Дочь Снейпа

      Она открыла глаза и не сразу поняла, где находится.       Потолок был знакомым — низкий, деревянный, с трещинами, которые она уже выучила наизусть за те долгие вечера, когда лежала на этом диване, слушая, как Альвисс пьёт кофе или перелистывает страницы. Кабинет. Его кабинет. Её второе убежище. Здесь пахло старыми книгами, мятным чаем и чем-то ещё — тем, что она не умела называть, но что прочно ассоциировалось с ним. С безопасностью. С теплом посреди этого холодного, чужого замка.       Эйлин повернула голову. Шея затекла, плечо болело, но удивительно — терпимо. Серебристые бинты, которыми он перемотал ей руку после дуэли, делали своё дело: магия внутри них успокаивала, приглушала боль, не давая ей проснуться в полную силу.       Альвисс сидел рядом — не на стуле, не в кресле, а на полу, прислонившись спиной к дивану, почти касаясь плечом её локтя. Он не спал, хотя глаза были красными, веки припухшими, а под ними залегли такие тени, что казалось, он не смыкал век все эти часы. Увидев, что она очнулась, он улыбнулся. Не своей привычной полуулыбкой — насмешливой, колкой, с хитринкой. А по-настоящему. Тепло. Устало. С тем странным, едва уловимым светом в глазах, который она научилась узнавать только в последние дни.       — Четырнадцать часов, — сказал он. Голос его был хриплым, будто он не говорил долго, а если и говорил, то только с самим собой. — Я уже начал думать, что ты решила переселиться ко мне насовсем. Пришлось бы освобождать для тебя шкаф, а там, знаешь ли, не так много места. Только книги. И запасные бинты. И, кажется, моя старая мантия, которую я всё никак не выброшу.       Эйлин попыталась улыбнуться в ответ, но губы не слушались. Во рту было сухо, язык будто прилип к нёбу. Она моргнула, пытаясь сфокусироваться. Внутри всё было тяжёлым, вязким, будто она спала не четырнадцать часов, а целую вечность — и вернулась не в реальность, а в какой-то странный, затянутый сном мир, где даже воздух казался гуще.       А потом воспоминания ворвались. Дуэль. Ингрид напротив, её холодные глаза. Собственный страх — колени дрожат, руки трясутся. Первый удар, второй, десятый. Падение. Снова встать. Снова упасть. А потом — вспышка. Шрам взорвался болью — нет, не болью, жаром, который был сначала приятным, почти эйфорическим, а потом превратился в пытку. Она не контролировала это. Магия вырывалась сама, требовала выхода, и она давала ей выход — снова, и снова, и снова. Ей нравилось видеть страх в глазах Ингрид. А потом — пустота. Палочка выпала. Земля ушла из-под ног. Темнота. И — проигрыш. Она проиграла.       — Я… — прохрипела она, и голос сорвался, превратившись в жалкий, сдавленный звук.       — Ты проиграла, — спокойно сказал Альвисс, не давая ей договорить, и в этом спокойствии не было ни упрёка, ни жалости. Только констатация факта — как о том, что снег белый, а небо серое. — Да. Ты проиграла. Но ты жива. И это главное.       Он помог ей сесть, подсунул руку под спину, придержал за плечо, дал время привыкнуть к вертикальному положению. Эйлин зажмурилась от резкой боли в рёбрах — заклинание Ингрид попало в грудь, и теперь каждое движение отдавалось тупой, ноющей тяжестью. Когда она открыла глаза, Альвисс уже протягивал ей стакан воды — обычной, холодной, из графина на столе.       — Пей, — сказал он. — Маленькими глотками. Не торопись.       Она пила. Вода стекала по горлу, смывая горечь, стыд и этот противный, липкий страх, который не проходил даже теперь, когда всё было кончено. Когда она допила, он забрал стакан, поставил на столик, и сказал:       — Вставай. Идём к директору.       — К директору? — она опешила, чувствуя, как внутри всё снова сжимается.       — Да. Вопрос решён. Нужно только поставить точку.       По дороге он ничего не объяснял, только шёл рядом, чуть впереди, будто показывал дорогу. Эйлин едва поспевала — ноги всё ещё дрожали, каждый шаг отдавался болью в рёбрах и коленях, — но она не жаловалась. Она уже привыкла к боли. За эти недели боль стала её постоянным спутником, таким же привычным, как дыхание и биение сердца.       В кабинете директора было сухо и чинно, как в приёмной у стоматолога. Директор сидел за столом, сложив руки на пергаментах, и смотрел на них с выражением, в котором нельзя было прочитать ни жалости, ни одобрения — только холодную, выверенную оценку. Его лицо было непроницаемым, как маска. Эйлин подумала, что он, наверное, никогда не улыбался. Даже в детстве. Что он родился уже старым и строгим.       — Мисс Снейп, — сказал он, когда они сели. Голос его прозвучал глухо, без интонаций, как приговор. — Ваша сила признана опасной. Не для вас — для окружающих. Вы нанесли значительный ущерб дуэльному залу: разбиты светильники, выломаны скамьи, в стенах трещины, которые магией не заделать — придётся перекладывать камни вручную. Кроме того, пострадали несколько зрителей. К счастью, профессор Нильсен вовремя поставил защитные куполы, и серьёзных травм удалось избежать — только ушибы, ссадины, пара вывихов. Но сам факт остаётся фактом. Ваша магия вышла из-под контроля и навредила другим.       Эйлин опустила взгляд. Внутри всё сжалось. Не от страха, нет. От стыда. Горячего, липкого, такого же, как та магия, которая вырвалась из неё на дуэли. Она вспомнила лица людей на трибунах: испуганные, искажённые ужасом. Кто-то кричал. Кто-то закрывал голову руками. Она тогда не обратила внимания, была ослеплена своей силой, своей жуткой, почти пьянящей властью. А теперь стыдно.       — Мы не можем рисковать безопасностью других студентов, — продолжил директор. — Поэтому совет школы принял решение об исключении. Оно вступит в силу завтра. Вы больше не ученица Дурмстранга.       Эйлин подняла голову. Исключение? Она думала, что обрадуется — ведь это значит, что она возвращается домой, в Хогвартс, туда, где её ждут. Но внутри почему-то было пусто. Как будто выдернули что-то важное, оставив только глухую, ноющую пустоту.       — Альбус Дамблдор уже в курсе, — добавил директор, и его тон стал чуть мягче настолько, насколько это вообще было возможно. — Он предложил принять вас обратно в Хогвартс. Ваши вещи будут отправлены сегодня. Завтра утром вы отбудете.       Эйлин открыла рот, закрыла. В голове не укладывалось — так быстро? Так просто? Она ожидала наказания, выговора, может быть, даже каких-то формальностей. А вместо этого — свобода. Странная, непривычная, почти пугающая.       — Но… — начала она.       — Никаких «но», — перебил директор. Жёстко, но не грубо. Как учитель, который ставит двойку, но в душе надеется, что ученик исправится. — Вы талантливая ведьма, мисс Снейп. Это вы доказали. Более того, вы показали уровень магии, который редко встречается даже у выпускников. Но ваша сила нуждается в контроле. В таком контроле, который мы здесь, в Дурмстранге, обеспечить не можем. Дамблдор уверен, что в Хогвартсе вы получите необходимую поддержку. Я склонен ему верить.       Он сделал паузу. Достал из стопки бумаг какой-то пергамент, подписал, отложил. И только потом посмотрел на Эйлин прямо — впервые за весь разговор.       — Такую силу нельзя показывать всем, мисс Снейп, — сказал он, и в его голосе впервые послышалась не строгость, а почти отеческая назидательность. То, что бывает у старых учителей, которые видели много талантливых учеников, и не все из них дожили до выпуска. — И вам нужно научиться делать так, чтобы ваши резервы не кончались сразу после первого же мощного выброса. Иначе в следующий раз — а он будет, можете не сомневаться — вы можете не выжить. Ваша магия вас убьёт. Не враги. Не война. Вы сами.       Эйлин кивнула. Молча. Слова врезались в память, и она знала — запомнит их надолго. Может быть, на всю жизнь.       — На сегодня вы свободны, — закончил директор. — Завтра утром вы отбываете. Профессор Нильсен позаботится об остальном.       Они вышли в коридор. Только когда дверь закрылась за ними с глухим, окончательным стуком, Эйлин позволила себе выдохнуть.       — Я возвращаюсь домой, — сказала она, и это прозвучало не как вопрос, а как утверждение. Тихое, почти удивлённое. Будто она сама не верила своим словам, боялась, что они рассыплются, как мираж.       — Да, — ответил Альвисс. Стоял рядом, прислонившись плечом к стене, и смотрел на неё с той странной, грустной нежностью, которую она так боялась замечать. — Возвращаешься. Только не думай, что это было просто. Со стороны выглядит именно так. Директор смиловался, увидел той напор и решил дать тебе ответ. Да и к тому же я б тоже выпер из своей школы такую ученицу.       Она попыталась улыбнуться, и у неё почти получилось. Но внутри всё ещё гудел страх. Теперь уже другой. Не перед дуэлью, не перед Ингрид. Перед тем, что ждёт её в Хогвартсе. Перед отцом, который не знает, что она возвращается. Перед Драко, который, наверное, уже всё придумал, что ей скажет. Перед Сэмом и Аароном, которые, кажется, стали ближе за эти месяцы, чем за все предыдущие годы. И перед тем днём, когда ей придётся рассказать им правду — о дуэли, о силе, о проигрыше.       — Пойдём, — сказал Альвисс, трогая её за плечо. — У нас есть ещё один день. Остался один день, чтобы… ну, знаешь, проститься. Не с этим замком, с ним ты вряд ли простишься, он тебя не интересует, а с тем, что было. И с теми, кто был рядом.       Они пошли по коридору. Не к выходу из замка — просто так, гулять. Ноги сами несли их вперёд, не разбирая дороги. Эйлин смотрела по сторонам и вдруг поняла, что впервые за всё время видит стены Дурмстранга без ненависти. Не с любовью, нет. С благодарностью. Странной, щемящей, почти болезненной. За то, что этот замок остался прежним, а она уезжает другой.       Оставшийся день они провели вместе. Весь день. С утра и до позднего вечера. Сначала бродили по пустым коридорам, где эхо шагов разносилось гулко и одиноко, и говорили. Говорили много. Обо всём и ни о чём. Вспоминали.       — Помнишь, как ты швырнула мою книгу в стену? — спросил Альвисс, когда они проходили мимо библиотеки.       Они сидели на подоконнике у самого большого окна в восточном крыле. За стеклом медленно угасал серый дурмстрангский день, без заката, без красок, просто свет становился всё тусклее, пока не исчез совсем. Эйлин смотрела на деревья, на пустые тропинки, на далёкие башни, и думала о том, что завтра их уже не увидит.       — Ту, которую ты написал? — уточнила она.       — Ту, которую я написал, — подтвердил он.       Эйлин помолчала. Воспоминание было не из приятных — тогда она была злой, обиженной, потерянной. Она пришла к нему не за помощью, а за тем, чтобы выплеснуть гнев. А он… он просто взял и восстановил книгу. Без упрёков, без вопросов, без «я же тебе говорил».       — Я не знала, что это твоя, — тихо сказала она. — Что ты написал её.       — Ты не могла знать, — он пожал плечами, и в этом жесте было что-то почти детское, беззащитное. — Я не говорил. Я вообще никому не говорил. Псевдоним, знаешь ли. «Альвисс Н.». Очень загадочно.       — А что там, в книге?       Альвисс посмотрел на неё долго, внимательно, будто решал, стоит ли говорить правду.       — Всё, — сказал он наконец. — Всё, что я не смог сказать словами. О любви, которая оказалась не вовремя. О долге, который перечеркнул счастье. О том, как остаёшься один и продолжаешь жить, потому что другого выхода нет. И о том, что сила — это не дар, а проклятие, если не знаешь, куда её применить.       Эйлин почувствовала, как по спине пробежал холодок. Слишком похоже на её собственную историю. Слишком.       — Ты поэтому… — начала она и замолчала.       — Поэтому — что? — спросил он.       — Поэтому ты так переживал за меня? Из-за неё?       Альвисс вздохнул. Опустил взгляд на свои руки — длинные пальцы, на одном из которых она заметила едва заметный шрам, похожий на её собственный. Такой же тонкий, белый, почти невидимый.       — Из-за неё, — сказал он глухо. — И из-за тебя. Вы похожи. Не лицом — душой. Та же упрямая, нелепая вера в то, что можно всё исправить, если просто… держаться. И та же слепая готовность жертвовать собой.       — Она ведь умерла? — спросила Эйлин, хотя уже знала ответ.       — Да, — кивнул Альвисс. И больше ничего не сказал.       Тишина повисла между ними густая, почти осязаемая. Эйлин смотрела в окно, на деревья, на тени, и думала о том, что некоторые раны не заживают. И бинты даже самые серебристые, самые волшебные здесь не помогут.       — Ты её прочтёшь? — спросил он наконец. В его голосе не было надежды, не было просьбы. Просто вопрос.       — Да, — ответила она, не задумываясь. — Обязательно.       Позже, когда солнце уже село и коридоры погрузились в полумрак, Альвисс привёл её в парк. Тот самый, где они наблюдали за тренировками чемпионов. Где Эйлин впервые увидела Ингрид, Эрика и Магнуса — и испугалась. Сейчас площадка была пуста, только ветер гулял по пустым трибунам, поднимая сухие листья.       — Здесь всё началось, — сказал Альвисс, останавливаясь у кромки.       — Здесь началось или закончилось? — уточнила Эйлин.       — И то, и другое, — он усмехнулся. — Тебе нравится, когда сложно.       — А тебе — когда просто.       Он посмотрел на неё с удивлением.       — Это ты сейчас про меня?       — А про кого? — она приподняла бровь. — Ты любишь простоту, Альвисс. Кофе по утрам, книги по вечерам, тишина по ночам. Никаких тебе дуэлей, почти смертей и девушек с неуправляемой магией.       — Спорить не буду, — он покачал головой. — Но, знаешь, иногда простота надоедает. Хочется… не знаю. Встряски.       — И ты её получил, — Эйлин развела руками. — Можешь меня благодарить.       — Благодарить? За то, что ты чуть не разнесла мой дуэльный зал?       — За то, что ты не умер от скуки.       Альвисс рассмеялся — негромко, хрипло, почти беззвучно. Но в этом смехе не было горечи. Было что-то тёплое, живое, настоящее.       — С ума с тобой сойти, Снейп, — сказал он.       — Это уже случалось, — ответила Эйлин. — Несколько раз. Ты просто не заметил.       Они шли по парку, обходя лужи — ночью прошёл дождь, и земля ещё не просохла. Эйлин смотрела под ноги, чтобы не наступить в воду, и вдруг подумала: «Как странно. Я уезжаю завтра. А мне кажется, что я всегда здесь жила».       — Альвисс, — позвала она.       — М?       — Мне будет тебя не хватать.       Он не ответил сразу. Шёл рядом, глядя на аллею, на фонари, которые зажигались один за другим, отгоняя темноту.       — Мне тоже, — сказал он наконец. — Мне тоже будет тебя не хватать.       — Даже несмотря на все мои истерики?       — Вот из-за них особенно, — он повернулся к ней, и в его глазах мелькнула та самая полуулыбка, от которой она хотела и смеяться, и плакать. — С кем я теперь буду пить кофе и слушать, какой он горький?       — Ты можешь научиться варить его нормально, — предложила Эйлин.       — И потерять часть своей личности? Ни за что.       Они вышли к фонтану в центре парка. Вода в нём не блестела — фонтан давно не работал, и чаша была наполнена чем-то тёмным, почти чёрным, похожим на чернила. Эйлин остановилась, заглянула внутрь. На дне лежали монеты — кто-то кидал их, загадывая желания.       — Ты загадывала здесь желания? — спросил Альвисс.       — Нет, — ответила она. — А ты?       — Одно, — он помолчал. — Но оно уже сбылось.       Она не стала спрашивать какое. Боялась ответа.       Возвращались в замок уже в полной темноте. Дорогу освещали редкие факелы, и тени от них плясали на стенах, как живые. Эйлин чувствовала, как усталость наваливается с каждым шагом, но не хотела, чтобы этот день кончался. Не хотела терять эти последние часы.       — Альвисс, — сказала она, когда они уже подходили к его кабинету.       — М?       — Книга. Та, которую ты написал. Я прочту её, обещаю. И… я напишу тебе. О том, что подумаю.       Он кивнул, открыл дверь, пропуская её вперёд.       — Надеюсь, ты не будешь снова швырять её в стену, — сказал он, и в его голосе она услышала улыбку.       — Не буду, — ответила Эйлин.       В кабинете было тепло. Горел камин, на столе стояли две кружки — с остывшим чаем, который он заварил ещё утром, когда ждал, когда она проснётся. Эйлин села на диван, обхватила колени руками. Альвисс опустился в кресло напротив.       — Ты завтра уезжаешь, — сказал он. Не вопрос. Утверждение. — Эрик, Ингрид и Магнус тоже. Вы будете вместе в пути. Не знаю, радоваться этому или огорчаться, — он усмехнулся. — Справитесь без меня?       — Не знаю, — честно ответила Эйлин. — Но попробуем.       — Ингрид, скорее всего, захочет поговорить, — сказал Альвисс.       Эйлин не стала спорить. Потому что он был прав.       Они просидели в кабинете до полуночи. Говорили о книгах, о магии, обо всем. Альвисс рассказывал о своей юности, о том, как попал в Дурмстранг, о том, как встретил её. Эйлин слушала — и запоминала. Каждое слово, каждую паузу, каждый взгляд.       Перед тем как уйти, Альвисс протянул ей книгу. Ту самую — восстановленную, в старом, потёртом переплёте.       — Держи, — сказал он. — Прочтёшь в Хогвартсе. Может, поймёшь, почему я такой… странный.       Эйлин забрала книгу, рассматривая уже знакомый переплёт. Он улыбнулся. И ничего не сказал.       — Спокойной ночи, Альвисс, — прошептала она.       Утро встретило её серым светом и стуком в дверь.       Эйлин не спала, ворочалась до рассвета, сжимая в руках книгу, которую так и не решилась открыть. Альвисс стоял на пороге, уже одетый по-дорожному в тёмный плащ, с сумкой через плечо. Волосы собраны в хвост, лицо спокойное, почти безразличное. Но глаза выдавали его — усталые, красные, будто он тоже не спал всю ночь.       — Пора, — сказал он.       Эйлин кивнула, взяла тот самый чемодан, с которым приехала в Дурмстранг почти год назад, и вышла за ним.       На улице их уже ждали. Эрик стоял чуть поодаль, скрестив руки на груди, и смотрел в сторону леса. Магнус перекидывался шутками с кем-то из преподавателей, широко улыбаясь, будто сегодня был обычный день. Ингрид сидела на скамейке с перевязанным запястьем — лицо её было бледным, но спокойным.       Увидев Эйлин, она поднялась, подошла.       — Снейп, — сказала она, и в её голосе не было ни злости, ни насмешки.       — Ингрид, — ответила Эйлин.       Ингрид посмотрела на её перевязанную руку, потом на свою — в гипсе, который, наверное, должен был спадать через пару недель.       — Ты была сильнее, — сказала она. — У тебя был шанс. Но сила без контроля — не оружие, а лотерея.       — Я знаю, — тихо ответила Эйлин.       — В Хогвартсе, — добавила Ингрид, — постарайся не взорвать ничего. Мы там будем. В гости.       Эйлин не поняла, шутит она или говорит серьёзно. Но кивнула.       — Постараюсь.       Ингрид развернулась и пошла к карете, которая уже ждала их у ворот.       Альвисс стоял рядом с Эйлин, смотрел, как чемпионы забираются внутрь.       — Твоя очередь, — сказал он.       Эйлин повернулась к нему. Внутри всё дрожало — не от страха, от того, что нужно было что-то сказать. Но слов не было.       — Альвисс… — начала она и замолчала.       — Знаю, — сказал он. — Не надо. Просто… будь счастлива. Ты этого заслуживаешь.       Она кивнула, обняла его — быстро, крепко, не дыша. И, не оглядываясь, пошла к карете.       Когда дверь закрылась, Альвисс остался стоять у ворот, глядя вслед удаляющейся карете. В его руке была зажата маленькая записная книжка — та самая, куда он когда-то записывал свои мысли, рецепты зелий и черновики писем, которые никогда не отправлял. Он открыл её на первой чистой странице, достал перо, написал: «Она уехала. Всё закончилось. Но почему так тоскливо?». И захлопнул книжку.       Карета тронулась мягко, почти незаметно, словно Дурмстранг не хотел её отпускать, цеплялся за колёса невидимыми нитями. Эйлин прижалась лбом к холодному стеклу и смотрела, как башни замка медленно уменьшаются, превращаясь сначала в острые силуэты, потом — в чёрточки на горизонте, а потом и вовсе исчезают, растворившись в сером, влажном небе.       Она не плакала. Плакать было уже поздно, все слёзы, которые она копила месяцами, выплакала в ту ночь, когда лежала на диване в кабинете Альвисса, а он сидел рядом, молчал и гладил её по волосам. Сейчас внутри была пустота. Странная, непривычная, похожая на затишье перед бурей.       Эрик сидел напротив, скрестив руки на груди, и смотрел в окно с видом человека, который уже тысячу раз видел этот пейзаж и успел возненавидеть его всей душой.       Магнус, устроившийся рядом с ним, листал какой-то журнал — картинки мелькали, и Эйлин мельком заметила заголовок о квиддиче. Ингрид сидела рядом с Эйлин, на том же сиденье, и молчала. Её перевязанное запястье лежало на коленях — неподвижно, как памятник.       В карете было тихо. Слишком тихо — как в храме, где слова становятся святотатством. Эйлин не знала, что говорить. Да и нужно ли было говорить вообще?       — Ты рада? — вдруг спросила Ингрид.       Эйлин повернула голову, удивлённая тем, что тишина нарушена.       — Чему?       — Возвращению в Хогвартс.       Эйлин задумалась. Домой. Она ехала домой — туда, где её ждали. Туда, где когда-то всё было хорошо. До Дурмстранга. До дуэли. До той ночи, когда отец отправил её в чужую страну, даже не спросив, хочет ли она.       — Не знаю, — честно ответила она. — Наверное, да. А ты?       — Я не еду домой, — сказала Ингрид. — Я еду учиться. Для меня это всё будет чужим, поэтому не могу сказать точно, рада я этому или нет.       — Ты боишься?       Ингрид усмехнулась одними уголками губ, не разжимая рта.       — Нет. Я не боюсь ничего. Но… странно. Да. Непривычно.       