Дочь Снейпа

      Трансгрессия с отцом, как Эйлин успела заметить ещё в прошлый раз, была совсем не похожа на вязкое, почти мучительное перемещение с Альвиссом. Северус работал жёстко, чётко, как хирург: одно мгновение — и мир схлопнулся в точку, а в следующее — развернулся заново, обдав её морозным ветром и снежной крупой. Без лишней тошноты, без ощущения, что её выворачивают наизнанку. Только короткий, привычный толчок — и вот они уже стоят на обледенелой тропе, ведущей к массивным воротам Дурмстранга.       Опыт, ничего не скажешь. Хотя она до сих пор не знала, сколько на самом деле лет Альвиссу. По силе — казалось, все сорок. По поведению — пятнадцать, не больше. Иногда он был старше самой школы, иногда — моложе её собственных глупых решений. Эта неопределённость раздражала, но в то же время делала его… живым. Настоящим. Не застывшим в ледяной маске, как тот, кто стоял сейчас рядом.       Эйлин ещё на мгновение задержала ладонь в руке отца. Пальцы его были холодными, но надёжными — та самая стальная опора, которая никогда не дрогнет, даже если мир рухнет. Северус терпеливо ждал, пока она справится с желанием выплюнуть остатки рождественского пирога и выругаться. Морозный воздух помог — колючий, свежий, он ворвался в лёгкие, отрезвил, привёл мысли хоть в какое-то подобие порядка.       Она выпрямилась, отняла руку, подняла голову. И снова — как нажали на спуск. Злоба. Сухая, колючая, никуда не делась. Она пряталась где-то под рёбрами, пульсировала в такт сердцу. Как же хотелось развернуться и выкрикнуть ему в лицо эти слова — короткие, рубленые, единственные, которые могли хоть немного унять эту боль. «Я ненавижу тебя». Они были уже на языке, жгли кончик языка, как огневиски, выпитое залпом.       Она не сказала.       Вместо этого Эйлин просто повернулась спиной к отцу и зашагала вперёд, к тёмному провалу ворот, где уже угадывались холодные, сырые стены Дурмстранга. Снег хрустел под сапогами, каждый шаг отдавался тупой тяжестью в груди.       — Ненавижу это место, — бросила она через плечо. Коротко, зло, без объяснений. Северус промолчал. Ни слова вслед, ни вздоха, ни даже привычного насмешливого фырканья. Просто шёл следом — тихо, как тень, как приговор, который не обсуждается. Молчание отца всегда было хуже любых нотаций. Оно не давало зацепиться, не давало разжечь ссору, выплеснуть всё, что накипело. Оно просто висело между ними — плотное, непробиваемое, почти осязаемое.       — Ты, как всегда, мастер разговоров, — процедила Эйлин, не оборачиваясь. Голос дрогнул от сдерживаемой злости. — Мог бы хоть раз сказать что-нибудь. Ну, например, «не нравится — возвращайся в Хогвартс». Хотя бы для приличия.       — Я не даю пустых обещаний, — спокойно ответил Северус. — И не играю в игры, где правила меняются по твоему желанию.       Она резко остановилась, развернулась. Глаза горели, щёки раскраснелись от ветра и от ярости. Шрам под бинтом неприятно кольнул — предупреждение, которое она проигнорировала.       — А что ты даёшь? — выкрикнула она. — Тайны? Молчание? Приказы, которые не обсуждаются? Ты забрал меня из дома, из школы, от друзей. А вместо этого — это, — она обвела рукой серые башни, уходящие в облачное небо, — и холод. Потому что так безопаснее. Потому что ты решил. Северус подошёл ближе. Его лицо было непроницаемым, но в глазах что-то мелькнуло — не гнев, не сожаление. Что-то более тяжёлое. Усталость? Вина? Она не могла разобрать.       — Я дал тебе жизнь, — сказал он тихо. — И я дал тебе выбор. Не сейчас. Не в этом. Но однажды ты поймёшь: единственное, что я по-настоящему умею — это делать больно тем, кого люблю. И чем дальше ты от меня, тем целее будешь. Эйлин замерла. Слова ударили неожиданно — не как пощёчина, а как удар под дых. Она хотела огрызнуться, сказать, что он опять врёт, опять прячется за красивыми фразами. Но не смогла. Потому что в его голосе не было фальши.       — Так вот значит, как это работает, — прошептала она, отводя взгляд. — Ты спасаешь меня, избавляя от себя. Он не ответил. Только кивнул — едва заметно, почти на грани движения. Она развернулась и пошла дальше. Молча. Плечи напряжены, кулаки сжаты. Шрам кровил — она чувствовала это по липкому теплу под тканью, но не остановилась. Злоба никуда не исчезла. Она просто застыла, замерзла, превратилась в ледяную корку, которая треснет в самый неподходящий момент.       Они шли к замку в тишине. Эйлин то и дело бросала на отца короткие, колючие взгляды — проверяла, не скажет ли он ещё что-нибудь. Но Северус молчал. Шаг в шаг, с прямой спиной, с непроницаемым лицом. Только иногда, когда она слишком долго на него смотрела, он чуть поворачивал голову — и их взгляды встречались. В его глазах не было жалости. Не было одобрения. Только горькое, сухое принятие.       Она вошла в замок первой, по привычке передёрнув плечами — от холода, который здесь не исчезал никогда. В коридорах было катастрофически холодно, но хотя бы ветер перестал хлестать по лицу. Стены Дурмстранга — сырые, тяжёлые, давящие — встретили её привычной угрюмостью. Лучшего места для изгнания не придумаешь.       Ступени знакомой лестницы казались всё теми же — с каждым разом они запоминались всё лучше. Эйлин помнила, как поднималась здесь в первый раз, захлёбываясь слезами, униженная, раздавленная, с одним единственным желанием — исчезнуть. Какая же она была глупая. Думала, что мир рухнул. А он только начинал рушиться.       Сейчас она шла твёрже. Не оглядывалась. Знала, куда идти. Туда, где был единственный, кто в этой ледяной крепости встречал её не молчанием и строгими взглядами, а живой, пусть и ядовитой, улыбкой. Северус по-прежнему двигался сзади — молчаливый, напряжённый, как всегда.       Они почти дошли до поворота, когда дверь в конце коридора отворилась, и на пороге показался Альвисс.       Он стоял так, будто знал. Будто ждал именно этого момента. В руке полупустой стакан, на лице та самая привычная, чуть насмешливая улыбка, которая могла означать что угодно: от искренней радости до лёгкого издевательства. Но глаза его — ядовито-зелёные, с той странной глубиной, которую невозможно прочитать — слишком долго задержались на Эйлин. Чересчур пристально. Будто он не просто смотрел, а изучал, запоминал, искал что-то, чего не должен был искать.       — А вот и моя самая неугомонная ученица, — произнёс он, делая шаг навстречу. — А я уж думал, ты решила не возвращаться. И кто бы тогда спасал меня от скуки?       — Не дождётесь, — усмехнулась Эйлин, и в этой усмешке была привычная дерзость, почти тёплая. — Кто же вас будет бесить своими неудачными заклинаниями?       — О, я в этом не сомневался, — он подошёл ближе, протянул руку. — С возвращением.       Она пожала его ладонь — сухую, прохладную, не холодную, как у отца. Альвисс держал её руку чуть дольше, чем полагалось. Секунда, другая — его пальцы слегка сжались, будто он проверял, настоящая ли она, или просто видение. Эйлин заметила это, но не отдёрнула. Только приподняла бровь, мол, что за игры?       Альвисс отпустил первым. Резко, будто обжёгся. На мгновение его взгляд стал слишком серьёзным, почти испуганным — но он быстро взял себя в руки, снова натянул привычную полуулыбку. Однако Северус, стоявший позади, это заметил. Заметил, как тот смотрит. Слишком пристально. Слишком… лично. Взгляд Альвисса был странным: он то задерживался на Эйлин с каким-то неуместным теплом, то резко отводился, словно мужчина сам себя одёргивал. Будто понимал, что переходит невидимую границу, но не мог остановиться. Северус напрягся. Его челюсть сжалась, плечи стали жёстче, взгляд острее. Он скрестил руки на груди и просто смотрел — холодно, оценивающе, как смотрят на угрозу, которую пока нельзя устранить, но нужно держать в поле зрения. Между ними повисла неловкая пауза. Слишком долгая. Слишком ощутимая.       Альвисс кашлянул, поправил манжету, сделал шаг назад.       — Ну, я, пожалуй, зайду к себе, — сказал он с натянутой бодростью. — Забыл кое-что. Важное. Очень.       И скрылся за дверью кабинета, оставив её приоткрытой.       Эйлин осталась стоять на месте. Отец за её спиной. Тишина давила, как каменный потолок. Она ждала, сама не зная чего. Может, он скажет что-то. Может, развернётся и уйдёт, как делал всегда.       — Ты не знаешь, как прощаться, да? — сказала она наконец, не оборачиваясь. Голос был ровным, но в нём чувствовалось то, что она редко показывала: уязвимость, та самая, которую она прятала за сарказмом и дерзостью.       Северус не ответил сразу.       — Ты всегда просто уходил, — продолжила она, не повышая тона. — Не спрашивал, не объяснял. Брал и исчезал. А тут другое, правда? Не получается просто так?       Она повернулась к нему. В её глазах не было злости. Только усталое ожидание.       — Прощания не делают расставание легче, Эйлин, — сказал он, и голос его был глуше обычного. — Они лишь растягивают боль. Я не вижу смысла в лишних словах там, где они ничего не изменят.       Она ждала. Секунду. Другую. Третью. Он мялся. Это было заметно по тому, как он чуть переступал с ноги на ногу, как пальцы его нервно сжались на локте. Он не знал, что делать. Не умел. Всю жизнь он только уходил от всех: от матери, от Лили, от Алисы, от неё. Уходить было привычно. Прощаться — нет.       Эйлин вздохнула. И шагнула к нему. Она не спрашивала разрешения. Просто обняла — крепко, по-настоящему, как в тот раз, когда он увёз её из дома Мари. Прижалась щекой к его груди и почувствовала, как под мантией бьётся его сердце — ровно, спокойно, но чуть быстрее обычного.       Северус замер. На секунду — показалось, на целую вечность — он не шевелился. Потом медленно, неуверенно, будто забыв, как это делается, положил ладони ей на спину. Не сжал. Просто держал осторожно, почти кротко, как хрупкую вещь, которую боялся раздавить. Эйлин закрыла глаза. Ей хотелось сказать «скоро увидимся в Хогвартсе». Слова уже были на языке — колючие, отчаянные, полные надежды, которой она не смела верить. Но она промолчала. Потому что знала: если отец услышит это, он возведёт ещё больше преград. Ещё тщательнее спрячет её оттуда, где, как ему казалось, ей угрожала опасность.       — Увидимся на каникулах, папа, — сказала она вместо этого. Тихо, почти шёпотом, но твёрдо.       Она разжала объятия первой.                   Отстранилась, посмотрела ему в лицо — изрезанное морщинами, постаревшее, уставшее. Он кивнул. Один раз, коротко, грустно. Не улыбнулся. Не сказал ни слова. Просто развернулся и пошёл по коридору — туда, откуда они пришли.       Эйлин смотрела ему вслед, пока его силуэт не растворился в полумраке. Внутри всё болело, но она не плакала. Слёзы кончились ещё там, на лестнице, в первый раз.       — Ну, — раздался голос из-за спины, — чуть не расплакался, пока слушал эту сцену.       Альвисс вышел из кабинета, прислонившись плечом к косяку. На лице привычная полуухмылка, но глаза были серьёзнее, чем он хотел показать.       — А ты что, любитель послушать слащавые прощания? — усмехнулась Эйлин, вытирая несуществующую слезу. — У тебя что, нет своих дел?       — Ну, это же покруче любого театра, — он театрально прижал руку к сердцу. — Драма, страсть, невысказанные чувства… и всё это в декорациях нашего милого, негостеприимного замка. Эйлин фыркнула, но уголки её губ дрогнули.       — Ты ужасен.       — Знаю, — он подхватил чемодан, кивнул в сторону коридора. — Идём. Провожу тебя до комнаты. А то ещё заблудишься в первый же день и придётся тебя искать по всем подземельям.       Она пошла рядом, и её шаги стали легче. Не потому что всё стало хорошо. Просто в этом холодном, чужом месте был хотя бы один человек, с которым можно было говорить на «ты», подшучивать и не бояться, что осудят.       — Ну, рассказывай, — сказал Альвисс, сворачивая в очередной коридор. — Как каникулы? Успела соскучиться по нашей школе?       — Как по зубу, который удалили, — буркнула Эйлин, но тут же добавила: — На самом деле… было хорошо. Подарки, ёлка, дурацкие шутки Аарона. Мари напекла пирогов. Мы даже фотографию сделали — всем домом.       — О, целым домом? — он изогнул бровь. — И кто же входил в эту счастливую компанию?       — Мари, братья, отец… — она запнулась на секунду, но продолжила, — и я. И ещё… мы ездили в городок. За подарками.       — Серьёзно? — Альвисс усмехнулся. — И что же ты там нашла, кроме пряников и безвкусных сувениров?       