поправляя скатерть, и тихо улыбалась. Внутри всё ещё жила тревога, но сейчас она позволила себе забыть о ней. Сегодня был вечер, когда можно просто быть частью семьи, частью этой странной, но живой компании.       Вечер в доме Снейпов был наполнен мягким светом свечей и запахом хвои. Камин потрескивал, а Мари суетилась, то поправляя скатерть, то проверяя блюда на столе, то подгоняя мальчиков, чтобы они не слишком шумели. Северус сидел в кресле, угрюмый, будто всё происходящее было для него лишним, но он не мешал — только наблюдал.       Эйлин первой решилась начать. Она протянула свёрток Аарону.       — Это тебе. Я подумала, что пригодится.       Аарон развернул бумагу и увидел набор для ухода за метлой.       — Ого! Теперь моя метла будет блестеть лучше, чем у Сэма. Спасибо, Эйлин!       Сэм тут же фыркнул.       — Посмотрим, чья метла будет быстрее.       Эйлин улыбнулась и протянула Сэму свой подарок — небольшой набор зелий для восстановления сил.       — Ты часто устаёшь, так что это поможет.       Сэм поднял брови, но в глазах мелькнула благодарность.       — Ты прямо обо мне подумала. Спасибо. Теперь я смогу тренироваться дольше, чем Аарон.       — Эй! — возмутился Аарон, но тут же рассмеялся.       Мари получила от Эйлин свёрток с редкими травами и чарованными свечами. Женщина улыбнулась тепло, её глаза блеснули.       — Ты знаешь, что я люблю такие вещи. Спасибо, дорогая.       Эйлин немного нервно протянула свёрток Северусу. Внутри оказалась строгая книга с редкими рецептами зелий. Северус поднял взгляд на дочь, и в его глазах мелькнуло уважение.       — Практично, — сказал он сухо. — Спасибо.       Теперь настала очередь мальчиков. Аарон достал из пакета свёртки и раздал всем. Эйлин получила набор чарованных перьев и чернил, которые никогда не заканчивались.       — Ты всегда чтото записываешь, так что теперь у тебя будет всё для этого.       Эйлин улыбнулась.       — Спасибо, Аарон. Это действительно полезно.       Сэм подарил ей маленький набор зелий для концентрации.       — Чтобы ты могла собираться, когда всё слишком сложно.       Эйлин смутилась, но кивнула.       — Спасибо, Сэм. Очень нужно.       Мари от мальчиков получила набор посуды, которая никогда не бьётся. Она рассмеялась.       — Ну вот, теперь я могу не бояться, что вы всё разобьёте.       — Мы? — возмутился Аарон. — Это Сэм всё роняет!       — Неправда! — Сэм фыркнул, и все рассмеялись.       Наконец настала очередь Северуса. Он сидел в кресле, угрюмый, и явно не в восторге от того, что его дом превратился в шумное место.       — Я не люблю Рождество, — сказал он сухо. — Но раз уж вы здесь…       Он протянул каждому по свёртку. Аарон получил набор зелий для тренировок, Сэм — редкий инструмент для ухода за метлой, Мари — флакон редкого восстанавливающего зелья.       Эйлин же получила особенный подарок — кулон в виде змеи. Северус сказал лишь: — Носи. Это защита.       Эйлин удивлённо посмотрела на него, но не стала задавать вопросов. Она не знала, что в кулоне скрыто заклятие: если она окажется в опасности, Северус почувствует это мгновенно. Он не сказал ей об этом — просто наблюдал, как она бережно держит подарок в руках.       Смех после подарков ещё не стих, когда Аарон вдруг сказал:       — Знаете, мы давно не делали снимков. Последний раз… даже не вспомню когда.       Сэм пожал плечами.       — Может, и к лучшему. Я на фотографиях всегда выгляжу так, будто меня заставили.       — А сегодня никто никого не заставляет, — вмешалась Мари, уже оживлённая самой идеей. — У меня есть старый фотоаппарат с чаром, он сам печатает снимки. Давайте попробуем.       Эйлин замерла, держа кулон в форме змеи, подаренный Северусом. Она тихо сказала:       — Да, действительно давно не делали.       Аарон мягко улыбнулся:       — Значит, пора.       Северус поднял глаза от книги, которую уже успел открыть.       — Фотографии — пустая трата времени.       — Папа, — Эйлин закатила глаза. — Ну хоть одну.       Он вздохнул, но не стал спорить.       — Ладно. Одну.       Они сгрудились у камина: Аарон обнял Сэма за плечи, Сэм недовольно буркнул, но не отстранился; Мари встала чуть сбоку, поправив волосы; Эйлин оказалась между ними, всё ещё сжимая кулон в ладони. Северус остался в кресле, строгий, но всё же повернулся к объективу.       — Северус, хоть уголки губ подними, — сказала Мари с усмешкой.       — Я улыбаюсь внутри, — сухо ответил он.       