За окном медленно менялся пейзаж.       Сначала были леса — густые, хвойные, засыпанные снегом, который уже начал таять, но ещё не сдался. Деревья стояли серыми стражами, провожая карету долгими, тоскливыми взглядами. Потом леса сменились полями — бурыми, мокрыми, с редкими проталинами, на которых зеленела робкая, ещё боящаяся весна трава. А потом — холмы. Пологие, поросшие прошлогодней травой, с одинокими фермами, чьи окна не горели, потому что было ещё слишком рано — или слишком поздно, Эйлин не знала.       Она смотрела на всё это и думала: «Как странно. Я еду домой, а чувствую себя чужой».       Магнус отложил журнал.       — Долго ещё? — спросил он. Голос у него был громким, весёлым, будто он ехал не в другую страну, а на пикник.       — Часов пять, — ответил Эрик, не отрываясь от окна. — Если повезёт.       — А если не повезёт?       — Тогда семь.       Магнус вздохнул, откинулся на спинку сиденья, закрыл глаза.       — Будите меня, когда приедем. Я спать.       — Ты только что проснулся, — заметил Эрик.       — И что? Организм требует.       Эйлин не удержалась от слабой улыбки. В этом простом, почти детском разговоре было что-то нормальное — такое, чего ей так не хватало в последние дни.       — Снейп, — позвала Ингрид.       — М?       — Та вспышка. На дуэли. Ты… ты раньше это контролировала?       Эйлин покачала головой.       — Нет. Никогда.       — А теперь научишься?       — Надеюсь, — она помолчала. — В Хогвартсе есть преподаватели, которые могут помочь. Я думаю.       — Я бы хотела посмотреть, — сказала Ингрид. — Как ты это делаешь. Когда научишься.       — Соревноваться со мной снова хочешь?       — Нет, — Ингрид покачала головой. — Просто… интересно. Сила, которая не подчиняется правилам. Это… красиво. И страшно.       Эйлин не знала, что ответить. Она сама боялась этой силы. Боялась, что в следующий раз не сможет остановиться. Боялась, что однажды проснётся и поймёт, что убила кого-то. Но она и не хотела от неё избавляться. Это была часть её. Самая тёмная, самая опасная, но — часть. Карета продолжала свой путь. За окном уже показались первые домики — маленькие, аккуратные, с черепичными крышами и садами, в которых ещё не цвело, но уже бушевала жизнь.       — Мы в Англии? — спросила Эйлин, прижимаясь лбом к стеклу.       — Почти, — ответил Эрик. — Ещё пара часов.       Пара часов. Она почти дома.       Эйлин достала из сумки книгу — ту самую, которую дал ей Альвисс. Обложка была потрёпанной, страницы пожелтевшими, но на ощупь — тёплой, живой, как его руки. Она провела пальцами по названию, прочитала имя автора шёпотом, одними губами.       — Что это? — спросил Магнус, открывая один глаз.       — Книга, — коротко ответила Эйлин.       — Вижу. О чём?       — О любви, — неожиданно для себя сказала она. — О той, которая не случилась.       Магнус присвистнул.       — Депрессивное чтиво.       Она не открыла книгу. Не сейчас. Слишком много людей рядом. Слишком мало времени, чтобы прочитать всё и не разрыдаться. Она спрятала книгу обратно в сумку, застегнула молнию и отвернулась к окну.       Дома. Скоро она будет дома.       Карета остановилась у ворот Хогвартса, и Эйлин показалось, что время замерло.       Она смотрела на знакомые очертания замка — тёмные башни, уходящие в небо, тёплый свет в окнах, — и внутри всё переворачивалось. Не от страха — от странного, щемящего чувства, будто она вернулась домой после долгой войны. Хотя войны ещё не было. Только её тень, ползущая по коридорам, которую она разглядела ещё в Дурмстранге, но боялась назвать по имени.       Эрик, Ингрид и Магнус выбрались из кареты первыми, потянулись, разминая затекшие ноги. Эйлин замешкалась, поправила мантию — красную, с огромным капюшоном, который она натянула почти на глаза. В кармане пальцы сжимали слизеринский галстук — старый, помятый, но такой родной, что к горлу подступил комок.       Она хотела снять капюшон. Хотела посмотреть на стены, которые помнила с первого курса. Но пока было рано. Нельзя. Они вошли в замок.       Тишина. Только эхо шагов. И запах — тот самый, который она не чувствовала целую вечность: старый камень, воск, магия, книги, и ещё что-то неуловимое, что называлось «дом». Эйлин шла, стараясь не смотреть по сторонам — чтобы не расплакаться. Галстук в кармане стал почти горячим.       Их встретил старшекурсник из Пуффендуя — высокий, с бейджиком старосты, вежливый, но отстранённый. Он мельком взглянул на троих чемпионов в ярких мантиях Дурмстранга, кивнул, сказал что-то про «добро пожаловать в Хогвартс» — механически, как выученную фразу. Эйлин он не заметил. Капюшон скрывал лицо, и она шла сзади, сжавшись в комок, стараясь не выдать себя ни взглядом, ни жестом.       Дамблдор ждал их в кабинете. Он сидел за столом — спокойный, седой, с длинной бородой и полумесяцем очков, поблёскивающим в свете свечей. На его губах играла лёгкая, таинственная улыбка — как будто он знал что-то, чего не знали они. Может, так и было.       — Добро пожаловать, — сказал он, и голос его прозвучал мягко, почти по-отечески. — Мы рады видеть вас в Хогвартсе. Программа обмена — прекрасная возможность для укрепления связей между нашими школами.       Он говорил о правилах, о расписании, о том, что чемпионы будут посещать занятия вместе с учениками их факультетов. Эйлин слушала вполуха, прячась в капюшоне, и чувствовала, как внутри нарастает напряжение.       Дамблдор не смотрел на неё. Вообще. Ни разу. Будто её здесь не было. Но она знала — он в курсе. Он всегда в курсе. Он объяснил, что Эрика, Ингрид и Магнуса отправляют на факультет Гриффиндора. Без распределяющей шляпы. Эйлин удивилась, но промолчала. Дамблдор сказал, что комнаты уже готовы, и попросил старосту отвести туда троих.       — Троих, — подчеркнул он. Эрик, Ингрид и Магнус вышли. Староста — за ними. Дверь закрылась.       В кабинете стало тихо.       Эйлин стояла посреди ковра, чувствуя, как пальцы дрожат. Она медленно стянула капюшон.       Дамблдор наконец посмотрел на неё. Его взгляд был тёплым, грустным, всезнающим — как у старого друга, который видел её маленькой и знает, что она прошла через ад, даже если не говорит об этом.       — Для вас, Эйлин, всё по-прежнему, — сказал он. — Ваше место в вашей комнате. Факультет не поменялся. Хотя, я полагаю, за время вашего отсутствия вы стали походить на многие факультеты. Вы изменились.       Эйлин сглотнула. Галстук в кармане почти прожёг ткань.       — Спасибо, профессор, — сказала она, и голос дрогнул.       Дамблдор кивнул, указал на кресло.       — Присядьте. У нас есть время.       Она села. Он смотрел на неё поверх очков, и в его глазах мелькнула та самая мудрость, которую она так ненавидела раньше — потому что не понимала, а теперь, кажется, начинала понимать.       — Вы многое пережили, — сказал он. — Я знаю не все детали, но достаточно, чтобы сказать: вы сильнее, чем были. И уязвимее, — он сделал паузу. — Это нормально. Сила и уязвимость не противоположности. Они сёстры.       Эйлин молчала.       — В школе сейчас неспокойное время, — продолжил Дамблдор. — Возможно, даже более неспокойное, чем вы привыкли.       