Эйлин загадочно улыбнулась.       — А вот увидишь.       Они дошли до её комнаты. Альвисс открыл дверь и зашёл внутрь — в школе, кроме них, никого не было, поэтому такая привилегия пока существовала. Он поставил чемодан на кровать и отошёл к стене, скрестив руки.       — Ну, показывай.       Эйлин опустилась на корточки, расстегнула замки и начала выкладывать вещи на покрывало.       — Вот, смотри, — она достала маленькую деревянную шкатулку, украшенную резьбой. — Это тебе. Альвисс взял её, повертел в руках, открыл. Изнутри полилась тихая, забавная мелодия — незамысловатая песенка «С Рождеством», которую в их мире исполняли на ярмарках.       — Ну надо же, — протянул он, и в его голосе прозвучало искреннее удивление. — Ты и правда помнила про меня.       — А то, — Эйлин порылась ещё и вытащила яркий свёрток. — И это тоже. Он развернул бумагу. И замер.       На его ладони лежали… носки с оленями. Самые нелепые, самые яркие, какие только можно было найти: красные, пушистые, с вышитыми мордами северных оленей и маленькими бубенчиками, которые тихо позвякивали при движении.       — Это… — он поднял взгляд на Эйлин, и в его глазах мелькнуло что-то между ужасом и восхищением. — Ты серьёзно?       — Абсолютно, — она едва сдерживала смех. — Чтобы ты не замёрз в этих холодных коридорах. И чтобы каждый раз, когда наденешь их, вспоминал, какая я нелепая.       Альвисс долго смотрел на носки, потом на неё. И вдруг улыбнулся — не своей привычной полуухмылкой, а по-настоящему, почти застенчиво.       — Спасибо, — сказал он тихо. — Я… это очень неожиданно.       Он положил подарки на край стола и провёл рукой по волосам — жест неловкий, почти смущённый.       — Знаешь, мне нечего тебе дать в ответ, — признался он, глядя куда-то в сторону. — Я не готовился. Но… я обязательно что-нибудь придумаю. Обещаю.       — Расслабься, — Эйлин махнула рукой. — Я не за подарками пришла. Она продолжила разбирать вещи: футболки, свитера, книги, мелочи. Альвисс стоял рядом, наблюдал, иногда кидал короткие комментарии — «эта кофта уродливая», «эту книгу я читал, скука смертная». Эйлин огрызалась, и в этой привычной перепалке было что-то почти домашнее.       Она потянулась за очередным свитером, задела чемодан — и тот, потеряв равновесие, опрокинулся. Вещи посыпались на пол, но самое страшное было не в этом.       Из недр багажа выкатились бинты. Много бинтов. Целый рулон, потом ещё один, потом ещё. С разными оттенками — от белоснежных до слегка пожелтевших, туго скрученные, аккуратно уложенные, будто их готовили впрок. Они рассыпались по полу, как змеи, как молчаливое свидетельство чего-то, о чём она не хотела говорить.       Альвисс сначала рассмеялся.       — Ты собралась в поход? Или планируешь перевязывать всю школу после моих занятий?       — Что-то вроде, — ответила Эйлин, и голос её прозвучал слишком бодро, слишком быстро. Она рухнула на колени и начала судорожно собирать бинты, сгребать их в охапку, пихать обратно в чемодан.       Альвисс наблюдал. Сначала с лёгкой усмешкой. Потом — внимательнее.       — Эйлин, — позвал он, и в его голосе уже не было шутки. — Зачем тебе столько бинтов?       — Люблю коллекционировать, — она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла кривой. — На всякий случай. Вдруг война.       Она снова наклонилась, подбирая последний рулон. Капля пота скатилась по виску — и она её смахнула, надеясь, что он не заметил.       Но он заметил. Конечно, заметил. Он всегда замечал слишком много.       — Эйлин, — повторил он, и шагнул ближе. — Ты можешь мне сказать. Что случилось?       Она замерла. Бинты тяжело лежали в руках. В голове пронеслась фраза отца: «Никому не говори. Ни друзьям, никому». Но Альвисс — не совсем друг. Он — часть этой школы, часть её новой жизни. И он смотрел на неё так, будто правда могла его не напугать, а помочь.       Но она не могла. Не сейчас. Не так.       — Всё нормально, — сказала она, отводя взгляд. — Просто… порезы. Тренировки. Ты же знаешь, я неаккуратная. Альвисс молчал. Долго. Потом выдохнул.       — Ладно, — сказал он, и в этом «ладно» было не согласие, а усталое принятие. — Не хочешь — не говори.       Он повернулся к двери.       — Я выйду, — сказал он, не оборачиваясь. — Тебе нужно переодеться. Отдохнуть с дороги.       И вышел, тихо притворив за собой дверь. Эйлин осталась одна среди разбросанных бинтов и собственной лжи. Она сжала пальцами рулон, чувствуя, как шрам под повязкой снова заныл.       — Идиотка, — прошептала она себе. Но сил злиться не осталось. Только пустота. И холод.       За стеной — шаги. Она знала, что он ждёт. Но сейчас — не время для признаний. Может, когда-нибудь. Когда она сама поймёт, что происходит. И как это остановить.       Она засунула эти чёртовы бинты обратно в чемодан, запихала поглубже, под свитера и книги, будто если их не видно, то и проблемы не существует. Разделась, стянула через голову тёплый свитер, оставшись в одной тонкой рубашке, и замерла перед маленьким зеркалом, висевшим на внутренней стороне дверцы шкафа.       Тело снова выглядело нездоровым. Она разглядывала себя холодным, почти отстранённым взглядом — так рассматривают чужую работу, в которой разочарованы. Рёбра слишком отчётливо проступали под кожей, создавая неровный, болезненный рельеф, от которого грудь казалась нелепой, чужеродной, словно прилепленной к истощённому каркасу. Вены на руках проступали синевой — слишком близко к поверхности, слишком явно, будто кто-то нарисовал их акварелью, забыв стереть лишнее. Она развязала бинт. Медленно, аккуратно, волосок за волоском, чувствуя, как ткань отлипает от подсохшей кожи. Шрам под ним был… странным. Необычным. Он не походил ни на один шрам, который она когда-либо видела — ни на грубые рубцы после проклятий, ни на тонкие полоски от порезов. Он был как трещина на старой фреске: края зажили, побелели, но сама расщелина оставалась открытой. Рана смотрела на неё — сухая, без капли крови. Если провести пальцем — кожа гладкая, прохладная, без боли. Но стоило злости подняться внутри, стоило сердцу ускориться от обиды или ярости — и шрам будто оживал. Края расходились, появлялась влага, а потом и кровь — тонкая, алая, пугающая.       «В один прекрасный момент я просто потеряю литр крови и умру», — подумала Эйлин. Не в первый раз. И, наверное, не в последний.       Она сжала губы, замотала руку снова — туго, привычно, уже на автомате. Злиться нельзя. Категорически. Или хотя бы надо набрать вес, чтобы организм держался. Но когда было есть? Между тренировками, учебой, бесконечным бегом по кругу. Она посмотрела на своё отражение уже с высоты — волосы. Те самые чёрные, прямые, как у отца, волосы, которые она никогда особенно не любила, теперь казались ей редкими, тусклыми. Они висели безжизненными прядями, обрамляя лицо с острыми скулами и слишком глубокими карими глазами. В этих глазах было столько грусти, что ей самой захотелось расплакаться. Грусти по дому, по прошлому, по той девочке, которая когда-то не думала о том, как выглядят её рёбра.       «Запустила себя. Да я себя никогда и не ухаживала», — усмехнулась она горько. «Похожа на смерть. Только косы не хватает».       Она отвернулась от зеркала, натянула чистую рубашку, мягкие домашние штаны — всё, что не подчёркивало худобу.             Перевела взгляд на чемодан, который так и стоял открытым, и вдруг сердце пропустило удар.       Письмо Гарри. Она же его ещё не нашла.       Эйлин рухнула на колени перед чемоданом, принялась лихорадочно перебирать вещи — бинты снова выкатились на пол, книги посыпались, но ей было всё равно. Она искала, искала, нервно кусая губу, пока пальцы не наткнулись на плотный конверт. Вот он. Она выдохнула — шумно, облегчённо, — уселась с ногами на кровать, поджав колени к груди, и разорвала бумагу. Внутри — письмо. Его почерк, резкий, торопливый, с заковыристыми буквами, которые она уже научилась узнавать. «Я рад, что мы поняли друг друга. Я кое-что узнал, что может тебе очень понравиться. Школы готовятся к обмену учеников. Самых талантливых, авантюрных переводят для обмена до конца учёбы. Мне кажется, тебя это очень заинтересовало. Я верю в тебя, помог, чем смог. Расскажи, каково быть в Дурмстранге?»       Эйлин опешила. Перечитала первый абзац. Потом ещё раз. Потом вслух, шёпотом, будто проверяла, не ослышалась ли.       «Обмен учеников. Самых талантливых, авантюрных… До конца учёбы».       Она подпрыгнула на кровати. Буквально — пружины жалобно скрипнули, а она уже стояла на коленях на матрасе, сжимая письмо в обеих руках, и улыбка расползалась по лицу такая широкая, какой она не помнила себя уже много месяцев.       — Да! — вырвалось у неё громко, почти криком. — ДА!       Она ещё раз подпрыгнула, потом ещё, не в силах сдержать эту бешеную, детскую радость, которая выжигала всё — и усталость, и обиду, и этот проклятый шрам, который, казалось, затих, почувствовав, что хозяйка сейчас не злится, а… счастлива.       Эйлин схватила письмо, прижала к груди, поцеловала уголок, потом середину, потом ещё раз — будто бумага могла впитать её благодарность и передать адресату.       «Осторожнее, зазнается», — подумала она, но от смеха удержаться не могла. Гарри Поттер, извинившийся, помогающий, интересующийся её делами — это было настолько необычно. Настолько… взросло. И от этого становилось теплее.       Но радость, такая резкая и обжигающая, быстро сменилась чередой мыслей. Она замерла, всё ещё держа письмо, и представила — лицо отца, когда он увидит её снова за партой Хогвартса. Рядом с Драко. Или на другом конце зала — неважно. Важно, что она вернётся. Вернётся, несмотря ни на что. Сможет посмотреть в глаза Северусу Снейпу и сказать: «Я дома».       А мальчики? Аарон, Сэм — их лица, когда они увидят её в Большом зале. И Гермиона, которая наверняка будет выглядеть так, будто всё знала заранее. И Драко — с его вечной полуухмылкой и ревнивым огоньком в глазах.       «Никому не скажу», — решила Эйлин твёрдо. — «Ни отцу. Ни мальчикам. Никому. Пока всё не решится».       Она аккуратно сложила письмо, спрятала под подушку, но тут же вытащила снова — перечитала последнюю строчку. «Расскажи, каково быть в Дурмстранге?» Интересуется. Необычно. Надо ответить. Но не сейчас.       Внезапно её кольнула тревожная мысль. Если в Хогвартсе об этом говорят, значит, и в Дурмстранге знают. И Альвисс — он ведь наверняка в курсе. Он — временный директор, он должен быть в курсе всех международных соглашений. Чего же он, чёрт возьми, не сказал? Она нахмурилась. Обида поднялась волной, но шрам остался сухим — она вовремя одёрнула себя. Не злиться. Не сейчас. Надо дать ему шанс. Может, он сам не знает? Или ждёт подходящего момента? Чего сразу с кулаками лететь.       «Завтра все прибудут в школу», — подумала Эйлин, глядя в окно на серое, холодное небо Дурмстранга. — «Надо заняться делом. Вспомнить программу. Привыкнуть».       Она села за стол, вытащила конспекты, книги, пергаменты. Учебный материал за прошлый семестр ещё не успел выветриться из головы, но лучше повторить. Особенно тёмные искусства — её любимый предмет. Предмет Альвисса. Она углубилась в записи, делала пометки, выделяла главное, иногда возвращалась к началу, чтобы проверить, не упустила ли что-то. Время шло незаметно. Тени за окном сгустились, зажглись факелы, и только тогда, когда глаза начали слипаться, а поясница заныла от долгого сидения, в дверь постучали.       Эйлин вздрогнула, подняла голову. Быстро поправила волосы, одёрнула рубашку, но не успела подняться — дверь уже открылась.       Альвисс стоял на пороге с подносом в руках. На подносе — тарелка с ужином, чашка чая, кусок хлеба, от которого шёл пар. Его фирменная полуулыбка — та самая, с лёгкой насмешкой и странным, почти детским теплом — осветила лицо.       — А вот и наш вечно занятый трудоголик, — сказал он, входя и ставя поднос на край стола. — Решил, что ты умрёшь с голоду раньше, чем закончишь конспекты. Не благодари.       — А я и не собиралась, — парировала Эйлин, но отодвинула книги, освобождая место. — Ты, как всегда, вовремя. Спасаешь меня от голодной смерти.       