Все рассмеялись, и именно в этот момент фотоаппарат щёлкнул. Бумага выскользнула из него, и на ней проявилось изображение: они все вместе, у камина, с подарками и огоньком в глазах. Даже Северус выглядел не таким уж мрачным — скорее строгим, но частью семьи.       Эйлин взяла фотографию в руки и долго смотрела на неё.       — Мы давно не делали снимков… — сказала она тихо. — И это, наверное, лучший подарок из всех.       Аарон кивнул.       — Потому что это память.       Сэм добавил, фыркнув:       — И доказательство, что профессор Снейп всё-таки всё-таки умеет улыбаться.       Сэм получил хорошего хлопка по голове с помощью рядом лежащей газеты. Комната снова наполнилась смехом, и фотография осталась лежать на столе — маленький кусочек тепла, который будет хранить этот вечер.              Комната была тихой. За окном снег ложился мягкими хлопьями, а в доме уже стихли голоса — все разошлись по своим комнатам после долгого вечера. Эйлин сидела на кровати, обхватив колени, и смотрела на огонёк свечи, который колебался от лёгкого сквозняка.       Мысли возвращались к прошедшему празднику. Рождество оказалось неожиданно тёплым, почти домашним, и на мгновение ей показалось, что мир может быть простым и светлым. Но теперь каникулы закончились. Завтра снова суровые будни, снова эта ненавистная школа, где каждый день превращается в испытание. И снова тревога за родной край, где её нет, но где всё может измениться в любую минуту. Она знала: грядёт чтото плохое, и от этого сердце сжималось.       Эйлин устало выдохнула, пытаясь отогнать мысли. Она наклонилась к столу, где лежали её подарки. Сначала она взяла в руки кулон в форме змеи, подаренный Северусом. Он был холодным на ощупь, но странным образом дарил ощущение защиты. Она не знала, что отец наложил на него заклятие, но чувствовала — этот подарок особенный.       Затем она достала свёртки, которые приготовила сама. Маленький пакет для Гарри — скромный, но с теплом. Она знала, что передаст его через Аарона, ведь сама не могла. «Пусть он получит, пусть знает, что я помню», — подумала она.       Другой свёрток был для Драко. Его она решила отдать лично, завтра, когда снова отправится в школу. Мысль об этом вызвала лёгкое раздражение, но и странное любопытство. «Посмотрим, что он скажет. Наверняка опять ухмыльнётся», — усмехнулась она про себя.       И ещё один подарок — для Альвисса. Она аккуратно положила его рядом, думая о том, как важно не забывать о тех, кто поддерживал её в трудные моменты.       Эйлин провела рукой по всем свёрткам, словно проверяя, что они на месте. В груди смешались тревога и странное тепло. Завтра всё вернётся к привычной суровой реальности, но сегодня она позволила себе быть просто девушкой, которая готовит подарки для тех, кто ей дорог.              Утро было холодным и тихим. Снег хрустел под ногами, когда Эйлин вместе с Северусом вышла к порогу дома. Она стояла рядом с отцом, и сердце сжималось от мысли, что снова придётся покинуть это место. Но дом — это не стены и не камин, а люди, которые были рядом: Аарон и Сэм, Мари, и даже Драко, пришедший проводить её.       Эйлин украдкой взглянула на всех. В груди было тяжело, будто она оставляет часть себя здесь.       Драко подошёл первым. Она протянула ему свёрток — носки с оленями. Он поднял брови, усмехнулся, но принял.       — Серьёзно? Носки? — в его голосе звучала привычная насмешка, но глаза блеснули теплом. — Чтобы не замёрз, — ответила Эйлин, и сама улыбнулась.       В ответ он протянул ей маленькую коробочку. Внутри оказался золотой браслет, дорогой и изящный.       — Не говори никому, — сказал он тихо. — Просто носи.       Эйлин замерла, не зная, что сказать, и только кивнула.       Аарон и Сэм стояли рядом, молча, но их присутствие было для неё поддержкой. Мари обняла её крепко, словно хотела удержать.       Втихоря Эйлин успела передать через Аарона подарок Гарри. И почти сразу получила ответ — письмо Поттера, аккуратно сложенное, с его почерком. Она спрятала его в карман, сердце дрогнуло.       Северус стоял рядом, строгий и молчаливый, но его рука на секунду коснулась её плеча — жест, который говорил больше любых слов.       Эйлин глубоко вдохнула. Грустно было уходить, но она знала: она вернётся. Вернётся не в здание, а к этим людям, которые стали её домом.       Она шагнула вперёд, и снег заскрипел под ногами. Глава закончилась в тишине, наполненной грустью и обещанием возвращения.