Она усмехнулась — горько, почти невесело.       — Как и всегда, профессор? Хогвартс никогда не был спокойным местом.       — Это правда, — согласился он. — Но сейчас — особенно. Министерство вмешивается. Ученики напуганы. Преподаватели тоже, хотя не все это показывают.       — Я заметила — когда шла по коридорам, — ответила Эйлин. — Даже не видя лиц.       Дамблдор кивнул. Погладил бороду.       — Северус пока не в курсе вашего возвращения, — сказал он. — Я не сообщал ему. Думаю, это будет… сюрприз.       Эйлин представила лицо отца. Холодное, непроницаемое. А потом — как оно изменится, когда он увидит её на пороге. Испуг? Гнев? Облегчение? Она не знала. И боялась узнать.       — Я прошу вас, — Дамблдор подался вперёд, — быть аккуратной. Не только с магией. С людьми. С теми, кто вас помнит, и с теми, кто не знает, кем вы стали. Вы добились этого места — не победой на дуэли, нет, но честным трудом, страданиями и волей. Хватайтесь за него и не отпускайте.       Он замолчал. Эйлин сидела, сжимая пальцы, и думала о том, как странно слышать от старика такие слова — не наставления, а напутствие. Как перед битвой.       — Профессор, — решила рискнуть Эйлин, — почему так подозрительно легко я снова вернулась сюда?       Дамблдор усмехнулся.       — Разве было просто?       — Нет.       Альбус немного помолчал, наблюдая за реакцией.       — Ступайте, — сказал Дамблдор. — Заселяйтесь. Отдыхайте. Завтра начнётся ваша новая жизнь.       Эйлин встала. Поклонилась — неловко, почти по-детски.       — Спасибо, профессор.       Она вышла в коридор. Дверь за ней закрылась с мягким, тяжёлым стуком. Эйлин остановилась на секунду, прижалась лбом к холодной стене, выдохнула, и только потом пошла к своей комнате. К той, где когда-то жила, смеялась, спорила, мечтала. Теперь она возвращалась туда — другая. И этот путь был страшнее любой дуэли.       Эйлин шла по коридору и снова думала: всё слишком гладко. Слишком просто. Слишком правильно.       Это напрягало.       Дамблдор смотрел на неё так, будто знал всё заранее. Будто он не просто ждал её возвращения, а… хотел этого. Оркестровал. Но зачем? И почему он позволил ей вернуться так легко, без вопросов, без условий?       Мысли путались, но ноги сами несли её по знакомой дороге — в подземелья, к гостиной Слизерина, к той жизни, которую она оставила почти год назад. Эйлин вдохнула запах старого камня, воска, магии — и вдруг поняла, что радости нет. Той, которую она представляла, возвращаясь из Дурмстранга. Не было облегчения. Не было «я дома, наконец-то». Только глухая, тягучая усталость и странное чувство, будто она здесь чужая.       Она свернула за угол и едва не врезалась в невысокую пухлую женщину в розовой кардигане — такой розовой, что у Эйлин заныли зубы. Короткие кудряшки, бантик в волосах, улыбка до ушей — и глаза, как у жабы. Холодные, цепкие, немигающие.       Долорес Амбридж.       Та самая. Эйлин сначала опешила, а потом не сдержалась — усмехнулась в голос. Громко, насмешливо, почти вызывающе. И сразу поняла: зря. Потому что Амбридж услышала, повернулась и уставилась на неё с приторным, приклеенным интересом.       — О, вот и новые студенты Хогвартса, — пропела она, подходя ближе. — Добро пожаловать… к нам.       Эйлин подняла голову. Посмотрела ей прямо в глаза — спокойно, даже чуть лениво, но внутри у неё вспыхнуло что-то тёмное, то самое, что жило в шраме. Она не злилась. Она просто дала этому существу увидеть — себя. Без фильтров. Без защиты.       Амбридж поджала губы. На долю секунды её улыбка стала жёсткой.       — Ваше имя? — спросила она, не повышая голоса, но в нём появилась сталь.       — Снейп, — ответила Эйлин. Чётко. Без запинки. — Эйлин Снейп. Амбридж медленно кивнула, её глазки сузились.       — Ах вот оно что… — протянула она. — Странно, что вы вновь здесь, мисс Снейп. Очень странно.       Она развернулась и пошла дальше, а за ней, семеня, побежал Филч, что-то бормоча про грязь и котлы. Эйлин выдохнула, проводила их взглядами, и тихо сказала себе под нос:       — Вот сука.       И в этот момент — может, акустика коридора, может, магия, — голос Амбридж ударил эхом со всей силы:       — ЧТО?!       Эйлин не стала ждать. Она юркнула в боковой проход, замерла за выступом, прижалась спиной к холодному камню. Сердце колотилось, но улыбка была довольной. Дверь в гостиную Слизерина была уже близко. Она бежала, не разбирая дороги.       Сердце колотилось где-то в горле, в ушах всё ещё звенел тот мерзкий, раскатистый «ЧТО?!», которым Амбридж наградила её вслед. Эйлин свернула за угол, прижалась спиной к холодной стене и замерла, прислушиваясь. Тишина. Филч, кажется, увлёкся ловлей привидений, а розовая жабоподобная тварь не рискнула бежать за ней — не хватало репутации гоняться за студентками в коридорах. По крайней мере, сейчас. Ладно. Первое знакомство состоялось. Теперь она точно в чёрном списке.       Она выпрямилась, поправила капюшон, который съехал набок, и двинулась дальше. В подземелья. К знакомой стене, за которой когда-то кипела жизнь.       Но по пути мысли снова заело.       «Слишком гладко, — думала она. — Дамблдор меня отпустил. Не спросил ни о чём. Не предупредил. Даже пароль к гостиной не сказал. Будто… проверяет меня. Или ему всё равно».       Эта мысль кольнула обидно. Она прошла через ад, чтобы вернуться, а он просто махнул рукой. «Идите, заселяйтесь». Мол, сама разберёшься.       Ноги сами привели её в тупик у массивной каменной стены. Вход, который для посторонних казался обычным концом коридора. Эйлин остановилась, перевела дух.       — Чёрт, — тихо сказала она. — А пароль?       Она не знала. Конечно, не знала. За год он мог поменяться сто раз.       Она стояла, растерянная, чувствуя, как глупость ситуации оседает липким стыдом. И тут из-за угла вывернули двое первокурсников — щуплый блондин и его коренастый друг с торчащими ушами. Увидев фигуру в красной мантии с надвинутым капюшоном, они остановились. Блондин скривил рожу, фыркнул.       — Чего вылупился? — буркнула Эйлин, не скрывая раздражения. — Ну же, входите. Мне тоже надо.       — Не положено, — прошамкал толстячок, заслоняя собой стену. — Ты кто вообще? Слизеринцы не шляются по коридорам в таком виде.       — Слизеринка я, — отрезала Эйлин, но капюшон снимать не стала. — Открывай.       Блондин вытянул шею, явно намереваясь разглядеть незнакомку. Потом громко закричал:       — Ребят! Тут одна чужеземка войти хочет!       Эйлин закатила глаза. Вот блин. Только кавалерии не хватало.       Каменная стена дрогнула — открылась. В проёме показался высокий смуглый парень с чёрными, чуть вьющимися волосами. Тёмные глаза, скулы, спокойная улыбка. Но улыбка была настороженной — он явно не понял, что за птица заявилась в их логово.       — Кто такая? — спросил он, негромко, но с тем внутренним авторитетом, который появляется у тех, кто уже прошёл перваческий трепет.       Эйлин чуть не рассмеялась. Каким же он вырос. Аарон Клиффорд, который когда-то боялся пригласить Гермиону на бал, теперь стоял с видом заправского хранителя входа.       — Капюшон, — сказала она, удерживая улыбку. — Сам снимешь, или мне придётся?       