Альвисс рухнул на кровать Анны — та, конечно, отсутствовала, и комната была только ихняя — вытянул ноги, сунул руки в карманы и начал что-то рассказывать. О новом семестре, о планах, о том, что расписание немного изменилось, что на их курсе будет больше практики. Эйлин слушала вполуха, кивая в нужных местах, но взгляд её был прикован к нему. Она ждала. Ждала, когда он скажет про обмен. Про Хогвартс. Про то, что, может быть, она сможет вернуться.       Но он молчал.       Альвисс болтал о каких-то изменениях в администрации, о новом поставщике ингредиентов для зелий, о том, что в библиотеке появились редкие книги по защите от тёмных искусств. Ни слова об обмене учеников. Ни намёка.       Эйлин сцепила пальцы под столом, сделала глубокий вдох и заставила себя расслабиться. Ладно. Не сейчас. Может, он правда не знает. Или не уполномочен говорить. Или просто ждёт официального объявления.       Она взяла чашку, отпила чай — горьковатый, с мятой, как она любила, — и включилась в разговор уже с большим интересом.       — А ты что делал на каникулах? — спросила она, откидываясь на спинку стула. — Сидел тут, в замке, и леденцы сосал?       Альвисс усмехнулся, но в его глазах мелькнула тень — едва уловимая, почти незаметная.       — Родителей у меня нет, — сказал он спокойно, будто говорил о погоде. — Ни сестёр, ни братьев. Так что да, был один. Здесь.       Эйлин отставила чашку. Спросила осторожно, почти невесомо:       — А дом у тебя есть? Какой-нибудь… не замок?       Он помолчал. Провёл рукой по волосам, вздохнул — не тяжело, больше привычно, будто отвечал на этот вопрос уже много раз.       — Есть. У бабушки. Но там я был очень давно. Мне намного комфортнее здесь, — он обвёл взглядом комнату, будто показывал не стены, а саму идею. — Здесь есть… смысл. Цель. А дом — это когда есть ради кого возвращаться.       — А друзья? — настаивала Эйлин. — Друзья есть?       Альвисс посмотрел на неё. Долго, внимательно, почти слишком серьёзно для человека, который только что рассказывал о комнатных растениях и библиотечных новинках. Потом улыбнулся — той самой улыбкой, в которой пряталась мудрость, неожиданная для его молодого лица.       — Друзья, Эйлин, это не те, кто рядом. Это те, кто остаётся, когда ты не пытаешься быть интересным. Пока таких нет. Но… может, появятся.       Она не стала копать дальше. Тема была тонкая, и она это чувствовала. Вместо этого снова взяла чашку, сделала глоток — чай почти остыл — и вдруг услышала:       — А у тебя как? — Альвисс чуть наклонился, сцепив пальцы на колене. — В личной жизни прогресс? Дала шанс блондинчику нахальному или до сих пор томишь сразу двоих?       Эйлин поперхнулась чаем. Закашлялась, вытерла губы тыльной стороной ладони и уставилась на него с притворным возмущением.       — Ты об этом пришёл поговорить? Серьёзно? Я думала, ты оценить мои конспекты зашёл.       — Конспекты подождут, — отмахнулся Альвисс. — А интрига нет. Я, знаешь ли, тоже переживаю. Всю ночь не спал, думал: ну что там у Снейп? Кого выбрала?       — Ах, значит, ты обо мне думаешь ночами? — Эйлин изогнула бровь, саркастично улыбнулась. — Мне льстит. Но боюсь разочаровать, что я пока в активном поиске себя. А блондинчик… пусть подождёт. Ему полезно.       — Жестокая ты девушка, — покачал головой Альвисс, но глаза его смеялись. — Ну а как там тот, который дальше? Шрамоголовый герой? Извинился в конце концов?       — Извинился, — Эйлин пожала плечами, стараясь не выдать волнения. — Письмо написал. Мирное. Спрашивает, как дела.       — И ты ему, конечно, уже строчишь ответ? — Альвисс прищурился. — С носками для него тоже припасла?       — Носки только тебе, — отрезала Эйлин. — И цени. Это был эксклюзив. Они рассмеялись тихо, почти по-заговорщицки, и в этом смехе было что-то своё, личное, что не нуждалось в объяснениях. Альвисс поднялся, размял плечи.       — Ладно. Мне пора. Скоро остальные подтянутся, начнётся суматоха. А тебе советую лечь пораньше. Завтра первый день — береги силы.       Он направился к двери, но на пороге остановился, обернулся.       — Знаешь, — сказал он уже серьёзнее, ровнее. — Иногда молчание — это не потому, что скрывают. А потому что боятся обнадёжить раньше времени. Думай об этом.       Эйлин не ответила. Только кивнула. Дверь закрылась. Шаги стихли. Она осталась одна. В комнате — тепло от остывающего чая, запах мяты, шелест бумаг на столе. Эйлин достала из-под подушки письмо Гарри, перечитала ещё раз. Потом ещё. Обмен учеников. Хогвартс. Возвращение.       Она улыбнулась и прижала письмо к груди, как самое дорогое сокровище. Даже злиться не хотелось — ни на отца, ни на Альвисса, ни на этот холодный, сырой замок, который всё ещё оставался ей чужим.       Внутри росло что-то тёплое, живое, огромное. Надежда.       Она свернулась калачиком на кровати, укуталась в плед и закрыла глаза, всё ещё сжимая письмо в руке. Хогвартс. Она вернётся. Скоро.

***

      Шесть утра. Как обычно, ничего не менялось.       В Дурмстранге время текло по своим законам — серым, тягучим, предсказуемым. Эйлин уже успела заметить, что даже рассвет здесь выглядел иначе: не золотисто-розовым, как над Хогвартсом, а свинцово-холодным, будто само солнце не хотело тратить тепло на эту школу. Она сидела на кровати, полностью одетая, с заправленной постелью и аккуратно сложенными вещами. За месяцы, проведённые в этом замке, она научилась вставать раньше соседки — не из вежливости, а из чистой необходимости сохранить хотя бы каплю личного пространства.       Дверь распахнулась с грохотом, от которого Эйлин даже не вздрогнула — привыкла. Анна ввалилась внутрь, держа под руку парня последнего курса, который тащил её огромную дорожную сумку так, будто та весила не меньше дракона. Эйлин прищурилась, вглядываясь в его лицо. Кажется, это был тот самый. Тот, который изменил ей перед Рождеством. Или она путала? Впрочем, какая разница. Анна чмокнула парня в губы — демонстративно, с шумом, — и тот, бросив сумку у порога, вышел, закрыв за собой дверь. В комнате повисла тишина, нарушаемая только тяжёлым дыханием Анны и шорохом её одежды.       Анна наконец заметила Эйлин. Её губы растянулись в наигранной улыбке — слишком широкой, слишком сладкой, чтобы быть искренней. Она помахала рукой, будто они были старыми подругами, которые не виделись целую вечность, а не просто разъехались на каникулы.       — А, ты ещё здесь, — пропела она, окидывая Эйлин взглядом с ног до головы. — А говорила: «ненадолго». Ну-ну.       Эйлин почувствовала, как внутри привычно кольнуло раздражение. Она ответила той же монетой — спокойно, с лёгкой усмешкой, которая всегда выводила Анну из себя. Сказала что-то колкое про парня, про драму, про то, что Анна, видимо, быстро прощает. Анна скривилась, но не стала развивать тему. Она отвернулась, принялась разбирать сумку, бросая вещи на кровать с таким видом, будто каждая из них была лично ей должна.       Эйлин наблюдала за ней краем глаза, но думала о другом.       Письмо Гарри. Она так и не ответила. Она потянулась к тумбочке, достала старый, потрёпанный пергамент и перо — то самое, которое пережило с ней Хогвартс, перевод в Дурмстранг, все ссоры и примирения. Перо было выщербленным, с засохшими чернилами на кончике, но она не могла его выбросить. Оно было как талисман — напоминание о том, что когда-то у неё была другая жизнь.       Пока Анна возилась с вещами, Эйлин пристроилась на краю кровати, поджав колени, и принялась писать. Строки ложились на бумагу неровно, мысли перескакивали с одного на другое, но она не останавливалась.       Она писала о том, что паршиво, но Гарри утешил её мыслью о возвращении. О том, что шанс есть. О том, что она многому научилась здесь — и о мире, и о себе. Упомянула профессора, который не даёт скучать и совершенствует её навыки, но потом зачеркнула последнюю фразу — лишнее. Гарри и так считает её едва ли не тёмной ведьмой, а если прочитает про «совершенствование навыков в тёмных искусствах»… Она представила его лицо — нахмуренные брови, поджатые губы, очередное письмо с извинениями, что «не так понял». Нет, не надо.       Она задумалась, перо зависло над пергаментом, и в этот момент не услышала шагов.       — Ого, — раздался голос прямо над ухом.       Эйлин вздрогнула так сильно, что перо выпало из пальцев и покатилось по полу. Анна стояла за её спиной, наклонившись так близко, что Эйлин чувствовала её дыхание — тёплое, с запахом жвачки. Она не слышала, как та подошла. Совсем. Анна двигалась бесшумно, когда хотела, и сейчас она явно хотела.       — И кто же наш герой? — протянула Анна, пытаясь заглянуть в пергамент. — Или героиня? Письмо любовное? Признание в вечной преданности?       Эйлин мгновенно свернула пергамент, сунула его в карман и поднялась, оказавшись с Анной лицом к лицу. Она была ниже ростом, но это никогда её не останавливало.       — Это не твоё дело, — отрезала она. — И не лезь, куда не просят.       Анна оскалилась. В этом оскале было что-то хищное — не злое, а скорее любопытное, граничащее с жестокостью. Игрока, который нашёл новую игрушку и теперь хотел её раскусить.       — Ах, какие мы секретные, — пропела она, делая шаг вперёд. — Девчонка, которая живёт здесь уже полгода, а ведёт себя так, будто мы все ей должны. Интересно, что там написано? Может, признание в любви к этому твоему профессору?       — Не смей, — голос Эйлин стал низким, почти рычащим. — Это не твоё. Отойди. Анна не отступила. Наоборот — она сделала ещё шаг, сократив расстояние почти до нуля, и её пальцы вцепились в край кармана, пытаясь выхватить письмо.       — Отдай! — крикнула Эйлин, пытаясь оттолкнуть её.       — Покажи! — Анна схватила её за запястье, пальцы впились в кожу туда, где под бинтом прятался шрам.       Боль была резкой, неожиданной — шрам отозвался жгучей вспышкой, будто кто-то ткнул в него раскалённой иглой. И в этот момент Эйлин сорвалась. Это было не заклинание. Не взмах палочки. Просто — вспышка. Магия ударила изнутри, как удар сердца, как крик, который не может быть сдерживаем. Воздух в комнате содрогнулся, стекло в окне жалобно звякнуло, а Анну отбросило назад — не сильно, но достаточно, чтобы она потеряла равновесие и рухнула на пол, больно ударившись спиной о край кровати. Эйлин замерла. Дыхание сбилось, сердце колотилось где-то в горле. Она смотрела на свои руки — на них не было крови, но шрам под бинтом жгло так, будто кто-то приложил к нему раскалённое железо. Она почувствовала влагу — тёплую, липкую, растекающуюся по ткани.       Анна медленно поднялась, прижимая ладонь к лицу. Между пальцев сочилась кровь — тонкая струйка из разбитой губы или, может, из носа. Её глаза были распахнуты, в них читался страх. Настоящий, животный страх, который не спутать ни с чем.       — Ты… — прошептала она, голос дрожал. — Что ты…       Эйлин не ответила. Она рухнула на колени перед чемоданом, судорожно разбрасывая вещи, вытаскивая бинты, которые снова вываливались из недр багажа. Руки тряслись, пальцы не слушались. Она схватила первый попавшийся рулон, прижала к запястью, где ткань уже пропиталась алым, и, не глядя на Анну, побежала в душ.       В душевой она заперлась, прислонилась спиной к холодной стене и медленно сползла вниз, прямо на кафельный пол. Дрожь била крупная, неудержимая. Она размотала мокрый бинт — шрам выглядел так же, как всегда: заживший и открытый одновременно. Но сейчас он кровоточил — не сильно, но достаточно, чтобы перепачкать руку и запястье.       «Успокойся», — приказала она себе. — «Успокойся, или кровь не остановится». Она дышала глубоко, размеренно, считая вдохи. Один, два, три. Четыре, пять, шесть. Боль постепенно отступала, кровь переставала сочиться. Она туго перемотала руку свежим бинтом, проверила — сухо. Пока.       Когда она вышла, её всё ещё трясло, но руки хотя бы не дрожали. Комната была пуста. Анна исчезла. Её вещи всё ещё валялись на кровати, сумка стояла открытой, но самой девушки не было. Эйлин замерла на пороге, огляделась, прислушалась. Тишина. Только где-то далеко хлопнула дверь. Сердце снова ускорилось, но она усилием воли заставила себя успокоиться. Правильно. Не нужно, чтобы Анна была здесь. Не нужно, чтобы она смотрела на неё этими глазами — испуганными, подозрительными, полными вопросов, на которые у неё не было ответов.       «Сама виновата», — подумала Эйлин, но внутри было пусто и противно. Не от того, что она ударила магией, а от того, что ей пришлось это сделать. Она не успела перевести дыхание — дверь распахнулась с грохотом, ударившись о стену. На пороге стоял Альвисс. Его лицо было бледнее обычного, глаза — холодные, почти чужие. В них не было привычной насмешки, не было даже той странной теплоты, которую она иногда замечала. Только ледяная, выверенная решимость.       Он не сказал ни слова. Не спросил, что случилось. Не поинтересовался, как она. Просто схватил её за здоровую руку, и его пальцы сжались на запястье с такой силой, что Эйлин поморщилась. Он тащил её за собой, грубо, не спрашивая разрешения, не оглядываясь.       Эйлин не сопротивлялась. Она шла следом, чувствуя, как он сжимает её руку — больно, почти до хруста. В коридоре она заметила Анну. Та стояла у стены, прижимая к лицу окровавленный платок, и смотрела на них. Её глаза блестели — то ли от слёз, то ли от злости. А губы растягивались в улыбке. Хищной, победной, будто она только что выиграла партию, даже проиграв этот бой. Эйлин отвернулась.       Альвисс втащил её в кабинет, захлопнул дверь, и только тогда отпустил. Эйлин пошатнулась, но устояла. Он молча указал на кресло — жёстким, не терпящим возражений жестом. Она села. Он устроился напротив, на край стола, скрестив руки.       И начал осматривать.       Это было странное, почти пугающее чувство. Он не смотрел на неё — он изучал. Взгляд скользил по лицу, шее, плечам, рукам, задерживаясь на бинте, который она так старательно спрятала под рукавом. Он не говорил ни слова, но его глаза будто раздевали её, выворачивали наизнанку, заставляя чувствовать себя подопытным кроликом. Эйлин поёжилась — в этом взгляде было что-то хищное, собственническое, от чего хотелось вжаться в спинку кресла и исчезнуть. В тишине кабинета было слышно, как тикают часы на стене. Секунды тянулись, наполняя пространство напряжением, которое можно было резать ножом. Эйлин не выдержала первой.       — Какую часть тела ты перевязываешь бинтами? — спросил он резко, без предисловий. Голос был ровным, но в нём чувствовалось напряжение — как у натянутой тетивы перед выстрелом. Эйлин поджала губы. Внутри снова закипела злость — на него, на Анну, на себя за то, что не смогла сдержаться.       — Если тебе Анна нажаловалась, — ответила она колко, почти выплёвывая слова, — то я не чувствую никакой вины. Она сама виновата. Не надо лезть туда, куда не просят.       Альвисс даже бровью не повёл. Он будто не слышал её — или слышал, но не придал значения. Его взгляд снова упал на её руку, на то место, где под тканью скрывался бинт. Он смотрел так, будто пытался разглядеть сквозь ткань, будто мог видеть то, что она так тщательно прятала.       — Я спросил, — сказал он тихо, и в этой тишине было что-то опасное, почти угрожающее, — какую часть тела ты перевязываешь?       Эйлин замолчала. Сжала пальцы в кулак. Шрам под бинтом заныл — слабо, но настойчиво, будто предупреждал: не говори, не сейчас.       — Это не твоё дело, — повторила она, но голос прозвучал уже не так уверенно. Скорее устало, чем дерзко. Альвисс подался вперёд, положил локти на колени, не сводя с неё глаз. В его взгляде не было агрессии — только холодное, выверенное любопытство хищника, который уже знает ответ, но хочет услышать его от жертвы.       — Ты пришла в мою школу, — сказал он медленно, чеканя каждое слово. — Ты живёшь здесь, учишься здесь. Если с тобой что-то происходит — это становится моим делом. Нравится тебе это или нет.       Он замолчал. И ждал.       Тишина тянулась слишком долго. Слишком тяжело. Эйлин вдруг осознала, что не может больше находиться в этом кабинете — под его взглядом, в этом кресле, в этой давящей атмосфере, где от неё требовали правды, которую она не была готова отдать.       Ей нужно было перевести тему. Резко. Любой ценой.       — Ладно, — выпалила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — раз уж мы заговорили о том, что происходит в этой школе… А какого чёрта ты не сказал мне, что осуществляется перевод талантливых магов в Хогвартс?       Альвисс замер. На секунду его лицо осталось непроницаемым, а потом он выдохнул. Медленно, почти устало. И улыбнулся — той самой своей полуулыбкой, в которой смешались ирония и что-то более горькое, почти сожаление.       — Ах, вот ты о чём, — протянул он, откидываясь на спинку стула. — Значит, до тебя уже дошли слухи.       — Не слухи, — отрезала Эйлин. — Это правда. И ты знал. Знал и молчал. Альвисс пожал плечами, не отводя взгляда. В этом жесте было что-то театральное, почти детское — мол, ну да, знал, и что с того?       — Знал. Но я также знаю, что это практически невозможно. Тебя туда не возьмут, Эйлин.       Она вскинулась, как от пощёчины.       — Это ещё почему?       — Потому что самые сильные маги — те, кто действительно участвует в программе обмена, — готовятся к этому с первого курса. Их отбирают, тренируют, тестируют. А ты… — он сделал паузу, и в этой паузе было что-то неприятное, оценивающее, почти унизительное, — ты пятикурсница с проблемами контроля агрессии.       Эйлин вспыхнула. Щёки загорелись, в груди поднялась горячая, обжигающая волна. Шрам под бинтом предупреждающе кольнул — держи себя в руках. Она сдержалась. Не взорвалась. Только сжала кулаки так, что ногти впились в ладони.       — То есть ты считаешь, что я не дотягиваю? — спросила она тихо, но в этом шёпоте было больше ярости, чем в крике.       — Я считаю, — ответил Альвисс спокойно, и его спокойствие было хуже любой насмешки, — что уровень отбора очень высок. И что ты, при всём твоём таланте, ещё не готова. По крайней мере, так считает директор.       Эйлин открыла рот, чтобы возразить, но он остановил её жестом. Просто поднял ладонь — и она замолчала, хотя внутри всё кипело.       — Завтра, — сказал он, — ты сама пойдёшь к директору. Предложишь свою кандидатуру. Посмотрим, насколько сильно он будет смеяться. Или сразу выставит тебя за дверь.       Она хотела сказать что-то едкое, обидное, чтобы задеть его в ответ. Но слова застряли в горле. Потому что в его голосе не было насмешки. Только усталая, почти грустная уверенность человека, который уже видел этот фильм и знает, чем он закончится.       — Иди, — сказал Альвисс, отворачиваясь к окну. — Отдохни. Завтра будет трудный день.       Эйлин поднялась. Не сказав ни слова, вышла из кабинета. Дверь за ней закрылась — тихо, почти бесшумно. Она шла по коридору, не разбирая дороги. Внутри всё клокотало — обида, злость, разочарование. «Не готова». «Проблемы с агрессией». «Самые сильные маги». Что же это за маги такие? Способны дыханием с ног сбить? Или одним взглядом испепелить? Эйлин усмехнулась — горько, нервно. А может, и так. В конце концов, она видела, на что способны настоящие мастера. Её отец, например. Или сам Альвисс, когда переставал играть в доброго наставника.       «Завтра поговорю с директором, — решила она. — Всё узнаю. А если узнаю, что это действительно невозможно… что ж, я сама лично переплыву океан и окажусь там, где моё место. Дома. В Хогвартсе».       Мысли путались, но одна цеплялась за другую, не давая успокоиться. Она машинально провела пальцами по запястью — и наткнулась на холодный металл. Золотой браслет. Тот самый, который Драко подарил ей на Рождество. Тонкая, изящная цепочка, которую она носила, не снимая, пряча под рукавом мантии. Красиво. Очень красиво.       «Я помню о тебе, Драко, — подумала она, слегка касаясь браслета. — А ты носишь мои носки?»       Эта мысль вызвала улыбку — слабую, но тёплую. Носки с оленями. Самые нелепые, самые яркие, какие она смогла найти. Он, наверное, был в бешенстве. А может, надел их тайком, чтобы никто не видел. Она почти видела его лицо — надменную гримасу, которая не скрывала смущения. Драко никогда не умел принимать подарки. Особенно такие. Она вошла в комнату, не ожидая никого застать. Думала, что Анна, припухшая и злая, ушла жаловаться куда-нибудь подальше — к подружкам, к старосте, к самому директору. Но Анна оказалась на месте.       Сидела на своей кровати, скрестив ноги, с таким видом, будто ждала её целую вечность. В руках — зеркальце, которое она крутила, разглядывая своё отражение, поправляя волосы, изучая каждый миллиметр своего лица. Нос у неё был чистый, губа — тоже. Кровь она стёрла. Только маленький синяк под глазом начинал проявляться — бледно-жёлтый, как первые признаки сирени на рассвете. Анна заметила его, поморщилась и отложила зеркальце.       Увидев Эйлин, она не обернулась сразу. Сначала медленно, демонстративно поправила воротник, потом скосила глаза в сторону, и только тогда её губы растянулись в привычной кривой усмешке.       — О, смотри-ка, — протянула она, голос сладкий, как патока, и такой же приторно-ядовитый. — Вернулась. Тебя уже выпорол Альвисс за плохое поведение? Небось, хорошо угождаешь, что он бегает за тобой как собачонка.       Эйлин остановилась на пороге. Секунду подумала. И вдруг — улыбнулась. Не холодно, не колко. А так, будто Анна только что рассказала самую смешную шутку на свете. Она неспешно скинула обувь, прошла к своей кровати, села на край, скрестила руки на груди и с ленивым, почти скучающим любопытством посмотрела на соседку. В её взгляде не было защиты — было что-то более опасное: принятие правил чужой игры.       — А что, завидуешь? — спросила она, и в голосе её не было ни злости, ни напряжения. Только спокойная, почти весёлая насмешка. — Хочешь, научу? Анна замерла. Её зеркальце повисло в воздухе, глаза расширились — она явно не ожидала такого поворота. Обычно Эйлин огрызалась, защищалась, вставала в позу. А тут — сама подыгрывала. И от этого становилось не по себе.       — Чему… чему научишь? — переспросила Анна, и в её голосе впервые за весь разговор промелькнула неуверенность. Будто она потеряла почву под ногами.       Эйлин пожала плечами, откинулась на подушки, закинула руки за голову. Приняла позу — расслабленную, почти величественную. Будто была не в тесной комнате общежития, а на троне. Подушка мягко хрустнула под её весом, и этот звук показался очень громким в наступившей тишине.       — Ну, как добиваться внимания профессоров, — сказала она лениво, растягивая слова, будто пробовала их на вкус. — Ты же сама говоришь, что он за мной бегает. Значит, я что-то делаю правильно. Может, и у тебя получится? Анна открыла рот, закрыла. Её лицо медленно наливалось краской — то ли от злости, то ли от замешательства. Она привыкла к другому — к тому, что её жертвы оправдываются, злятся, пытаются что-то доказать. А Эйлин не доказывала. Она соглашалась. И это было страшнее.       — Ты… ты ненормальная, — выдавила Анна, но голос уже не был таким уверенным. Он дрожал, как натянутая струна, готовая лопнуть.       — Возможно, — легко согласилась Эйлин. — Но это не отменяет того факта, что ты обо мне думаешь. И говоришь. И, судя по всему, много.       Она села, наклонилась вперёд, опираясь локтями о колени, и посмотрела Анне прямо в глаза — открыто, честно, почти по-дружески. В этом взгляде не было вызова — только спокойное, почти усталое любопытство. Будто она действительно хотела понять, что движет этой девушкой.       — Так что, продолжим? — спросила Эйлин, и в её голосе зазвучала та самая ленивая, опасная интонация, от которой хотелось или убежать, или засмеяться. — Я могу рассказать, как мы с Альвиссом проводим время в его кабинете после уроков. Если тебе так интересно. Анна поперхнулась воздухом. Её глаза расширились до предела, на щеках выступили яркие пятна — то ли от смущения, то ли от ярости.       — Ты… ты не… — начала она, но Эйлин её перебила.       — Ну, ты же сама всё придумала, — развела руками Эйлин, и в этом жесте было что-то театральное, почти издевательское. — Я просто помогаю тебе с фантазией. Хочешь подробностей? Мы пьём чай, обсуждаем тёмные искусства, потом он ставит мне боевые заклинания. Она сделала паузу, наклонила голову набок, изображая задумчивость.       — Очень романтично, да? Особенно когда я отлетаю в стену.       Эйлин усмехнулась, заправила прядь волос за ухо. Анна сидела, раскрыв рот, и явно не знала, куда деться. Её оружие — сплетни, ядовитые фразы, намёки — вдруг перестало работать. Потому что Эйлин не защищалась. Она с радостью подхватывала эти сплетни и заталкивала их обратно в глотку той, кто их придумал.       — Знаешь, что обо всём этом думают другие? — вдруг выпалила Анна, делая новый шаг вперёд, хотя расстояние между ними было минимальным.       