Он нахмурился, сделал шаг вперёд, протянул руку, чтобы откинуть ткань. И замер.       — Снейп? — голос сорвался на хрип. — Ты… Как ты…       — Не здесь, — быстро сказала Эйлин, пока первокурсники пялились во все глаза. — Пустишь или нет?       Аарон опомнился, развернулся к мелким:       — Валите отсюда, живо! Отработку захотите?       Те брызнули в стороны, как мыши. Аарон схватил Эйлин за руку, втащил внутрь, и за его спиной каменная стена сомкнулась.       — Ты! — он сжал её плечи, оглядывая с ног до головы. — Ты какими судьбами? Сбежала? Тебя исключили? Ты… — он не договорил, потому что обнял её, прижал к себе, а потом прокрутил разок, как в детстве, когда они дурачились на лужайке у Мари.       — Аарон, мантию помнёшь, — просипела Эйлин, смеясь.       — Плевать! — он опустил её, всё ещё не веря своим глазам. — Идём к парням! Я думаю, они тоже охринеют.       — Логично, — Эйлин поправила капюшон, который он сбил. — Но сначала скажи, что за цирк? Амбридж, розовая, с усами?       — Это отдельная песня, — Аарон повёл её в гостиную. — Она тут диктует правила, как хозяин жизни. Поэтому все сидят по норам, никто лишний раз не высовывается. Вот и в гостиной народу — как на вокзале.       Они вышли из бокового коридора в главный зал Слизерина. И Эйлин поняла: он не преувеличивал. Народу было — да. Диваны забиты, у камина толпятся, за столами что-то обсуждают. Шум, гам, нервные смешки. Привычного спокойного полумрака не было — люди искали друг в друге защиты. От Амбридж. От Министерства. От самой себя.       — И как вы тут выживаете? — спросила Эйлин, оглядываясь.       — Пока никак, — усмехнулся Аарон. — Но ты пришла, значит, веселье начинается. Кстати, слышал, ты успела насолить Амбридж по пути.       — Всего-то обозвала сукой, — небрежно бросила Эйлин. — Она услышала. Но я сбежала.       — О, теперь ты её личный враг номер один. Как и я, — Аарон подмигнул. — Пойдём, покажу наших.       Они прошли мимо диванов, мимо расступившихся второкурсников, и у дальней стены, возле трёх кресел, Эйлин увидела их.       Драко стоял у кресла, в котором сидел Сэм. Астория висела на его руке — буквально, полулежа, прижимаясь плечом к его плечу, и что-то нашептывала. На Драко было его обычное лицо: отстранённое, бледное, с вечной полуусмешкой, которая ничего не значила. Но когда он поднял глаза и увидел красный силуэт с капюшоном, его глаза округлились.       Сэм сначала не понял. Сидел, уткнувшись в потрёпанный журнал по квиддичу, и только когда Аарон громко сказал:       — Смотрите, кто вернулся из ссылки, — поднял голову.       И замер. Его глаза, обычно колючие, с вызовом, стали огромными. Он выронил журнал, приподнялся, будто не веря. Эйлин стянула капюшон.       — ЭЙЛИН! — заверещала Астория, первой выскочив из оцепенения. Она отлепилась от Драко, всплеснула руками и двинулась навстречу с такой радостной улыбкой, будто встречала лучшую подругу. — Я так рада тебя видеть! Драко столько всего про тебя рассказывал! Ты вернулась! Это чудесно!       Эйлин посмотрела на неё. На её безупречную причёску, на дорогое платье, на эту искреннюю, наивную улыбку. Астория Гринграсс была не злой. Она просто… глупой? Влюблённой? Или той, кому показали красивую картинку, и она в неё поверила.       — Взаимно, — ответила Эйлин, улыбнувшись настолько вежливо, насколько могла, но вложила в эту улыбку столько яда, что Астория невольно замедлила шаг.       Эйлин перевела взгляд на Драко.       Он стоял, не двигаясь. Руки в карманах. Глаза — тёмные, лихорадочные. Он переводил взгляд с неё на Асторию и обратно, и в этом взгляде читалась паника. Будто он попался. Будто его застали за чем-то постыдным.       Сэм оказался рядом первым.       Он не сказал ни слова. Просто подошёл, молча обнял — крепко, почти до хруста. Уткнулся носом в её макушку, вдохнул.       — Зря, — прошептал он. — Там было безопаснее. Здесь — дерьмо.       — Почему? — так же тихо спросила Эйлин, удерживая его.       — Потому что здесь тебя убьют, — ответил он, и она не поняла, шутит он или нет.       Но он разжал объятия, отступил на шаг и криво улыбнулся.       — Но я рад, что ты здесь. Разбавишь эту серость.       Эйлин кивнула, пытаясь переварить слова почти своего брата.       Драко всё ещё стоял у кресла. Астория заметила его замешательство, поджала губы и решила взять инициативу в свои руки. Подошла к Эйлин, протянула руку — тонкую, с идеальным маникюром.       — Ты, наверное, устала с дороги. Хочешь, я покажу тебе комнату?       Эйлин взяла её ладонь — не для того, чтобы пожать, а чтобы наклониться к самому уху.       — Он точно рассказывал многое, — прошептала она. — Я думаю, он не упомянул самого важного. Спроси у него на досуге.       Астория нахмурилась. Её щёки порозовели — не от смущения, от злости. Она отдёрнула руку, гордо вскинула подбородок и сказала ледяным тоном:       — Я вас оставлю.       И выплыла из гостиной, ни разу не обернувшись. Сэм проводил её взглядом, хмыкнул.       — И в кого она такая вежливая?       — В мать, наверное, — ответила Эйлин. — Не в отца.       Драко наконец отлепился от кресла. Подошёл. Остановился в шаге. Не касался, но стоял так близко, что Эйлин чувствовала его дыхание — горячее, неровное.       — Ну что, обнимемся? — спросила она, не скрывая сарказма. — Или тебе Астория запрещает общаться с другими девочками?       Он фыркнул. Но не двинулся.       — Ты несносна, Снейп.       — Это я уже слышала.       Мальчики затихли. Аарон и Сэм смотрели на них с любопытством и одновременно с каким-то бережным пониманием. Эйлин видела это краем глаза, но всё её внимание было сосредоточено на нём. На его глазах — блестящих, нервных. На сжатых кулаках. На том, как он будто борется с собой.       — Не сняла браслет? — спросил он, и голос дрогнул.       Эйлин скривилась.       — Ты серьёзно? Это первое, что ты хочешь узнать? Не как я? Не жива ли? А — браслет?       Она демонстративно закатала рукав мантии, показывая золотую цепочку, вросшую в кожу.       — Видишь? Не сняла. Могла бы, но не сняла. Потому что я дура.       И тут он сделал то, чего она не ожидала.       Он не ответил. Не съязвил. Он просто шагнул вперёд, одной рукой взял её за затылок, притягивая, другой обхватил за талию, и прижал к себе. Сильно. Так, что она не могла дышать. Уткнулся носом в её макушку, зарылся пальцами в волосы.       Эйлин замерла на секунду. Потом закрыла глаза и обняла его в ответ. Не со злости. Не из жалости. Просто потому, что внутри разливалось тепло — то самое, которое она пыталась забыть в Дурмстранге. Оно не ушло. Оно ждало.       Его сердце билось так же быстро, как её собственное. Дыхание было прерывистым, словно он боялся, что она исчезнет, если отпустит.       Мальчики молчали. Даже Сэм, вечно готовый съязвить, не произнёс ни звука.       — Ладно, — сказал наконец Аарон. — Готовитесь уже. Идёмте к нам в комнату, чтобы наша подруга могла спокойно рассказать, как она здесь оказалась. А то в гостиной скоро начнут шептаться, а это ни к чему.       Драко медленно разжал объятия. Отступил на полшага, но не сводил с Эйлин глаз.       — Идём, — сказал он.       