Она вцепилась в спинку своей кровати, костяшки пальцев побелели. В её голосе зазвучала настоящая, неподдельная злоба — та, которую она больше не пыталась прятать за сладкой улыбкой.       — Что ты — шлюха, которая спит со всеми, кто может повысить её положение. Что Альвисс тебя трахает в своём кабинете, а ты потом ходишь и строишь из себя невинность. Что ты специально к нему подлизываешься, чтобы получить поблажки.       Анна выпалила это на одном дыхании, будто боялась, что если остановится, то не сможет продолжить. Её голос дрожал, лицо раскраснелось, глаза блестели — то ли от слёз, то ли от злости.       Эйлин не дрогнула. Не отвела взгляд. Не сжалась.       Она просто смотрела на Анну — спокойно, с лёгкой усмешкой, как будто та рассказывала не о ней, а о ком-то постороннем. Взгляд Эйлин был ровным, почти скучающим, будто она слушала что-то очень предсказуемое, что-то, что слышала уже сотню раз.       — И много ты знаешь о том, как это — «спать»? — спросила она мягко, почти ласково, и её голос сочился ядом, но яд этот был не злым — он был спокойным, как у человека, который не сомневается в своей правоте. — По своему опыту судишь? Или по рассказам того парня, который тебе изменил?       Анна замерла. Губы её дрогнули, глаза расширились, и в них мелькнуло что-то, чего Эйлин не видела раньше — растерянность. Настоящая, не наигранная. Будто её ударили под дых, будто она вдруг поняла, что её оружие не работает.       — Как ты… — начала она, но Эйлин её перебила.       — Я не спала с Альвиссом. И ни с кем другим, если тебя это так волнует, — сказала Эйлин, и её голос стал твёрже, хотя в нём всё ещё слышалась та самая ленивая насмешка. — Но даже если бы спала — тебя это не касается. Это моя жизнь.       Она подалась вперёд, понизила голос почти до шёпота, и в этом шёпоте было что-то гипнотическое, почти опасное.       — А ты можешь продолжать строить догадки и обсуждать меня с кучей таких же, как ты. Знаешь, почему? — она сделала паузу, и в этой паузе повисло напряжение, которое можно было резать ножом. — Потому что мне плевать.       Анна открыла рот, закрыла. Её лицо было багровым от злости и унижения. Она явно не ожидала, что Эйлин не полезет в драку, не начнёт оправдываться, не испугается. Она просто… приняла удар и даже не пошевелилась.       — Ты… — выдавила Анна, и голос её сорвался, превратившись в хриплый шёпот. — Ты просто…       — Что? — Эйлин приподняла бровь, и в этом жесте было что-то от отца — та самая холодная, ледяная надменность, от которой у студентов Снейпа подгибались колени. — Не такая, как ты думала? Не ломаюсь, когда на меня кричат? Прости, я не умею притворяться.       Несколько секунд они смотрели друг на друга — Анна — с яростью и растерянностью, Эйлин — с холодным, почти уставшим спокойствием.       — У тебя вообще есть чувства? — вдруг спросила Анна тихо, почти искренне. В её голосе исчезла злость, исчезла насмешка — осталась только усталость и какая-то странная, непривычная тоска.       Эйлин на секунду задумалась. Посмотрела на свои руки, на бинт, на золотой браслет, который чуть блеснул в свете лампы. Провела пальцами по холодному металлу, вспомнила, как Драко надевал его — осторожно, будто боялся, что она откажется.       — Есть, — ответила она наконец, и в её голосе впервые за весь разговор не было игры. — Просто я их трачу не на тебя. Она встала, взяла бинты, сменную одежду — и, не оглядываясь, вышла в душ, оставив Анну одну в комнате.       Та ещё что-то крикнула вслед — про «высокомерную дрянь» или «бездушную суку». Эйлин не разобрала. Да и не хотела. В душевой было тихо. Только шум воды, пар, капли, стекающие по плитке. Эйлин прислонилась лбом к холодной стене и закрыла глаза. Улыбка сползла с лица, оставив только усталость — тяжёлую, глубокую, как этот северный снег, который не таял даже весной.       «Подыграла, — подумала она. — Отлично. Теперь она точно будет думать, что я сплю со всем преподавательским составом».       Она усмехнулась — тихо, почти беззвучно. Но внутри не было веселья. Она размотала мокрый бинт, посмотрела на шрам. Тот выглядел… спокойным. Не кровил, не болел. Просто смотрел на неё открытой раной, напоминая, что внутри неё живёт нечто, что она не всегда может контролировать. Края шрама были бледными, почти белыми, но сама расщелина оставалась тёмной, глубокой, как трещина в старой фреске.       «Зато Анна не будет лезть, — утешила она себя. — Или будет лезть ещё больше. Но теперь — аккуратнее».       Она перемотала руку заново — туго, привычно, на автомате. Пальцы двигались быстро, бездумно, будто делали это уже тысячу раз. Встала под душ, закрыла глаза. Вода была горячей, почти обжигающей. Она стояла так долго, пока пар не затянул всё вокруг, пока мысли не перестали быть такими острыми. Пар оседал на плитке, стекал по стеклу, заволакивал зеркало — Эйлин даже не видела своего отражения, и это было облегчением.       Когда она вышла, Анна уже лежала на своей кровати — отвернувшись лицом к стене, накрывшись одеялом с головой. Может, спала. Может, делала вид. Может, обдумывала новые сплетни, которые завтра разнесёт по всей школе. Эйлин не стала проверять.       Она переоделась, легла на свою постель, уставилась в потолок. Трещины на штукатурке были ей уже знакомы — она разглядывала их каждый вечер, но не могла запомнить. Они всегда казались новыми, хотя на самом деле были одними и теми же.       «Завтра, — подумала она. — Завтра всё решится».       Утро наступило мгновенно.       Эйлин даже не заметила, как пролетела ночь — тягучая, полная мыслей, которые не хотели укладываться в стройные ряды. Она то проваливалась в забытьё, то выныривала обратно, глядя в тёмный потолок, где трещины казались картой незнакомой страны. Но когда за окном забрезжил серый, холодный рассвет, она вскочила с кровати с такой резвостью, будто её подбросило пружиной. Анна ещё спала — или делала вид, отвернувшись к стене. Эйлин не стала проверять. Она быстро умылась ледяной водой (горячую в Дурмстранге приходилось ждать до полудня), натянула форму. В карман сунула запасной бинт, на всякий случай. Шрам под повязкой молчал — не болел, не кровил, будто затаился в предчувствии дня.       Первый урок тянулся бесконечно. Профессор что-то монотонно вещал у доски, ученики строчили в пергаментах, скрип перьев был единственным звуком, нарушавшим тишину. Эйлин сидела с прямой спиной, делала вид, что слушает, но мысли её были далеко — в кабинете директора, куда она отправится сразу после занятий. Она уже знала, что скажет. Перебирала в голове фразы, отбрасывала, начинала заново.       «Я хочу в Хогвартс» — слишком резко, с порога. Директор Дурмстранга не выглядел человеком, который ценит резкость.       «Здравствуйте, профессор, я по поводу программы обмена…» — слишком скучно, он даже не дослушает.       «Мне нужно вернуться домой» — слишком честно, а честность здесь, кажется, не в почёте.       К концу второго урока она так и не выбрала стратегию. Но когда прозвенел звонок, ноги сами понесли её к лестнице. Быстро, почти бегом, перепрыгивая через ступеньки, обгоняя редких студентов, которые смотрели на неё с ленивым любопытством.       «Плыви по течению, — сказала она себе. — Сначала вопрос, потом всё остальное».       Кабинет директора оказался на третьем этаже, в конце длинного коридора, где даже эхо звучало приглушённо, будто боялось потревожить начальство. Эйлин остановилась перед массивной дубовой дверью, выдохнула, прижала ладонь к груди — сердце колотилось, но не от страха. От предвкушения. Свобода была близко. Она чувствовала её запах — он пах Хогвартсом, старым камнем, тыквенным соком и дымом из камина в гостиной Слизерина.       Она постучала. Три раза. Чётко, уверенно. Не с ноги, как хотелось бы — в такие моменты всегда хочется вести себя как в книгах, ворваться с криком и всех переубедить, но реальность, увы, была скучнее.       — Войдите, — раздался сухой, безэмоциональный голос. Эйлин толкнула дверь, вошла, прикрыла за собой. Кабинет был большим, строгим, почти аскетичным — никаких лишних вещей, только стол, стулья, шкафы с папками и портрет бывшего директора на стене, который смотрел на неё с лёгким презрением.       — Извините за беспокойство, профессор, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Можно?       Директор даже не поднял головы. Он сидел, склонившись над пергаментами, перо быстро бегало по бумаге, оставляя аккуратные, каллиграфические строчки. Эйлин заметила, что он левша — чернильница стояла слева, и пальцы были испачканы в синем.       — Да, мисс Снейп, присаживайтесь, — бросил он коротко, всё ещё не глядя на неё.       Эйлин села на один из жёстких стульев напротив, сцепила пальцы под столом, чтобы не выдать дрожь. Она ждала. Секунду, другую, третью. Директор продолжал писать, будто её здесь не было. Тишина давила, но Эйлин не собиралась отступать.       Наконец он отложил перо, поднял голову и посмотрел на неё. Его глаза были светлыми, почти бесцветными, и в них не читалось ничего — ни интереса, ни враждебности, ни даже обычного любопытства. Просто пустота. Эйлин вдруг поняла, что за два года в Дурмстранге она ни разу не видела этого человека улыбающимся.       — Я слышала, — начала она, стараясь говорить спокойно и вежливо, — что в этом году проводится набор на обмен волшебниками. В Хогвартс. Директор чуть наклонил голову, и в его взгляде на секунду мелькнуло что-то похожее на усмешку.       — Вы верно слышали, мисс Снейп. Но набор уже закрыт. Все места заняты. Эйлин почувствовала, как внутри что-то оборвалось. Мир на секунду стал серым, будто кто-то выключил свет. Она ожидала этого — Альвисс предупреждал, — но всё равно надеялась. Глупая, наивная надежда, которая вцепилась в сердце и не хотела отпускать.       — Но… — начала она, а потом остановила себя.       «Отступать некуда», — подумала она.       — Я хочу попасть в этот набор, профессор, — сказала она твёрже, чем чувствовала. — Я справлюсь.       Директор наконец отложил перо. Откинулся на спинку кресла, сложил руки на груди и посмотрел на неё — долго, внимательно, как смотрят на насекомое, которое случайно залетело в комнату и теперь не знает, как выбраться.       — Уверены, мисс Снейп?       — Абсолютно.       Он усмехнулся. Впервые за всё время. Но усмешка эта была не весёлой, не доброй — она была холодной, почти жестокой. Как у человека, который знает, чем закончится эта история, и заранее получает от этого удовольствие.       — Хорошо, — сказал он, и в его голосе появилась неприятная, маслянистая нотка. — Я дам вам шанс.       Эйлин вскинула голову, сердце забилось быстрее.       — Победите хотя бы одного из тех, кто выиграл отбор. Любого. На дуэли. — Он сделал паузу, и в этой паузе повисло напряжение, которое можно было резать ножом. — Тогда мы возьмём вас в программу обмена.       Эйлин подпрыгнула на стуле — не удержалась. Внутри всё взорвалось радостью, облегчением, восторгом. Она чуть не выкрикнула «Спасибо!», но вовремя прикусила язык. Встала, выпрямилась, кивнула.       — Спасибо, профессор. Я не подведу. Она уже развернулась, чтобы выйти, когда его голос остановил её.       — Вы не сможете, мисс Снейп. Она замерла, не оборачиваясь. В его голосе не было сомнения — была уверенность. Абсолютная, ледяная уверенность человека, который привык быть правым.       — Посмотрим, — ответила она тихо, но твёрдо, и вышла из кабинета, хлопнув дверью чуть громче, чем следовало. В коридоре она прислонилась спиной к холодной каменной стене и закрыла глаза. Радость всё ещё пульсировала где-то под рёбрами, но к ней примешивалась злость — на директора, на его уверенность, на себя за то, что позволила ему себя недооценить.       — Ну как? — раздался знакомый голос. Эйлин вздрогнула, открыла глаза. Альвисс стоял в трёх шагах от неё, прислонившись к подоконнику, руки в карманах, на лице — лёгкая, почти ленивая усмешка. Но в глазах была настороженность — он ждал ответа, и этот ответ явно волновал его больше, чем он хотел показать.       — Долго он смеялся? — спросил он, приподняв бровь.       — Он не смеялся, — ответила Эйлин, отходя от стены и поправляя мантию. — Но сказал, что у меня нет шансов. Альвисс хмыкнул, скрестил руки на груди.       — Ну, это не новость. Я тебе говорил.       — А потом сказал, — продолжила Эйлин, и в её голосе зазвучали торжествующие нотки, — что возьмёт меня, если я смогу победить хотя бы одного из тех, кто выиграл отбор. Альвисс замер. Его усмешка сползла с лица, глаза расширились — сначала непонимающе, потом почти испуганно.       — Ты шутишь.       — Ни капли.       Он уставился на неё так, будто она только что призналась, что собирается прыгнуть с крыши замка без метлы.       — Эйлин… — сказал он медленно, и в его голосе появилась та самая интонация, которую она ненавидела — интонация взрослого, который объясняет ребёнку, почему тот не может получить то, что хочет. — Это три самых сильных волшебника в школе. Они не просто сильные. Они чисто физически устрашают. Не такие хилые, как я. Выше. Шире в два раза.       Он сделал паузу, будто давая ей время осознать.       — Они выдерживают намного больше энергии, чем ты. Они готовились к этому практически всю жизнь. Понимаешь? Всю жизнь. А ты — пятикурсница, которая ещё год назад даже не знала, как правильно отражать «Экспеллиармус». Эйлин молчала.       — Ты можешь попытаться, — продолжил Альвисс, и его голос стал мягче, почти умоляющим. — Но мне потом отец твой голову оторвёт за то, что ты умерла в мучениях. Он меня в порошок сотрёт. Даже если я скажу, что ты просто споткнулась на лестнице и сломала шею. Он изогнул бровь, пытаясь улыбнуться, но улыбка вышла кривой.       — Идёт? Уговор?       Эйлин посмотрела на него. В его глазах было беспокойство — настоящее, не наигранное, и от этого стало тепло. Но отступать она не собиралась.       — Покажи мне их, — сказала она.       — Что?       — Покажи мне этих волшебников. Я хочу увидеть, с кем мне предстоит драться. Альвисс вздохнул — тяжело, обречённо, как человек, который понял, что спорить бесполезно.       — Ты не отступишь?       — Не отступлю. Я буду пробовать до смерти. Мне плевать на здоровье, на психическое состояние, на всё. Если на кону стоит вернуться домой — я готова на всё.       Она сказала это спокойно, даже буднично, будто речь шла о том, чтобы сдать очередное зелье на «отлично». Но в этой будничности было что-то пугающее — она действительно не шутила.       Альвисс покачал головой, но спорить не стал.       — Идём.       Они вышли на улицу. Холодный ветер ударил в лицо, снег хрустел под ногами. Дурмстрангская зима была жестокой, но сейчас Эйлин не чувствовала холода — только жар внутри, разгорающийся с каждой секундой.       На тренировочной площадке, за высокими каменными ограждениями, шли дуэли.       Эйлин остановилась у края, вцепилась в перила. Альвисс встал рядом, сунул руки в карманы.       — Вон тот, — сказал он, кивнув в сторону высокого черноволосого парня, который двигался по площадке плавно, почти танцевально, уворачиваясь от заклинаний противника, как от капель дождя, — это Эрик. Он специализируется на щитах. Знаешь, сколько заклинаний он может выдержать одновременно? — Альвисс поднял руку, растопырил пальцы. — Десять. Десять, Эйлин. Он не просто ставит блок — он перераспределяет энергию, отправляет её обратно в атакующего.       Эйлин сглотнула. Эрик и правда выглядел устрашающе — широкие плечи, мощные руки, лицо, на котором не отражалось ничего, кроме холодной сосредоточенности. Когда в него попало какое-то заклинание, он даже не пошатнулся. Просто стряхнул его, как стряхивают капли дождя.       — А этот, — Альвисс указал на другого — рыжеволосого, жилистого, с быстрыми, резкими движениями, от которых воздух вокруг будто трещал, — это Магнус. Он атакующий. Чистый, безжалостный атакующий. У него нет защиты, Эйлин. Вообще. Потому что он не верит, что она нужна. Он просто бьёт. И бьёт так, что соперники не успевают даже поднять палочку.       Эйлин наблюдала за Магнусом. Тот действительно не защищался — он нападал, и его заклинания летели одно за другим, без пауз, без передышки, будто он был не человеком, а катапультой. Его противнику пришлось отступить к самому краю площадки, и только чудом он не свалился в сугроб.       — И третий, — Альвисс указал на девушку, которая стояла чуть в стороне, скрестив руки на груди, и наблюдала за дуэлями с ленивым, почти скучающим видом, — это Ингрид. Она тактик. Не самая сильная, не самая быстрая. Но она читает соперника как раскрытую книгу. Она знает, что ты сделаешь, до того, как ты сама это решишь. И она всегда, всегда на два шага впереди.       Ингрид была невысокой, худощавой, с длинными пепельными волосами, которые ветер развевал назад. В её позе не было угрозы — скорее, какое-то расслабленное ожидание, будто она знала, что ничего интересного не произойдёт. Эйлин смотрела на них. Трёх волшебников, которые двигались, дышали, сражались иначе, чем все, кого она видела раньше. В их движениях не было лишнего — каждый шаг, каждый взмах палочки, каждый выкрик были выверены до миллиметра, до доли секунды. Они не просто владели магией — они были магией. Они стали ей.       — Они… — начала Эйлин и замолчала, не найдя слов.       — Устрашают? — подсказал Альвисс.       — Да.       Он посмотрел на неё — долго, внимательно. Потом наклонился к самому уху и сказал тихо, почти шёпотом:       — Я пошутил. Мы займёмся твоей магией. Чтобы ты совсем в грязь лицом не упала. Хотя бы пару минут продержалась. Эйлин повернулась к нему. В его глазах плясали чёртики — те самые, которые появлялись, когда он придумывал что-то безумное и опасное. Но в этой безумной опасности было что-то обнадёживающее.       — Правда? — спросила она.       — Правда, — кивнул Альвисс. — Но ты должна понимать: я не могу сделать из тебя Эрика или Магнуса за пару недель. Никто не может. Что я могу — так это научить тебя не умирать в первые тридцать секунд.       — Этого достаточно, — ответила Эйлин, и в её голосе прозвучала сталь. — Я не собираюсь побеждать. Я собираюсь выжить.       Альвисс хмыкнул, покачал головой.       — Ну, с таким подходом… может, и правда есть шанс. Они ещё немного постояли, наблюдая за дуэлями. Эйлин впитывала каждое движение, каждый выкрик, каждый отточенный жест. Она запоминала, анализировала, просчитывала. Она не победит — она понимала это. Но она хотя бы даст бой.       — Альвисс, — сказала она вдруг, и в её голосе послышались странные нотки — между усмешкой и усталостью.       — М?       — Ты знаешь, что твоя любимая Анна говорит о нас?       Он повернулся к ней, приподнял бровь.       — О нас? В каком смысле?       — В смысле, о том, что я сплю с тобой. В кабинете. После уроков. Что ты бегаешь за мной как собачонка, что я тебя «отлично угождаю» и вообще охочусь на всех преподавателей в школе. Альвисс замер. Потом медленно, очень медленно повернулся к ней лицом.       — Она что?       — Ну, — Эйлин пожала плечами, делая вид, что ей всё равно, хотя внутри всё кипело от смеха, — ты же знаешь Анну. У неё богатая фантазия. Особенно после того, как я случайно, ну, это… магия вырвалась.       Альвисс открыл рот, закрыл. Его лицо медленно наливалось краской — от       смущения или от злости, непонятно.       — Она сказала, что мы… — он не договорил, только махнул рукой, изображая нечто невообразимое.       — В кабинете, — кивнула Эйлин. — Да. И что я потом хожу и строю из себя невинность.       Альвисс постоял молча секунду, потом выдохнул — шумно, почти с хрипом.       — Знаешь, — сказал он, и в его голосе послышались странные нотки — между смехом и отчаянием, — когда я устраивался на работу в эту школу, я думал, что буду переживать из-за бюрократии, из-за зарплаты, из-за дурацких отчётов.       Он посмотрел на неё — прямо, с каким-то почти детским недоумением.       — Я не думал, что буду переживать из-за того, что обо мне сплетничают студентки. Особенно такие, с которыми я веду боевые заклинания и обсуждаю тёмные искусства.       Эйлин рассмеялась. Громко, по-настоящему, от души — смех вырвался сам, и она не стала его сдерживать.       — Ты обиделся? — спросила она, вытирая выступившие слёзы.       — Я не обиделся, — ответил Альвисс, но в его голосе было что-то подозрительно похожее на обиду. — Я просто… удивился.       — Она ещё сказала, что ты любитель молоденьких, — добавила Эйлин, не удержавшись.       Альвисс поперхнулся воздухом.       — Что?!       — И что я — не первая, не последняя. Он уставился на неё с таким выражением, будто она только что сообщила, что замок Дурмстранга продадут магглам под торговый центр.       — Эта девушка, — сказал он медленно, — очень странная.       — Очень, — согласилась Эйлин. — И я теперь жалею, что не дала ей нормально врезать. Чтобы нос точно сломала.       — Не надо ломать носы студентам, Эйлин, — вздохнул Альвисс. — У нас и так проблемы с набором в этом году.       — А если она будет продолжать распускать слухи?       — Тогда, — он пожал плечами, — я сам ей нос сломаю. Эйлин расхохоталась снова.       — Ты не посмеешь.       — Посмею, — сказал он, но в его голосе уже не было злости — только усталое веселье. — Я временный директор. Мне можно.       Они ещё постояли, глядя, как три сильнейших волшебника тренируются внизу. Магнус сбил Эрика с ног, но тот успел поставить щит, и заклинание отскочило, ударив в стену. Ингрид даже не шелохнулась — она просто стояла и улыбалась, будто смотрела спектакль.       — Ты правда думаешь, что у меня есть шанс? — спросила Эйлин тихо. Альвисс помолчал. Потом повернулся к ней, и в его глазах не было насмешки — только странная, почти грустная серьёзность.       — Шанс, — сказал он, — есть всегда. Вопрос в цене. И в том, готова ли ты её заплатить.       — Готова, — ответила она, даже не задумавшись. Он кивнул, будто ожидал этого ответа.       — Тогда начнём завтра. С утра. Без выходных.       — Без выходных, — согласилась Эйлин.       Они пошли обратно к замку. Снег хрустел под ногами, ветер холодил щёки, но внутри было тепло — от предвкушения, от злости, от надежды, которая отказывалась умирать, даже когда разум говорил, что это безумие.       — Альвисс, — сказала она, когда они уже подходили к дверям.       — М?       — Спасибо.       Он улыбнулся — не своей привычной полуулыбкой, а по-настоящему, чуть кривовато, но искренне.       — Не благодари. Ты ещё пожалеешь.       — Возможно, — согласилась Эйлин. — Но это будет позже.       Она толкнула дверь, шагнула в тёплый полумрак замка, где пахло камнем и старыми книгами, и почувствовала, как внутри расправляются крылья. Хогвартс, я иду. Даже если придётся пройти через ад.       Следующие несколько дней превратились для Эйлин в бесконечную череду боли, пота и унижений.       Альвисс не шутил, когда говорил, что они начнут без выходных. Каждое утро, затемно, пока остальные студенты ещё досматривали сладкие сны, Эйлин уже стояла на тренировочной площадке — сонная, злая, с чашкой крепкого чая, которую Альвисс сунул ей в руки прямо на выходе из спальни       — Выпей, — сказал он в первый день, даже не поздоровавшись. — Тебе понадобятся силы.       Чай оказался горьким, почти невыносимым, но он помог. Голова прояснилась, руки перестали дрожать. Первые тренировки были посвящены основам. Альвисс заставлял её отрабатывать простейшие щиты, снова и снова, пока они не начинали держаться дольше трёх секунд. Он учил её двигаться — не стоять на месте, не ждать удара, а уворачиваться, перекатываться, использовать пространство.       — Ты не Эрик, — говорил он, когда Эйлин в очередной раз не удержала щит и отлетела к ограждению. — Ты не выдержишь прямой атаки. Значит, не стой под неё. Уходи в сторону, прячься, пусть противник тратит силы на то, чтобы тебя достать.       — Это трусость, — выдохнула Эйлин, поднимаясь с колен. В груди саднило, в ушах звенело.       — Это тактика, — поправил Альвисс. — В бою нет трусости. Есть победа и есть смерть. Выбирай.       К концу третьего дня она могла удерживать щит целых семь секунд. К концу пятого — девять. Альвисс не хвалил, только кивал и говорил: «Завтра будет тяжелее».       Это было тяжелее. Каждый день. Эйлин падала. Вставала. Падала снова. Её тело покрылось синяками, мышцы ныли даже во сне, а шрам под бинтом иногда начинал пульсировать — не больно, но настойчиво, будто напоминал о себе.       «Злиться нельзя», — твердила она себе. Но это было почти невозможно, когда Альвисс сбивал её с ног в двадцатый раз подряд.       Она учила тактику. Альвисс рассказывал о каждом из трёх волшебников — часами, с деталями, с примерами, с разбором их старых дуэлей, которые он умудрился где-то раздобыть.       — Эрик, — говорил он, водя палочкой над пергаментом, где был набросан план тренировочной площадки, — ставит щиты. Десять слоёв, один за другим. Пробить их практически невозможно, если бить в лоб. Но у него есть слабость: он слишком долго восстанавливается после мощной атаки. Если заставить его выложиться по полной, он уязвим на несколько секунд. Вопрос в том, как пробить его защиту.       — А если не в лоб? — спросила Эйлин, разглядывая схему. — А если обойти? Альвисс поднял бровь.       — Обойти? Магию не обходят, Эйлин.       — А я не про магию, — ответила она. — Он же человек. У него есть ноги. Что, если заставить его двигаться? Альвисс замер. Потом медленно, очень медленно улыбнулся.       — Интересно… — протянул он. — Продолжай.       Она рассказывала, жестикулируя, водя пальцем по схеме, объясняя, как можно использовать рельеф площадки, как загнать Эрика в угол, как вынудить его тратить щиты на атаки, которые на самом деле не несут угрозы.       Альвисс слушал, не перебивая, и в его глазах загорался странный огонь — тот самый, который появлялся, когда он видел что-то действительно интересное.       А вот Магнус был другой историей.       — Он не защищается, — сказал Альвисс, показывая запись его дуэли. — Вообще. Он просто бьёт. И бьёт так, что соперники не успевают даже подумать о защите. Его стиль — сокрушительная мощь.       — Значит, надо заставить его защищаться, — сказала Эйлин.       — Как?       — Не знаю, — честно призналась она. — Но если он всю жизнь бил и никогда не отбивался, значит, у него нет опыта в защите. Значит, он не умеет. Значит, если я сама перейду в нападение… он может растеряться.       Альвисс посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом.       — Ты хочешь атаковать Магнуса? — переспросил он. — Ты — пятикурсница, которая ещё месяц назад не могла удержать простейший щит?       — А что, есть другие идеи? — огрызнулась Эйлин.       Альвисс помолчал. Потом пожал плечами.       — Ладно. Попробуем. Попробовали. Эйлин атаковала. Альвисс отражал — даже не щитом, просто отклонял её заклинания в сторону, будто они были мухами. А потом ответил.       Эйлин не успела даже понять, что произошло. Одно мгновение она стояла, сжимая палочку, в следующее — лежала в трёх метрах от того места, где только что была, с гудящей головой и привкусом крови во рту.       — Жива? — спросил Альвисс, склоняясь над ней.       — Кажется, — прохрипела Эйлин.       — Вставай. Будем учить тебя падать.       Ингрид была третьей. И самой страшной.       — Она не сильная, — говорил Альвисс. — Она не быстрая, не мощная. Но она умная. Она читает тебя, как открытую книгу. Она знает, что ты сделаешь, до того, как ты сама это решишь. Единственный способ победить такого противника — действовать нелогично. Делать то, чего от тебя не ждут.       — Например? — спросила Эйлин.       — Например, атаковать, когда все бросаются в защиту. Защищаться, когда все атакуют. Использовать нестандартные заклинания. Импровизировать.       Эйлин кивнула. Она поняла.       Поняла и то, что против Ингрид у неё, возможно, больше всего шансов. Ингрид будет читать её — но если Эйлин сама не будет знать, что сделает в следующую секунду, как Ингрид сможет это предугадать?       «Стать хаосом», — подумала она. — «Вот что нужно».       Она поделилась этой мыслью с Альвиссом вечером, когда они разбирали очередную дуэль.       — Стать хаосом, — повторил он, пробуя слова на вкус. — Звучит красиво. Но хаос — это не отсутствие стратегии. Это стратегия, которую никто не может прочитать. Ты не можешь просто взять и начать колдовать наугад. Ты должна знать, что делаешь, даже если никто другой этого не знает.       — То есть, — уточнила Эйлин, — я должна импровизировать в рамках железной логики?       — Именно, — кивнул Альвисс. — Это сложнее, чем кажется.       Она кивнула, сжала палочку крепче.       — Я справлюсь.       Но пока она училась сражаться, в школе происходило нечто другое. Слухи расползались, как трещины по тонкому льду — сначала незаметно, потом всё быстрее, неумолимее.       Эйлин заметила это на пятый день тренировок.       Она шла по коридору — уставшая, с мокрыми после душа волосами, с повязкой на руке, которую забыла сменить, — когда услышала свой голос. И имя Альвисса. Шёпот, который не был предназначен для её ушей, но всё равно врезался в них, как нож.       — …да, я сама видела. Она из его кабинета выходит. Растрёпанная. С бинтами…       — Альвисс к ней прямо бегает, чуть что…       — А ты видела, как он на неё смотрит? Не по-профессорски…       Эйлин замедлила шаг. Сердце пропустило удар, потом забилось быстрее. Внутри поднялась горячая волна — не злость, нет. Что-то другое. Обида. И страх. И странное, почти детское желание, чтобы кто-то защитил её от этого шёпота. Но защищать было некого. Она была одна. Она прошла мимо шепчущихся студентов — не оборачиваясь, с прямой спиной, с ледяным лицом. За ней остался новый шёпот — «тише, она идёт», «смотри, смотрит», «какая высокомерная».       Эйлин ничего не сказала. Не остановилась. Только сжала кулаки так, что ногти впились в ладони, и пошла быстрее.       В комнате Анна сидела на своей кровати. Увидев Эйлин, она улыбнулась — той самой улыбкой, от которой хотелось ударить.       — О, смотри-ка, — протянула она. — Наша звезда вернулась. Как тренировки? Альвисс не слишком жёсток с тобой?       — Заткнись, — коротко бросила Эйлин, проходя к своей кровати.       — А что? — Анна пожала плечами. — Я ничего такого не сказала. Просто спросила.       — Ты знаешь, что я имею в виду. Анна приподняла бровь, но промолчала. Только улыбка сползла с её лица — не исчезла, а стала другой. Более напряжённой. Более опасной.       — Слухи, Эйлин, — сказала она наконец, — это не я. Это люди. Они видят — и делают выводы.       — И ты им помогаешь, — огрызнулась Эйлин. — Я знаю.       — А ты докажи обратное, — усмехнулась Анна. — Перестань ходить к нему. Перестань проводить с ним всё свободное время. Перестань смотреть на него так, будто он…       — Будто он что? — Эйлин резко развернулась, и в её голосе зазвенела сталь.       Анна замолчала. Её лицо дрогнуло — на секунду показалось, что она сейчас скажет что-то, о чём пожалеет. Потом она пожала плечами, встала и вышла из комнаты. Эйлин осталась одна. С бьющимся сердцем, с горящим шрамом, с мыслью, которая пульсировала в висках: «Они говорят. Все говорят. Им всё равно, правда это или нет». Она села на кровать, обхватила колени руками. Шрам под бинтом пульсировал — слабо, мерно, будто отсчитывал секунды до взрыва.       «Злиться нельзя», — сказала она себе. «Если я разозлюсь, шрам раскроется. Кровь. Вопросы. И слухи станут ещё хуже».       Она сжала пальцы в кулак, закрыла глаза, дышала глубоко, размеренно. Считала до десяти. Потом до двадцати. Потом до тридцати. Внутри всё ещё кипело, но внешне она была спокойна. Это было её единственное оружие сейчас — спокойствие. Показное, холодное, почти мёртвое спокойствие, за которым никто не видел бурю.       На восьмой день тренировок Эйлин не выдержала. Альвисс, как обычно, стоял напротив, ждал атаки. Она атаковала. Щит. Отражение. Контратака. Падение. Всё как всегда.       — Вставай, — сказал он.       — Нет, — ответила она, лёжа на холодном снегу, глядя в серое небо. Альвисс подошёл ближе, склонился над ней.       — Устала?       — Нет, — повторила она. И добавила, не двигаясь: — Я хочу использовать свой шрам.       Альвисс замер.       — Что?       — Шрам, — сказала Эйлин, поднимаясь на локтях. — Он реагирует на эмоции. Если я разозлюсь, магия вырвется. Сильная магия. Я смогу…       — Ах, вот что ты прячешь, нет, — перебил Альвисс, и в его голосе впервые за все тренировки послышалась резкость. — Нет, Эйлин.       — Почему?       — Потому что ты не контролируешь этот выброс. Потому что в прошлый раз ты чуть не убила себя. Потому что я не знаю, что это за магия, и ты не знаешь, и если она ударит в тебя, а не в противника…       — Я справлюсь, — упрямо сказала Эйлин.       — Нет, — повторил Альвисс. Он опустился на корточки, посмотрел ей в глаза — серьёзно, почти сурово. — Я не позволю. Мы найдём другой способ.       — А если не найдём? — спросила Эйлин. — Если это единственный способ победить?       Альвисс молчал. Долго. Потом встал, протянул ей руку.       — Тогда будем искать, пока не найдём. Вставай.       Эйлин взяла его руку, поднялась. Снег прилип к мантии, к волосам, к щекам. Она была холодной, мокрой, уставшей. Но внутри всё ещё горел огонь.       — Сегодня будет тяжелее, — сказал Альвисс, отступая на позицию.       — Всегда тяжелее, — ответила Эйлин, поднимая палочку.       Она не знала тогда, что Альвисс уже сделал выбор — за неё, за себя, за их странную, опасную дружбу. Он не скажет ей об этом. Не сейчас. Может, никогда.       Но он уже начал искать. Той же ночью, когда Эйлин спала в своей комнате, закутавшись в плед и сжимая под подушкой письмо Гарри, Альвисс сидел в своём кабинете. Перед ним были разложены книги — старые, пыльные, с истрёпанными переплётами. Книги о древней магии. О той, которую не учат в школах. О той, которая не подчиняется правилам.       Он читал до рассвета, пока глаза не начали слипаться, а свечи не догорели до конца. И нашёл. Не ответ — нет. Но намёк. Тонкий, почти невидимый. Метафору, которая могла стать ключом.       «Магия, рождённая из боли, не подчиняется правилам, — прочитал он, водя пальцем по пожелтевшей странице. — Но тот, кто научится дышать в такт своей собственной крови, сможет направить эту силу туда, куда захочет».       Альвисс закрыл книгу, откинулся на спинку стула, посмотрел в потолок.       «Дышать в такт собственной крови», — подумал он. — «Что бы это значило?»       Ответ придёт позже. А пока — он встал, потушил свечу и пошёл спать.       Завтра была очередная тренировка. И Эйлин снова будет падать. И снова вставать. И снова идти вперёд, потому что у неё была цель. Потому что у неё был дом, который ждал. Эйлин падала. Снова. Спина ударилась о мёрзлую землю, воздух со свистом вырвался из лёгких. Она лежала, глядя в серое небо, и считала. Три секунды. Потом четыре. Потом — бесконечность, за которую она успела пожалеть, что вообще встала сегодня.       — Вставай, — голос Альвисса был холодным, как этот снег, который забивался под мантию.       — Не могу.       — Можешь.       Он не предлагал руку. Не наклонялся. Стоял в трёх шагах, скрестив руки, и смотрел. Сверху вниз. Безжалостно. Эйлин сжала зубы, перекатилась на бок, упёрлась ладонями в землю. Пальцы не слушались — дрожали, подкашивались. Она встала. Покачнулась. Устояла.       — Ненавижу тебя, — выдохнула она.       — Знаю, — ответил Альвисс. — Ещё раз. Она подняла палочку. Рука ходила ходуном.       — Ты дрожишь, — заметил он. — Убери дрожь.       — Не могу, — прорычала Эйлин. — Я не железная.       — Нет. Ты живая. Поэтому должна справляться.       Он атаковал. Быстро. Грязно. Без предупреждения.       Эйлин отразила — чудом, на инстинктах. Щит встал за секунду до удара, заклинание отскочило, ударило в стену, осыпав их градом каменной крошки.       — Хорошо, — бросил Альвисс. — Ещё.       — Зачем? — крикнула она, уворачиваясь от следующего заклинания. — Зачем ты меня так гоняешь?       — Потому что они будут гонять сильнее, — ответил он, и его голос дрогнул — впервые за весь день. — Потому что если ты не выдержишь сейчас, то не выдержишь там. А там — смерть. Он опустил палочку. Шагнул ближе.       — Ты хочешь вернуться в Хогвартс? Хочешь домой?       — Да, — прошептала Эйлин.       — Тогда докажи. Не мне. Себе.       После тренировки она не могла пошевелиться. Сидела на скамейке в пустом коридоре, прижавшись спиной к холодной стене, и смотрела на свои руки. Пальцы всё ещё дрожали. Ладони были в ссадинах — она забыла надеть перчатки. Или не забыла, просто перчатки порвались ещё вчера, а новых не было.       «Всё тело болит», — подумала она. Не жалоба, просто констатация факта.       Она размотала бинт. Шрам смотрел на неё — тёмный, глубокий, почти живой. Не кровоточил, но пульсировал. Словно ждал.       — Ты тоже хочешь наружу? — спросила она шёпотом. — Хочешь, чтобы я отпустила тебя?       Шрам не ответил. Только дёрнулся — раз, другой.       «Злиться нельзя», — напомнила она себе. Но внутри уже закипало. На Альвисса, на себя, на этот проклятый замок, на слухи, которые ползли за ней по пятам.       