Эйлин поправила мантию, кивнула.       — Ведите. Только предупреждаю: рассказ будет долгим и невесёлым.       — А мы ничего другого и не ждали, — буркнул Сэм, первым направляясь к выходу.       Они вышли из гостиной — четверо.       А там остались шепотки. И взгляды. И Астория, которая подглядывала из-за угла, сжимая кулаки.       Они вышли из гостиной не толпой, а тихо, крадучись, будто заговорщики. Эйлин скинула красную мантию, оставшись в чёрной школьной форме — не родной, но хотя бы не такой кричащей. Спрятала злополучный капюшон под мышку и двинулась между мальчиками, стараясь не привлекать внимания.       — Быстрее, — шепнул Аарон, пропуская её вперёд. — Если нас засекут с девчонкой в мужском крыле, Амбридж устроит показательную порку.       — Она только рада будет, — буркнул Сэм, оглядываясь.       Дверь в их комнату была приоткрыта. Аарон втолкнул Эйлин внутрь, и следом заскочили остальные.       — Замок, — скомандовал он, и Сэм щёлкнул палочкой, запирая дверь не на ключ — на заклинание, которое не откроешь снаружи. Аарон махнул рукой, накидывая звукоизоляцию.       — Теперь никто не услышит, — сказал он, падая на кровать.       Эйлин оглядела комнату. Те же кровати, те же плакаты на стенах, мётлы в углу, стопки книг, хаотично разбросанные свитки. Запах — мальчишеский, но родной.       Она села на табуретку, сложила руки на коленях и посмотрела на них троих — Аарон расслабленно развалился, Сэм сидел на своей кровати, поджав ноги, а Драко стоял у стены, скрестив руки, и смотрел на неё с непроницаемым лицом.       — Вы ведь знали о программе обмена? — спросила Эйлин, глядя на троих.       Аарон перестал теребить край одеяла. Сэм замер. Драко прищурился, чуть наклонив голову.       — О чём? — переспросил Аарон.       — Программа обмена, — терпеливо повторила Эйлин. — Талантливых учеников переводят из школы в школу. До конца учёбы. Гарри сказал, в Хогвартсе об этом говорят.       Парни переглянулись. И — молчание.       — То есть, — протянул Сэм, — этот шрамоголовый тебе сказал, что тут все в курсе, а мы первый раз слышим?       — Выходит так, — ответила Эйлин.       — Да Поттер вечно что-то выдумывает, — фыркнул Драко, но в его голосе не было привычной уверенности. Скорее, растерянность.       — А может, он просто треплется, чтобы казаться важным, — добавил Сэм, но тоже без огня.       Аарон покачал головой:       — Никто ничего не говорил. Ни Дамблдор, ни преподаватели. Даже старосты не обсуждали.       Эйлин нахмурилась. В голове зашевелились нехорошие подозрения.       — Значит, Поттер знает, а вы — нет. И Дамблдор знает. И отец, наверное. А вам — молчок. Почему?       — Потому что мы мелкие сошки, — усмехнулся Сэм. — А твой Поттер — избранный.       — Он не мой, — отрезала Эйлин.       — Ну-ну, — хмыкнул Драко, и в его глазах мелькнула привычная ехидная искра. — А письма вы друг другу посылаете? Нежности в пергаменте?       Эйлин скривилась:       — Не твоё дело, Малфой.       — А если моё?       — А если я сейчас встану и уйду, так и не рассказав, как чуть не сдохла в Дурмстранге?       — Не уйдёшь, — спокойно сказал Аарон.       — Почему это?       — Потому что мы тебя не выпустим.       — Шантаж?       — Забота, — поправил Сэм.       Эйлин вздохнула, но улыбнулась уголком губ. Села обратно.       — Ладно. Слушайте.       Она рассказала. Про дуэль, про чемпионов, про то, как её гоняли до седьмого пота. Про то, как впервые использовала «Зеркало жертвы» и чуть не разнесла дуэльный зал.       — У меня теперь шрам, — она приподняла рукав, показывая серебристый бинт. — Реагирует на эмоции. Если злюсь — вырывается магия. Раньше было отвратительно. Теперь — сносно. Но лучше не доводить.       — А если доведём? — спросил Сэм с кривой усмешкой.       — Пеняйте на себя.       Все посмеялись — коротко, без напряжения, но в глазах была настороженность.       — И этот… профессор? — Драко старался говорить небрежно, но его пальцы, перебирающие край мантии, выдали напряжение. — Который тебя тренировал?       — Альвисс, вы с ним знакомы ведь, — спокойно сказала Эйлин. — Да. Он меня тренировал. И вытащил, когда сердце остановилось.       — Прям как в сказках, — заметил Драко. — Герой-спаситель.       — Не злись, Малфой. Он просто выполнял свою работу.       — Я не злюсь.       — А уши красные.       Драко дёрнулся, потрогал мочку — и тут же отдёрнул руку, поняв, что она его просто разыгрывает.       — Ты, Снейп, — процедил он, — та ещё змея.       — Спасибо, — улыбнулась Эйлин.       Она продолжила, специально смакуя подробности: как Альвисс сидел на полу у её дивана, как приносил кофе по утрам, как учил дышать в такт сердцу. Как в последний день они прощались у ворот, и она не обернулась, а он остался стоять.       Драко молчал. Не кашлял, не ёрзал. Только желваки на скулах ходили ходуном.       — Много ты о нём рассказываешь, — заметил он наконец.       — Ты прав, — легко согласилась Эйлин. — Много. Но ты спросил — я отвечаю.       — Я не спрашивал.       — А глаза твои — спрашивали. Аарон хмыкнул, прикрывая рот кулаком.       — Ладно, — сказал он, переводя взгляд на часы. — Мы опаздываем.       Сэм ахнул, посмотрел на время. Драко чертыхнулся.       — К профессору Снейпу, — сказал Аарон, хватая мантию. — Через десять минут. Если мы не придём — он нас на месте убьёт.       — Иди — оживит, — поправил Сэм.       — Тебе-то всё равно, ты и так как труп, — парировал Аарон.       Эйлин встала, потянулась.       — Я с вами не пойду.       — Почему? — спросил Сэм. — Ты же его дочь. Он обрадуется!       — Или убьёт. Или обрадуется и потом убьёт. Не хочу рисковать.       — Трусиха, — бросил Драко, но без злости.       — Умная, — поправила Эйлин. — Идите. А я пока прогуляюсь.       Она вышла из комнаты последней, спустилась в гостиную, потом в коридор. Миновала патруль Филча — он возился с ведром и шваброй и не заметил её. Вышла во двор, обогнула замок и направилась к своей бывшей комнате.       Внутри было пусто. Саманта, видимо, ещё не вернулась, Панси тоже отсутствовала. Эйлин села на свою кровать, провела рукой по покрывалу.       Чемодан стоял открытым. Вещи были аккуратно сложены — кто-то уже подготовил для неё место. Эйлин начала разбирать, машинально перекладывая свитера и книги. И вдруг нащупала знакомый переплёт.       Книга. Та самая.       Она вытащила её, посмотрела на название — «Осколки». Альвисс Н.       Она провела пальцем по буквам, вытесненным на кожаном переплёте. Странное название. Для человека, который называл себя «временно исполняющим обязанности директора», — странное. Для человека, который умел улыбаться так, что хотелось и смеяться, и плакать, — очень странное.       Эйлин открыла первую страницу.       Повествование шло от третьего лица. Главного героя звали Александр. Способный, но вспыльчивый. Из тех, кто ломает двери, когда забывает ключи. Из тех, кому проще ударить, чем объяснить. Учился он в школе волшебства — Альвисс назвал её как-то иначе, не Дурмстранг, но очень похоже. Те же холодные стены, та же суровая дисциплина, те же взгляды исподлобья.       «Ему было пятнадцать, когда он понял, что его сила отличается от чужой. Не мощью — природой. Она не просила разрешения. Она просто была. Как дыхание, как боль, которую не замечаешь, пока не станет слишком поздно».       Эйлин отложила книгу на секунду.       «Пятнадцать», — подумала она. «Ему было пятнадцать. Как мне в Дурмстранге».       Она читала дальше.       В первых главах Александр добивался внимания девушки — Розы. Та его мягко отшивала. Но Эйлин видела: не в этом суть. Не в любви, не в романе. Суть — в его одиночестве. В том, как он пытался доказать, что он есть. Что он важен. Что его замечают.       «Она смотрела на него так, будто он был стеклом. Прозрачным. Не тем, что бьётся, а тем, сквозь которое не хотят смотреть».       «Я знаю этот взгляд», — подумала Эйлин. — «Я смотрела так на всех в Дурмстранге».       Но иногда повествование уходило в прошлое. Рассказывало, каким Александр был — до того, как свернул на ту дорожку.       «До того, как свернул не на ту дорожку, он был другим. Он не боялся улыбаться. Не прятал руки в карманы, чтобы не выдать дрожь. Не учился дышать так, чтобы никто не слышал. Он был другим. И иногда, по ночам, он пытался вспомнить того себя. И не мог».       — Свернул на ту дорожку, — прошептала Эйлин, проводя пальцем по строке.       Она знала эту дорожку. Дорожка отца. Дорожка, которую он выбрал. Дорожка, о которой она не спрашивала, потому что боялась услышать ответ.       «Его считали опасным. Взгляды — слишком острыми, движения — слишком быстрыми. Преподаватели перешёптывались за его спиной. Студенты обходили стороной. Он привык. Но привычка не лечит. Она просто делает боль привычной».       Эйлин подняла глаза от страницы. Посмотрела на замок внизу, на огни в окнах, на тёмные силуэты башен.       «Он писал о себе», — поняла она. — «О том, как его не понимали. О том, как он злился. О том, как пытался казаться сильным, когда внутри — пустота».       Она перелистнула десяток страниц. Потом ещё. Добралась до того момента, где Александр сидел в своей комнате, слушая сокурсника.       *«— Ты слышал о нём? — спросил сокурсник, понижая голос почти до шёпота. — О том, кто ищет способных? Говорят, он может дать силу. Настоящую. Ту, которая не прячется.       Александр не ответил. Только сжал пальцы на подлокотнике кресла так, что побелели костяшки. Он не хотел силу. Он хотел, чтобы его оставили в покое. Но ему почему-то казалось, что эти двое — одно и то же»*.       Эйлин захлопнула книгу.       Начало смеркаться. Ветер стал холоднее, и в воздухе запахло дождём.       — Волшебник, который ищет способных, — тихо сказала она. — Тёмный Лорд. Пожиратели. И Александр, который не хотел, но думал, что покой — это и есть сила.       Она вспомнила Альвисса. Его руки — такие же длинные пальцы, как у неё. Его глаза — когда он смотрел в окно, будто видел что-то, чего она не видит. Его голос — когда он говорил: «Я тоже был таким».       Он был на той дорожке. Или рядом с ней. Он свернул. Или его свернули. Но он выжил. И написал об этом книгу. Не для продажи, не для славы. Для себя. А потом отдал ей.       — Ты хотел, чтобы я поняла, — прошептала Эйлин. — Что ты не просто профессор. Что ты — это ты. И что я — не одна такая.       Она спрятала книгу в карман, встала с камня, отряхнула мантию. Пора было идти. Устраивать сюрприз отцу. Тому, кто тоже свернул на ту дорожку, но нашёл в себе силы вернуться.       — Ладно, — сказала она ветру. — Дочитаю позже. А сейчас — папа.       Она шагнула вниз, к замку, к огням, к той самой двери, за которой её ждал Северус Снейп. И в груди было тепло — не от книги, не от воспоминаний. Оттого, что она наконец-то знала: она не одна. И Альвисс — не один. И, может быть, когда-нибудь она сможет сказать ему спасибо. Не за книгу. За то, что он был рядом. Когда никто не был.       Она бежала по коридору, петляя, как заяц, стараясь не попасться снова шайке Долорес. Если та увидит её во второй раз за день — кажется, не поздоровится. И не только Эйлин. Интересно будет увидеть лицо отца, когда её вызовут на допрос. «Привет, папочка, я только вернулась домой и снова попала в задницу. Ну не чудесно ли?»       Мысль была забавной, но такого поворота особо не хотелось, поэтому пришлось идти аккуратно.       Она снова натянула капюшон на лицо, прячась от случайных взглядов. Красная мантия — не лучший способ слиться с толпой, но альтернативы не было. Свою старую, слизеринскую, она оставила в комнате. А в этой — хоть и дурацкой, но зато тёплой.       Впереди, по широкому коридору, шла большая компания. Эйлин замедлила шаг, нахмурилась, присмотрелась. Гриффиндорцы, когтевранцы, пара пуффендуйцев. И один знакомый силуэт впереди всех — растрёпанные волосы, круглая оправа очков.       Гарри Поттер. Чёрт.       Она шла далеко, пока они сворачивали за угол. И в этот момент, когда они поравнялись, Эйлин, сама не зная зачем, сняла капюшон. На секунду. Только чтобы убедиться, что он её видит. Он не остановился — и слава Мерлину, не нужно было лишнего внимания. Но его взгляд… Гарри смотрел ошарашенно. С огромной, почти детской улыбкой, которая делала его лицо совсем не похожим на лицо Избранного. «У тебя получилось», — читалось в его глазах. «Ты здесь».       Эйлин помахала ему рукой — коротко, нервно, и тут же улыбнулась в ответ. Во все тридцать два, чувствуя, как щёки заливает жаром. Потом натянула капюшон обратно и свернула в боковой проход, оставляя компанию позади.       Нужно было спешить. Лучше добраться до отца, чем он узнает о её возвращении от половины школы. А судя по тому, с какой скоростью распространяются слухи в Хогвартсе, это случится с минуты на минуту.       Подземелья встретили её темнотой и холодом.       Знакомая дверь. Знакомый запах. Эйлин остановилась перед кабинетом отца, прижала ладонь к груди, чувствуя, как колотится сердце.       — Почему это так сложно? — прошептала она, глядя на дверную ручку.       Она сделала глубокий вдох. Раз, два, три.       И постучала.       Стук прогремел по пустому коридору громче, чем она ожидала. Сердце подскочило к горлу.       Из-за двери послышалось:       — Кто?       Эйлин молчала. Не отвечала. Вместо этого толкнула дверь, но та не поддалась — заперто. Тогда она услышала шаги. Неторопливые, тяжёлые, как всегда.       Скрип двери.       И вот он перед ней.       Северус Снейп стоял на пороге, ссутулившись, в своей обычной чёрной мантии, с лицом, которое за долю секунды сменило десяток выражений — растерянность, неверие, гнев, страх, облегчение. Но все они смешались в одну ледяную, непроницаемую маску. Только глаза. В его глазах она читала всё. И этот взгляд был тяжелее любого заклинания.       Он смотрел на неё так, будто видел призрак. Будто не верил.       Эйлин заставила себя улыбнуться. Криво, нервно, но искренне.       — Привет, папочка, — сказала она. — Правда ли не чудо? Я снова здесь.       Северус скривился. Его лицо дёрнулось — то ли усмешка, то ли гримаса боли. Он обыгрывал все эмоции, которые мог выразить, и не мог выбрать ни одной. Стиснул челюсть. Сжал пальцы на дверном косяке. Потом медленно, очень медленно, отступил на шаг.       — Входи, — сказал он. Голос был сухим, как песок. — И закрой дверь.