Сегодня она слышала их снова. Две девчонки с третьего курса — прыснули, когда она проходила мимо, и зашушукались. «С ней же никто не разговаривает, кроме Нильсена. Интересно, чем она его так…» — «Тише, услышит».       Эйлин не стала оборачиваться. Прошла мимо, сжав челюсть так, что заныли зубы. Вечером она села писать письма. Стопка пергамента лежала перед ней, перо дрожало в пальцах — после тренировки руки ещё не отошли.       Начала с Гарри. «Шрамоголовый. Ты единственный, кто знает. Я тренируюсь. Каждый день. Иногда мне кажется, что я разучилась дышать иначе, чем через боль. Но я дерусь. За шанс вернуться. Я не могу рассказать остальным, не сейчас. Если не получится — они не поймут. А ты поймёшь. Ты всегда понимал, даже когда мы ссорились. Скоро увидимся. Я очень на это надеюсь. P.S. Не зазнавайся».       Она свернула письмо, запечатала. Взяла новый лист.       Аарону: «Надеюсь, ты улыбаешься, когда читаешь это. Твоя улыбка — единственное, что я иногда пытаюсь представить, когда становится совсем невмоготу. Передай Мари, что я её люблю. Скажи Сэму, чтобы он не ворчал слишком много. И береги себя. Пожалуйста».       Сэму: «Ты — зануда. Это я говорю тебе не в первый раз и не в последний. Но знаешь, твоё ворчание — это то, по чему я скучаю больше всего. Потому что когда ты ворчишь, мир не рушится. Спасибо тебе за это. Не меняйся. Даже если будешь ворчать до ста лет».       Драко: «Браслет ношу каждый день. Он уже почти врос в кожу, не знаю, смогу ли его снять. Ты рад? Наверное, да, потому что теперь я навсегда с твоей меткой. Шучу. (Или нет?) Ты мне снишься иногда. Не спрашивай, что мы там делаем — сама не помню. Просто тепло. Просто рядом. Я вернусь. Обязательно».       И последнее — отцу. «Папа. Я не знаю, как сказать это так, чтобы ты не испугался. Но и молчать больше не могу. Мне больно. Не так, как когда я упала с метлы в детстве, — тогда было понятно, где болит. Сейчас всё болит внутри. И я не знаю, как это лечить. Ты, наверное, скажешь, что я слишком много на себя беру. Но если я не возьму — кто возьмёт? Я люблю тебя. Даже когда злюсь. Особенно когда злюсь».       Она отложила перо, посмотрела на пять конвертов.       — Глупо, — сказала она вслух. — Пишу письма, будто прощаюсь.       Но она не прощалась. Она обещала вернуться.       На следующий день слухи дошли до учительской. Эйлин шла по коридору, когда услышала своё имя. Дверь была приоткрыта, и голоса лились наружу — взрослые, строгие, не предназначенные для её ушей.       — …не знаю, что там происходит, но выглядит это неподобающе, — голос профессора МакКаллистера, сухой и брезгливый. — Дочь Снейпа и этот молодой Нильсен… Что о нас подумают?       — Она тренируется, — возразил кто-то. — Я видел их на площадке. Это действительно тренировки.       — С бинтами? До поздней ночи?       — Мисс Снейп всегда была… необычной. Может, не стоит делать поспешных выводов.       — А я не делаю выводов. Я беспокоюсь за репутацию школы.       Эйлин замерла. Сердце колотилось где-то в горле. Руки сжались в кулаки.       «Войди и скажи им», — шепнул внутренний голос. «Скажи, что ты готовишься. Что у тебя есть цель».       Но она не могла. Не имела права. Если расскажет — начнутся вопросы. А на вопросы у неё не было ответов. Она развернулась и пошла прочь, чувствуя, как шрам начинает пульсировать.       — Ты слышала, — сказал Альвисс, когда она пришла на тренировку. Не вопрос. Утверждение.       — Слышала, — ответила Эйлин. Он стоял у стены, прислонившись плечом к холодному камню, и смотрел на неё. В его глазах было что-то — не жалость, нет. Скорее, усталое понимание.       — Тебе нелегко, — сказал он.       — А кому сейчас легко?       Альвисс усмехнулся — горько, без веселья.       — Знаешь, иногда я думаю, что мне следовало отказаться, когда ты впервые пришла ко мне. Сказать, что у меня нет времени. Что я не могу.       — Почему не сказал? Он помолчал. Посмотрел в сторону, на снег, на деревья, на серое небо.       — Потому что ты напомнила мне кое-кого, — ответил он тихо. — Кого я не смог спасти.       Эйлин не стала спрашивать. Он и так сказал больше, чем обычно.       — Сегодня я расскажу тебе кое-что, — продолжил Альвисс, отходя от стены. — О том, что нашёл в книгах. О древней магии. О той, что внутри тебя.       Они сели на скамейку — рядом, почти плечом к плечу. Альвисс достал из кармана старый, пожелтевший пергамент, развернул его с осторожностью человека, который держит в руках бомбу.       — Я читал о магии, рождённой из боли, — начал он. — О ней почти не осталось записей. Те, кто ей владел, либо погибали, либо сходили с ума. Либо становились… чем-то другим.       — Чем?       — Не знаю. Текст обрывается.       Он провёл пальцем по строчкам, нашёл нужное место.       — «Тот, кто научится дышать в такт своей собственной крови, сможет направить эту силу туда, куда захочет». Понимаешь, о чём это?       Эйлин покачала головой.       — Я думаю, это про твой шрам. Он реагирует на эмоции — на боль, на страх, на злость. Но если ты не будешь их подавлять, а примешь… может, сможешь управлять выбросом.       — То есть ты предлагаешь мне… злиться?       — Я предлагаю тебе перестать бояться своей злости.       Она опустила взгляд на свои руки. На бинты. На шрам, скрытый под ними.       — А если я не смогу?       — Сможешь, — ответил Альвисс. — У тебя нет выбора.       Она стояла на площадке, сжимая палочку так, что костяшки побелели. Внутри всё кипело — злость, страх, усталость, надежда — всё перемешалось в тугой, пульсирующий комок, который рвался наружу.       Альвисс был напротив. Без палочки. Спустив щит.       — Я хочу, чтобы ты ударила меня, — сказал он.       Эйлин не поверила своим ушам.       — Ты совсем с ума сошёл?       — Возможно, — ответил он. — Но если мы не попробуем сейчас, ты никогда не научишься это контролировать.       — А если я убью тебя? — её голос дрожал. Не от холода. От страха.       — Значит, умру, — сказал он. И добавил тише, так, что она едва расслышала: — Но я верю в тебя.       Она смотрела на него — на его лицо, бледное, усталое, на глаза, в которых плескалась такая же неуверенность, как и у неё самой. Он не был спокоен. Он тоже боялся.       — Ты дрожишь, — заметила Эйлин.       — Да, — признался Альвисс. — Потому что не знаю, что будет. Но мы должны попробовать.       — А если я не смогу остановиться?       — Тогда я остановлю тебя.       Она хотела засмеяться. Он не мог остановить её тогда, в прошлый раз. Не смог бы и сейчас. Но она кивнула. Потому что выхода не было. Закрыла глаза. Шрам под бинтом пульсировал — в такт сердцу, в такт дыханию, в такт крови, которая бежала по венам, горячая, живая, бунтующая. Эйлин представила, как эта кровь течёт внутри неё — от сердца к рукам, от рук к палочке, от палочки — в мир.       Она представила всю боль. Всю, что накопилась за эти месяцы в Дурмстранге. Одиночество, когда она смотрела в потолок и не могла уснуть. Унижение, когда ловила на себе шепотки и косые взгляды. Страх, когда смотрела на трёх чемпионов и понимала — они слишком сильны. Слишком. Она никогда не победит их. Никогда.       Злость на отца, который отправил её сюда. На мать, которая умерла и оставила её одну. На себя — за то, что не справляется. За то, что слабая. За то, что не может даже контролировать собственную магию.       И надежду. Ту самую, тонкую, почти невидимую, которая держалась на одном письме Гарри, на одном обещании: «Я верю в тебя».       Она открыла глаза.       — Прости, — прошептала она.       И ударила.       Заклинание вырвалось не волной — ураганом. Оно было живым, тёмным, пульсирующим — таким же, как шрам на её руке. Эйлин видела, как Альвисс попытался выставить щит, но магия пробила его, как бумагу, и отбросила к стене.       Она хотела остановиться. Но не могла.       — Эйлин! — крикнул он, поднимаясь. В его голосе был страх. Настоящий. Не игра.       — Хватит!       — Я… не… — она пыталась опустить палочку, но рука не слушалась.       Шрам взорвался болью — такой острой, что у неё потемнело в глазах. Кровь хлынула из-под бинта, заливая рукав, капая на снег. Она чувствовала, как магия вытягивает из неё силы — не магические, а те, что держали её живой. Дыхание. Сердцебиение. Саму жизнь. Альвисс попытался подойти. Его отбросило. Он упал, поднялся, попробовал снова — и снова.       — Эйлин, прекрати! — голос срывался. — Ты себя убьёшь!       — Я… не могу…       Она упала на колени. Палочка выпала из рук. Магия не прекращалась — вырывалась из неё, из шрама, из каждой клетки. Она не контролировала это. Ничего не контролировала. Только чувствовала, как жизнь утекает вместе с кровью.       А потом — тишина.       Эйлин упала лицом в снег. И перестала дышать.       Альвисс не помнил, как добрался до неё. Он полз — по колено в снегу, раздирая ладони об острые камни, не чувствуя боли. Магия наконец отпустила, успокоилась, будто насытилась. Эйлин лежала неподвижно, и кровь из шрама всё ещё текла — медленно, но неостанавливаемо.       — Эйлин, — он перевернул её на спину, прижался ухом к груди.       Ничего.       — Нет, — прошептал он. — Нет, не смей.       Он наложил заклинание, которое останавливает кровь. Ничего. Второе — которое заставляет сердце биться. Тишина.       — Пожалуйста, — голос его сорвался. — Пожалуйста, Эйлин.       Он вливал в неё магию — всю, что была. Свою силу, свою жизнь, свою душу. С каждой секундой чувствовал, как пустеет сам. Но не останавливался.       Сердце дрогнуло. Один удар — слабый, почти незаметный. Потом ещё один. Потом — неровный, сбивчивый пульс, который можно было принять за агонию. Но она дышала. Едва. Но дышала.       Альвисс откинулся на снег, глядя в небо. Слёзы текли по его щекам, замерзали на холоде, падали на её лицо.       — Жива, — выдохнул он. — Жива, дура.       Он не знал, сколько они так пролежали — минуту, час, вечность. Потом поднялся, подхватил её на руки — лёгкую, почти невесомую, такую хрупкую, что боялся сломать. Она не открывала глаза. Не шевелилась. Только дышала — ровно, слишком ровно, будто спала. Но Альвисс знал: она не спала. Она была между. Он пошёл к замку. Каждый шаг давался с трудом. Ноги увязали в снегу, руки дрожали от напряжения и от страха — что уронит, что не донесёт, что она не проснётся. В коридорах было людно — студенты спешили на занятия, преподаватели поправляли мантии, кто-то смеялся, кто-то спорил. Но когда они увидели Альвисса, смех затих. Он шёл, не глядя по сторонам. Эйлин в его руках — бледная, окровавленная, с размотанным бинтом, который волочился по полу. Шёпот начался сразу — испуганный, любопытный, осуждающий.       — Что там?..       — Она жива?       — Ты видел, сколько крови?!       — Альвисс, что случилось?       — Не трогайте её! Не трогайте!       — Кто это сделал?       Альвисс молчал. Шёл вперёд, не сбавляя шага. Он слышал эти голоса, чувствовал эти взгляды — жадные, ищущие сенсацию, готовые пережёвывать слухи даже на пороге смерти.       — Пошли вон с дороги, — сказал он вдруг, и голос его прозвучал так громко, что все замолчали. — Идиоты. Он свернул за угол, и толпа осталась позади. В кабинете было тихо. Альвисс опустил Эйлин на диван — старый, продавленный, который он притащил сюда в первый год работы. Она лежала, не открывая глаз, и бинт на её руке всё ещё был мокрым. Он сел рядом, взял её за руку. Пальцы были холодными — слишком холодными. Он сжал их, попытался согреть своим дыханием.       — Это я виноват, — сказал он. Не ей — себе. — Я идиот. Не надо было тебя заставлять. Не надо было…       Он не договорил. Прижался лбом к её ладони, чувствуя слабый, почти неощутимый пульс.       — Ты только не умирай, — прошептал он. — Пожалуйста.       Он гладил её волосы — спутанные, влажные от снега и крови. Гладил щёки — холодные, бледные, с синими тенями под глазами. Гладил руку — ту, что с проклятым шрамом, который чуть не убил её.       — Я не должен был тебя оставлять одну, — сказал он. — Не должен был… Он замолчал. Потому что понял: не может. Не может представить, что её не будет.       — Слышишь, Эйлин? — голос его дрогнул. — Ты не умирай. Ты слишком упрямая, чтобы умирать.       Эйлин не отвечала. Только дышала — ровно, спокойно, будто спала. Альвисс сидел рядом, не отпуская её руки, и гладил её волосы — снова и снова, пока за окном не начало темнеть.